Главная » Книги

Гейнце Николай Эдуардович - Самозванец

Гейнце Николай Эдуардович - Самозванец



  

Н. Э. Гейнце

Самозванец

  
   Гейнце Н. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 6: Герой конца века: Роман. Самозванец: Роман.
   M., "TEPPA", 1994.
  

Часть первая

ПО ТЮРЬМАМ

I

ТАИНСТВЕННЫЙ ПАССАЖИР

  
   Стояло чудное утро половины мая 1887 года. В торговой гавани "южной Пальмиры" - Одессе - шла лихорадочная деятельность и господствовало необычное оживление: грузили и разгружали суда. Множество всевозможных форм пароходов, в металлической обшивке которых играло яркое смеющееся солнце, из труб там и сям поднимался легкий дымок к безоблачному небу, стояло правильными рядами на зеркальной поверхности Черного моря.
   Самая людская работа, шедшая в гавани, вносила какую-то бросающуюся в глаза дисгармонию в поэтическую картину. Потные, почерневшие от угольного дыма и загара лица рабочих, их сгорбленные под тяжестью нош спины, грубые резкие окрики, разносившиеся в прозрачном, как мечта, воздухе - все говорило о хлебе и нужде, о грубости среди этих роскошных красот природы, под этим нежно голубым небом.
   В гавань только что вошел пароход "Корнилов", совершавший прямые рейсы между Константинополем и Одессой, и остановился в ряду других пароходов.
   На пароходе поднялась та суматоха, которая всегда сопровождает прибытие судна на конечную пристань. Пассажиры, которых было на этот раз очень много, собирали свои пожитки или же просто бесцельно слонялись взад и вперед, чтобы укоротить время до выпуска на землю, время, которое должно пройти в исполнении портовых формальностей.
   Но кроме этого интереса, обычного для всех заграничных путешественников, пассажиры "Корнилова" были заинтересованы присутствием на их пароходе "невольного путешественника" в лице красивого, статного, атлетически сложенного и щегольски одетого пассажира, ехавшего из Константинополя в сопровождении каваса русского консульства - смуглого арнаута с ястребиным носом и необычайно длинными черными усами.
   Пассажир занимал отдельную каюту, редко выходил на палубу, а если и появлялся там, то был молчалив и сосредоточен и никому из остальных пассажиров не пришлось с ним заговорить, если не считать нескольких пророненных им слов с некоторыми из его товарищей по путешествию.
   Таинственный путешественник несколько более других говорил с капитаном парохода, но последний тоже не был из людей особенно общительных.
   Говорили, что это русский, выдававший себя за границей за потомка Бурбонов и в этом качестве объявивший себя претендентом на болгарский престол, остававшийся вакантным после случившегося недавно не совсем добровольного отъезда из Болгарии принца Александра Баттенбергского.
   Вопрос о том, действительно ли "красавчик" был русский или принятый за такового только по ошибке решен окончательно не был; мнения пассажиров разделились: дамы были на стороне признания его чистокровным французом, понятие о котором в дамском уме соединяется с идеалом галантного, мужественного, сильного телом и духом красавца, а к такому идеалу, по мнению пароходных дам, подходил "таинственный пассажир".
   Беглый, совершенно чистый французский язык, которым говорил "красавчик", хотя при случае изъяснявшийся очень хорошо по-русски, подтверждал в глазах дам их мнение.
   - Просто наши русские власти опростоволосились, - легкомысленно щебетали дочери Евы. - Везут бедного иностранца неведомо куда, а потом начнут перед ним же расшаркиваться и извиняться.
   - Посмотрите, с каким величественным, молчаливым спокойствием переносит он свою тяжелую долю. Взглянуть на него, н не останется сомнения, что в его жилах течет королевская кровь. Разве что понимают в этом наши мужчины?
   "Непонимающие" мужчины были другого мнения, они стоялв на почве законности и не допускали ошибки в таком важном учреждении, как русское посольство в Константинополе.
   - Должно быть, тонкая штука этот молодчик. Держит себя как настоящий принц крови. Чай, просто русский прогоревший барин, лопотать по-французскому сызмальства научили, а в науках не превзошел, да и на службе не годился. Дай-де заделаюсь принцем... и заделался.
   Так с иронией относился к "невольному путешественнику" непрекрасный пол, но надо сознаться, что в этом отношении играло роль и ревнивое чувство, пробужденное слишком красноречивыми взглядами их жен, сестер и дочерей, бросаемыми на "красавчика".
   - Куда-то теперь его повезут, бедняжку? - вздыхали дамы, когда пароход "Корнилов" уже стоял в гавани.
   - Посадят молодчика за решетку! - злорадствовали мужчины.
   Первой на пароходе появилась карантинная стража, которая, удостоверившись в благополучном санитарном состоянии на "Корнилове", дала надлежащее разрешение причаливать и высаживать пассажиров.
   Пароход причалил к пристани, но выпуска еще не последовало. Предстоял еще жандармско-полицейский контроль.
   Вскоре на пароход прибыл жандармский капитан с десятью нижними чинами и приступил к ревизии паспортов.
   Эта процедура вследствие большого количества прибывших пассажиров продолжалась около двух часов, и до ее окончания никого с парохода не выпускали.
   Ревизия паспортов происходила в кают-компании парохода, обращенной в канцелярию.
   Пассажиры толпились в ней, и, несмотря на то, что каждый из них думал о скорейшем наступлении момента выпуска, взоры их все же от жандармов невольно переносились на сидевшего в углу кают-компании "таинственного пассажира", казалось, безучастно относившегося ко всему вокруг него происходящему.
   Вдруг в толпе пассажиров пронесся шепот.
   - Его превосходительство прибыл, его превосходительство!
   Жандармский капитан и нижние чины подтянулись. Капитан парохода бросился встречать одесского градоначальника, явившегося самолично на пароход.
   - Это за ним! - вздыхали дамы.
   - Должно, важная птица этот молодчик! - умозаключали мужчины.
   Адмирал Зеленый вошел в сопровождении одесского полицмейстера и начальника порта.
   - Где Савин? - задал он вопрос встретившему его капитану парохода.
   Не успел капитан ответить, как таинственный пассажир встал и, медленно пробравшись сквозь толпу, подошел к адмиралу.
   - Вы спрашиваете обо мне, ваше превосходительство?
   - Это вы Савин?.. - спросил градоначальник, оглядывая его с головы до ног.
   - Нет, я не Савин, а граф де Тулуз Лотрек, но по ошибке русского консула в Константинополе арестован и препровожден сюда под этим не принадлежащим мне именем, почему считаю нужным заявить об этом вашему превосходительству, прося рассмотреть идущие со мной документы, а по рассмотрении их меня освободить.
   - Так значит вы отрицаете ваше тождество с корнетом Савиным и требуете вашего освобождения?
   По губам адмирала проскользнула ироническая улыбка.
   - Я требую только справедливости.
   - Справедливости!.. Может быть... Справедливость - хорошее слово. Но ее окажут вам другие. Я на это не уполномочен. Я должен поступить с вами, как мне поручено из Петербурга и пока принужден отправить вас в тюрьму.
   Ни один мускул не дрогнул на красивом лице "таинственного пассажира". Он молча, с достоинством поклонился.
   - Полковник, - обратился адмирал Зеленый к стоявшему рядом с ним полициймейстеру, - отвезите сейчас же под усиленным конвоем "его сиятельство" в тюремный замок и поступайте с ним, как я уже вам говорил.
   Градоначальник особенно подчеркнул титул "пассажира", а затем, повернувшись, стал разговаривать с жандармским капитаном.
   - Поедемте, - обратился к "таинственному пассажиру" вполголоса полициймейстер, - я уже приказал ваши вещи снести в карету.
   Пассажир спокойной, уверенной походкой, с гордо поднятой головой последовал за полицейским офицером.
   При выходе с пристани его усадили с двумя околодочными надзирателями в карету, по бокам которой ехали два полицейских верхами; полициймейстер же ехал впереди на своей паре.
   Этот торжественный поезд, везший, если верить рассказам пассажиров парохода, "недавнего претендента на болгарский престол", проследовал через всю Одессу на Куликово поле, где, невдалеке от вокзала железной дороги, высились мрачные стены одесского тюремного замка.
   Железные ворота замка открылись и поезд скрылся в них.
  

II

СОРВАЛОСЬ!

  
  
   Сдав арестанта смотрителю замка, полициймейстер уехал, а нового тюремного обитателя тотчас же отвели в секретную одиночную камеру, в отделение тюрьмы, предназначенное для политических преступников.
   Это была тюрьма в тюрьме, которой специально заведовал старший помощник смотрителя, а обязанность надзирателей исполнялась жандармами.
   Помещалось это отделение в самом конце тюремного двора и представляло из себя отдельный одноэтажный корпус, в котором было до двадцати одиночных камер.
   В одну из них и заперли "претендента".
   Мертвая тишина царила в этом тюремном каземате, и кроме двух жандармских унтер-офицеров, сменяющихся каждые шесть часов, заключенный не видал никого первые два дня.
   Наконец на третий день к нему явился помощник смотрителя.
   - Почему меня держат тут в отделении политических? - спросил его арестант. - Кажется, я ни в каких политических, преступлениях не обвиняюсь?
   - Не знаю, - отвечал помощник смотрителя, - таково распоряжение градоначальника.
   - На каком же основании вы меня содержите? По чьему постановлению?
   - Никакого постановления на ваше содержание у нас нет, а держим вас потому, что вас привез полициймейстер с приказом содержать вас в политическом отделении со всевозможной строгостью.
   - Но это совершенно противозаконно, мне кажется, что с введением судебных уставов никто не может быть арестован без надлежащего постановления о том, исходящего от судебной власти, так что содержание мое в тюрьме я считаю совершенно противозаконным.
   - Уж, право, не знаю, - заметил помощник смотрителя, - если вы недовольны и признаете себя неправильно арестованным, жалуйтесь прокурору.
   - Конечно, мне ничего не остается делать, как обратиться за защитой к прокурору, а потому и прошу вас дать мне бумаги и письменные принадлежности для написания этой жалобы.
   В тот же вечер арестованный написал прошение прокурору одесского окружного суда, в котором изложил всю неправильность его ареста в Константинополе и содержания в тюрьме и просил его, сделав дознание, освободить его из-под стражи.
   После подачи этого прошения прошло с неделю, и заключенный уже терял всякую надежду на какой-нибудь результат, как в одно прекрасное - если в тюрьме может быть что-нибудь прекрасное - утро дверь его камеры отворилась, и к нему вошел помощник смотрителя с каким-то господином, одетым в штатское платье.
   Заключенный встал с железной кровати, на которой лежал.
   - Я прокурор здешнего окружного суда, - отрекомендовался вошедший с помощником смотрителя. - Прошение ваше я получил и счел своим долгом повидать вас. Вы находите ваше содержание под стражей незаконным?
   - Совершенно верно, господин прокурор, меня содержат здесь по какому-то произволу административных властей, и я прошу вашего заступничества.
   - Но вас принимают за некоего Савина, который разыскивается петербургским и калужским судами. Значит, на арест этого лица существует постановление судебных властей.
   - Прекрасно, господин прокурор, на арест Савина, может быть, и есть законное основание, но отнюдь не на содержание под стражей графа де Тулуза Лотрек, а я именно и есть то самое лицо, каким себя именую.
   - Чем вы докажете, что вы граф де Тулуз Лотрек, а не Савин? Можете ли вы указать на лиц, могущих это удостоверить?
   - Здесь, в Одессе, я, никого не знаю, но в других местах, конечно, найдется масса лиц, знающих меня.
   - Так укажите на этих лиц и места их жительства, а я распоряжусь вас немедленно отправить для удостоверения вашей личности.
   - Мне кажется, что это совершенно лишнее, когда у меня естй все необходимые бумаги и формальный паспорт, удостоверяющие кто я такой, и если желают проверить подлинность этих документов, то достаточно, мне думается, телеграфировать тем официальным лицам, которые их выдали, начиная с русского консула в Триесте господина Малейна, который меня лично знает и подтвердит не только подлинность выданного им мне паспорта, но и опишет мои приметы, что докажет, что я именно то лицо, за которое себя выдаю.
   - Видите ли, граф, написать, даже телеграфировать консулу в Триест я могу, но это не приведет ни к чему. Что бы ни ответил мне консул, я не в праве вас освободить, так как вы арестованы не судебными властями одесского округа, а препровождаетесь только через Одессу в Петербург. Значит и освобождение ваше зависит от петербургских властей, предписавших арестовать вас в Константинополе. Если вы не Савин, то вас по прибытии в Петербург немедленно освободят, а поэтому мой вам совет, просить о скорейшем вашем туда отправлении.
   После этого визита прокурора, лопнула последняя надежда Николая Герасимовича Савина - это был действительно он - на освобождение, и ему оставалось терпеливо ждать отправки далее.
   День этой отправки наконец настал.
   До самой последней минуты от Николая Герасимовича ее почему-то держали в секрете. Он не знал, когда и каким образом его отправят, и на все его вопросы по этому поводу ему отвечали незнанием.
   Какая была цель тюремного начальства скрывать от него это - неизвестно, но ему сказали, что он отправляется с отходящим этапом только за полчаса до его отправления.
   Это было в последних числах мая. Савин уже спал, так как было около десяти часов вечера. Вдруг дверь его камеры отворилась, и к нему вошел помощник смотрителя.
   - Вставайте, граф, и забирайте ваши веши, сейчас вы отправляетесь.
   - С кем, каким образом? - спросил его Николай Герасимович, протирая заспанные глаза.
   - Этапным порядком, с партией, отправляющейся в Киев.
   Уложив наскоро все имевшиеся при нем вещи в маленький ручной чемодан, Савин отправился в контору.
   Прд воротами, по лестнице, ведущей в контору, и в самой конторе толпилось человек до ста арестантов в длинных серых халатах, с узлами и мешками в руках и у ног.
   Некоторые из них были в кандалах и с бритыми наполовину головами.
   Николай Герасимович впервые видел вблизи такую массу арестантов, и на него произвело это зрелище крайне тяжелое впечатление.
   В конторе, освещенной двумя керосиновыми лампами, толпились арестанты и солдаты.
   За длинным столом сидели начальник тюрьмы, конвойный офицер, принимающий партию, и писарь.
   Перед ними лежала кипа бумаг - статейных списков, по которым они вызывали арестантов.
   Каждый арестант по вызову подходил к столу, где имя его и назначение, куда он следовал, проверялось по статейному списку, а затем унтер-офицер брал арестанта и, передавая его тут же стоявшему ефрейтору, кричал:
   - Обыскать и наручники!
   После этого несколько человек солдат тщательно обыскивали каждого переданного им арестанта, осматривали его вещи и затем накладывали на людей попарно наручники, так что правая рука одного была связана с левой рукой другого.
   От этой последней меры освобождались все принадлежащие к привилегированному сословию, нижние чины, женщины и кандальщики.
   На остальных же всех без исключения и разбора, независимо от того, за что и про что они арестованы и к какой категории принадлежат, то есть пересыльные или подследственные, надевались наручники.
   Сидя в темном углу конторы, Николай Герасимович с немым ужасом глядел на эту тягостную картину, ожидая своей очереди.
   Когда наконец партия была принята и все арестанты вышли из конторы, к нему подошел смотритель с конвойным офицером.
   - Вас также надо принять, - сказал ему последний, - покажите мне ваши вещи.
   Савин открыл ему свой чемоданчик.
   - У вас ничего тут нет запрещенного?
   - Кажется, ничего такого нет, но я не знаю, что вы называете запрещенным?
   - Ножей, орудий, карт, водки, - сказал, улыбаясь, конвойный офицер.
   - Нет, ничего подобного у меня нет.
   - Записать: гвардии корнет Николай Савин, в Петербург, в своем платье, - сказал штабс-капитан писарю. - Мне поручено, - обратился он снова к Николаю Герасимовичу, - иметь строжайший надзор за вами, о чем я считаю долгом вас предупредить. Надеюсь, что вы как офицер, поймете меня и не заставите меня брать против вас какие-либо меры, которые были бы неприятны как для вас, так и для меня. Я вполне сознаю, что для вас такое положение крайне тяжело, но что же делать, надо подчиняться. С моей стороны я все сделаю, что от меня зависит, чтобы облегчить ваше положение, но прошу вас подчиняться уставным правилам.
   С этими словами он пригласил Савина выйти из конторы и вышел вслед за ним сам в сопровождении смотрителя.
   Партия была уже выстроена во дворе тюрьмы, тускло освещенном двумя фонарями.
   - Шашки вон, шагом марш! - скомандовал штабс-капитан.
   Ворота растворились, и партия, звеня кандалами в ночной тишине, под темно-синим небом южной ночи, двинулась по направлению к вокзалу, находившемуся в нескольких шагах от тюрьмы.
  

III

В АРЕСТАНТСКОМ ВАГОНЕ

  
   Когда партия прибыла на вокзал, арестантские вагоны были уже поданы и арестантов немедленно рассадили по ним.
   Для Николая Герасимовича Савина, по приказанию конвойного офицера, отвели отдельную лавку в вагоне, где помещалось офицерское отделение.
   Арестантские вагоны своим устройством ничем не отличаются от обыкновенных вагонов третьего класса, и одни только железные решетки в окнах, да часовые, стоящие у дверей, показывают их назначение.
   Товаро-пассажирский поезд, с которым отправлялась партия, уходил из Одессы в двенадцать часов ночи, так что ждать на станции пришлось около часу.
   Этим временем воспользовались арестанты, чтобы достать кипятку и купить съестные припасы, после чего началось чаепитие.
   В этом солдатики конвойной команды очень услужливы и не отказывают арестантам ходить на вокзал за покупками и кипятком.
   Вообще русский солдат, несмотря на суровую, грубую внешность, имеет доброе сердце, и оно-то во многом облегчает участь тех несчастных, которые бывают ему вверены.
   По размещении арестантов по вагонам, солдатики обращались с ними уже более гуманно: сняли наручники, услуживали чем могли и разговаривали без всякого принуждения, не изображая из себя начальства.
   За чаепитием начались разговоры, рассказы, кто куда следует.
   В вагоне, в котором находился Савин, помещались большей частью пересыльные арестанты.
   Арестанты разделяются на категории: каторжных, бродяг, ссыльных и пересыльных.
   К последней принадлежат все лица, пересылаемые по требованию судебных и административных властей, беспаспортные, а также приговоренные уже к наказанию и отсылаемые к месту заключения в тюрьмы или арестантские роты.
   Как только поезд тронулся, в вагоне все преобразилось.
   Сидевшие до тех пор чинно арестанты поснимали с себя ужасные серые с бубновыми тузами халаты, растворили окна и стали весело и шумно разговаривать между собой.
   Вот затянули песню, которую подхватили и солдатики.
   Появился табак, водка, пронесенные украдкой и продаваемые арестантам по повышенным ценам. Так, восьмушка махорки, стоящая в продаже три копейки, продавалась по двугривенному, и полбутылки водки - шестьдесят копеек.
   Конечно, этой контрабандой могли воспользоваться только имущие арестанты, большинству же приходилось с завистью смотреть на этих счастливцев.
   Кроме запрещенной торговли водкой и табаком, солдаты вели также торг и съестными припасами по ценам доступным для арестантов.
   У них был большой запас бубликов, сельдей, вареной печенки и печеных яиц.
   На этой торговле они наживали самые пустяки, только, как они выражались, "на табачишко".
   Все это Николай Герасимович узнал от подсевшего к нему во время пути унтер-офицера.
   Это был разбитной малый, земляк Савина - калужанин.
   - Посудите сами, - говорил он, - как нам не промышлять с арестантами. Без этого мы бы без табаку и чаю насиделись, не говоря о том, что вечно и так бываем впроголодь. Чего купишь на шестнадцать копеек.
   - Ну, а начальство как на это смотрит?
   - Что начальство! Оно хотя и знает, да молчит, покуда все идет исправно... Есть у нас один офицер построже, ну, когда едем с ним, немного опасаемся насчет водки, про прочие продукты и он ничего не говорит... При этом же офицере, что теперь ведет партию, что хошь тащи, только чтобы было всегда все исправно, да по прибытии на место в Киев, Одессу или Брест, чтобы ничего не было заметно, а в пути дебоширь сколько хочешь... Он сам тоже мухобой-то порядочный... Клюнет, да и спит всю дорогу... За его простоту не только мы, но и арестанты его ужас как любят.
   - А вам часто приходится ездить с партиями?
   - Да, почитай, мы все в разъездах... У нашей киевской конвойной команды три тракта: на Москву, на Одессу, да на Брест. Свезем партию в один конец, а на следующий день принимаем обратно на Киев; ну, в Киеве дня два или три отдыхаем, а затем снова в отправку.
   - А всегда у вас такие большие этапы, как сегодня?
   - Какой же это этап, сто двадцать человек! Бывают этапы в триста, четыреста арестантов, так что смен не хватает на посты к вагонам, и приходится солдатикам стоять бессменно всю дорогу на посту. Тяжелая наша служба! - вздохнул унтер-офицер.
   - Почему же вся эта служба лежит на киевской команде, а не на одесской, брестской и других?
   - В Одессе конвойной команды совсем нет, ну, а брестская и московская имеют свои тракты. Брестская в нашу сторону и не ходит, она препровождает на Вильну и Белосток; московская же сдает нам этапы в Курске и принимает от нас этапы там же. Вот поедете дальше на Москву, так увидите.
   - Значит и в Курске бывает пересадка?
   - Нет, там мы сдаем прямо с вагонами, в Киеве же бывает отдых, и вам придется три дня дожидаться московского этапа.
   - Из Киева, значит, мы с вами опять поедем до Курска?
   - Да, с нашей же командой, но не с нами. Мы с теперешним офицером поедем днем раньше вас в Брест, а вы отправитесь с другим нашим же офицером, капитаном Ивановым.
   Болтая таким образом, Николай Герасимович напился с унтер-офицером чаю и закусил, угостив его настоящими турецкими папиросами, имевшимися у него из Константинополя.
   Куренье ему было разрешено, как в одесской тюрьме, так и конвойным офицером, и у него, к счастью, еще был запас прекрасных египетских папирос.
   Именно, к счастью, потому что не будь их, Савину нечего было бы курить, так как денег при нем почти никаких не было.
   При аресте его в Константинополе, у него были отобраны все документы, ценные вещи и деньги и все это было опечатано и отправлено в Петербург.
   Когда же перед отъездом он стал просить консула Логовского дать ему денег на дорогу, тот ответил:
   - Вам деньги ни к чему, повезут вас на казенный счет и вам все будет, об этом уже сделано распоряжение.
   Действительно, распоряжение было сделано.
   С Савина за перевозку денег не спрашивали, но отправили по этапу, выдавая ему на харчи "дворянский порцион", то есть пятнадцать копеек в день.
   В консульстве, однако, отбирая у него деньги, оставили ему мелочь, бывшую в жилетном кармане.
   Этой мелочи было: три меджидие и несколько пиастров, которые Николай Герасимович и разменял у буфетчика на "Корнилове", за что получил семь рублей двадцать копеек.
   На эти деньги он мог купить себе в Одессе чаю, сахару, жестяной арестантский чайник и стакан, да пользовался улучшенной пищей во время его двухнедельного пребывания в одесской тюрьмй прибавляя к получаемому им порциону по пятнадцати копеек день.
   Эти расходы истощили и без того тощий его капиталец, так, что при отправке его из одесской тюрьмы Савину выдали на руки только всего рубль двадцать копеек его собственных денег, да на три дня впредь порциону - сорок пять копеек.
   Вот все, что было у него в кармане при отправлении его этапом в дальний путь.
   Понятно, что он не мог роскошничать, а должен был удовольствоваться покупкою яиц и бубликов у солдат, запивая дешевеньким чайком вприкуску.
  

IV

ГАЗЕТНЫЙ ФЕЛЬЕТОН

  
   В том же вагоне, где находился Николай Герасимович, ехал еще один арестант из привилегированных, некий дворянин Лизаро, с которым Савин вскоре познакомился.
   Сначала он не обратил на него внимания, так как Лизаро был одет в арестантский халат, но когда он снял с себя его и оказался в весьма потертом пиджаке, то этот туалет, редкий между арестантами из простых, бросился в глаза Николаю Герасимовичу, и он спросил унтер-офицера, указывая на арестанта в пиджаке:
   - Кто это такой?
   - А это дворянин Лизаро, тот, знаете, который на семи женах женат.
   - Как на семи женат?
   - Да вы разве не читали в ведомостях? Его уже судили в трех местах за это, а теперь везут еще в остальные места судить.
   Конечно, такие слова унтер-офицера заинтересовали Николая Герасимовича, и он познакомился с этим семиженцем.
   Лизаро был еще молодой человек лет двадцати пяти, брюнет небольшого роста, худой, с красивым, но крайне изможденным лицом.
   Одет он был, как уже сказано, в очень поношенное платье, но и в этом костюме держался очень прилично: видно было, что он когда-то принадлежал к хорошему кругу.
   - А я уже давно собирался к вам подойти, господин Савин, - сказал он Николаю Герасимовичу, когда тот обратился к нему с каким-то незначительным вопросом, - но совестился и боялся вас обеспокоить. В одесском замке многие вами интересовались, да уж держали вас там больно строго.
   - Почему же мною интересовались?
   - Да как же не интересоваться вами... Уж слишком много писали об вас в газетах за последнее время.
   - Что же писали?
   - Чего только не писали! И молодец же вы, господин Савин, Стамбулова и того провели!
   - Так здорово меня прохватывали в газетах?
   - В некоторых, не скрою, вас порядочно-таки продернули, но зато в других восхваляли и жалели, что вам не дали достигнуть задуманного. Немного еще, и вы были бы болгарским князем. Жаль, что сорвалось! Да вот у меня есть "Новороссийский телеграф", в котором говорится о вас.
   Лизаро вынул из кармана засаленный номер газеты и подал его Николаю Герасимовичу.
   - Тут, в фельетоне... - указал он, когда Савин развернул газету.
   Николай Герасимович, давно не читавший русских газет, впился с жадностью в печатные строки.
   "Еще одно последнее сказанье, - писал фельетонист, - и летопись окончена моя, но это последнее сказанье стоит всех предыдущих вместе, и вот почему я оставил его "pour la bonne bouche" - как говорят французы. Чтобы быть знаменитостью, надо чем-нибудь выделиться из массы, умом ли, красноречием ли, хотя бы даже особо длинной фамилией, как был знаменит этим один благородный гидальго, которого звали Лаперузо-Суза-Танти-Кванти-Аликванти-Конте-Понте-Делеспонте-Вериго-дель-Компостельо. Но герой моего рассказа не отличается этим, он не обладал такой звучной и неудобно натощак произносимой фамилией, его зовут коротко и ясно - корнет Савин.
   И вот этого-то Савина, имеющего какие-то счеты с нашими судебными властями и бежавшего несколько месяцев тому назад в Варшаве при транспортировании его из Бельгии в Петербург, вдруг мысль великая осенила и графом де Тулуз Лотреком назвала. Достав себе надлежащий паспорт, денег и окруженный целой свитой, новый представитель старинного рода месяц спустя вынырнул в Софии. Прибыл он туда не как турист-парижанин, а как капиталист, представитель крупных парижских банкирских фирм с предложением дать болгарским воротилам - excusez du peu - двадцать миллионов. Такое неожиданное предложение со стороны блестящего графа, конечно, пленило сердца сидящих без гроша Стамбулова и его банды. За графом ухаживали, не зная как и чем его чествовать. Умный, обходительный, он сумел вскоре расположить всех к себе, а главное, подружился со Стамбуловым настолько, что тот души в нем не чаял. Дружба эта скрепилась еще более после крестин родившейся у Стамбулова дочки, восприемником которой был, конечно, не кто иной, как "блестящий граф".
   Вскоре после этих крестин Стамбулов обратился к своему высокопоставленному куму с предложением - с каким вы думаете? - быть кандидатом на болгарский престол. Неожиданное, но крайне лестное предложение было, конечно, принято, и воображаемый французский граф де Тулуз Лотрек - arias Савин - уехал в Константинополь, чтобы хлопотать и заручиться симпатиями великого визиря и влиятельных лиц, близко стоящих к будущему его сюзерену-падишаху.
   Там, в Константинополе, продолжая разыгрывать роль французского миллионера, он сумел втереться к французскому послу графу де Монтебелло и настолько расположить его к себе, что тот ввел его в высшее дипломатическое общество и представил не только великому визирю, но и самому султану.
   В это время Стамбулов орудовал в Болгарии: интриги, обещания, угрозы и даже знаменитые угревые шкуры подготовляли тырновское народное собрание, на котором, в силу берлинского трактата, должен быть избираем болгарский князь волею народа.
   Но по воле судеб и неожиданного случая сиятельный граф был узнан, и кем же?
   Далеко не сиятельным человеком, своим бывшим куафером из Москвы. Эта неожиданная встреча нанесла страшный удар и разбила не только блестящие планы сиятельного претендента, но и судьбу Болгарии. Графа, по требованию русского посольства, арестовали и увезли с надлежащим почетом в Россию. И теперь вместо того, чтобы восседать в княжеском замке на болгарском престоле, "его высочество" находится хотя и в замке, но далеко не княжеском, а в здешнем тюремном, под замком, в ожидании отправки в Петербург. История, как видите, интересная и выходящая из ряда обыкновенных приключений, а потому наделавшая немало шуму.
   Все газетные хроники переполнены самыми разнообразными комментариями в отношении этого политического Хлестакова, а потому и не могу не высказать своего мнения. Хотя корнет Савин и Хлестаков, но Хлестаков, бесспорно, гениальный, и жаль, что ему не дали доделать задуманного, так как, во всяком случае, русские интересы на Балканском полуострове не пострадали от этого, а могли бы даже выиграть. Жаль, очень жаль, что Хлестаков-Савин не достиг своего рискованного, но гениального плана. Это бесспорно авантюрист, но авантюрист-гений".
   Николай Герасимович кончил читать с самодовольной улыбкой.
   - Ну что, каково? - спросил Лизаро.
   - Наврал с три короба... - небрежно заметил Савин.
   - Но вот, кто в дураках, так в дураках, этот ваш кум Стамбулов, - смеясь, продолжал Лизаро. - Как это он так опростоволосился? А, говорят, такой умный и хитрый человек.
   - Да здесь ум не причина, разве он мог предполагать, что я не то лицо, за которое я себя выдаю, раз я был ему представлен французским консулом.
   - Ну а документы ваши, паспорт были у вас подложные?
   - Нет, подлинные...
   Лизаро с недоумением вытаращил глаза.
   - Подлинные... Как же это? - с недоумением спросил он.
   - Как бывают подлинные... Очень просто! - уклончиво отвечал Николай Герасимович.
  

V

СЕМИЖЕНЕЦ

  
   - Да, ваши дела не опасны, не то что мои. Я вот человек отпетый... - заметил со вздохом Лизаро.
   - Вы уже осуждены?
   - Да, уже тремя судами приговорен и еду судиться еще в четырех.
   - Все по однородным делам?
   - Почти так, шесть обвинений в многоженстве и одно в мошенничестве.
   - Это очень интересно, расскажите, пожалуйста, - заметил Николай Герасимович.
   - С удовольствием. Дайте только я распрощусь с одним товарищем, он выходит здесь скоро, на станции Бирзула.
   С этими словами Лизаро ушел в другой конец вагона, где ои сидел с худым, высоким, уже пожилым арестантом.
   Поезд вскоре, действительно, стал уменьшать ход, подходя к станции.
   Как только поезд после двадцатиминутной остановки на станции Бирзула тронулся в путь, к Савину снова подошел Лизаро и, садясь рядом, весело сказал:
   - Ну, вот и я являюсь к вам со своим рассказом.
   Николай Герасимович весь обратился в слух.
   - Уроженец я Волынской губернии, - так начал свой рассказа Лизаро. - Родители мои были небогатые помещики. Сначала я воспитывался в Киеве, в гимназии, а потом поступил в мореходную школу в Николаеве. Окончив там курс с правом на штурмана, я около года прослужил в обществе пароходства и торговли, но затем, женившись на двадцать первом году на одной очень хорошенькой барышне в Одессе, я бросил морскую службу и поступил бухгалтером в одну частную контору. Сначала мы жили очень счастливо, но вскоре пошли у нас частые ссоры.
   Жена моя была страшная кокетка, а я ревновал ее, и кончилось все это тем, что в один прекрасный день она уехала из Одессы с ухаживающим за нею гусарским офицером. Такая неудача в семейной жизни страшно подействовала на мою слабую, нравственно не окрепшую натуру. Я с горя запил, стал кутить, вследствие чего потерял службу. Пьянство, разгул и та среда, в которой я очутился, удручающе подействовали на меня и довели до совершеннейшего разорения и полнейшего нравственного падения. Мелкие обманы, шантажи и нечистая игра в карты служили мне единственными ресурсами к жизни в продолжение года.
   В это время умер мой отец, и мне осталось после него небольшое именьице в Кременном уезде Волынской губернии. Эта смерть отца и отъезд мой из Одессы меня немного отрезвили. Я понял, что возвращаться мне в Одессу и в ту среду, в которой я погряз, не следует, так что по ликвидации моих дел и продажи имения доставшегося мне от отца, я уехал жить в Киев. Но в Киеве вместо того, чтобы остепениться и начать новую жизнь, я снова предался кутежам и разгулу, так что отцовского наследства хватило мне не на долго.
   Вот в это-то время, когда я проживал последние деньги, познакомился с одним семейством, некими Курносовыми. Это был старуха-мать с двумя зрелыми дочерьми. Они приехали в Киев из Полтавской губернии, где у них было имение, искать женихов. Провинциалки-хохотушки, прожившие всю свою жизнь в глухой Малороссии, наивно рассказывали всем, кто только хотел их слушать, о цели своего приезда и заманивали к себе молодых людей. Таким образом попал к ним и я. После двух-трех визитов к ним, я узнал, что за каждой дочкой давалось приданого двадцать пять тысяч наличными деньгами, да в будущем имении в тысячу десятин земли.
   Лизаро остановился, перевел дух и с наслаждением закурил предложенную ему Савиным египетскую папиросу.
   - Сначала мне и на ум не приходило жениться, будучи женатым. Бывал же я у них просто так, от нечего делать, и если был у меня какой-либо замысел, то только призанять у них денег и с этой-то целью я начал ухаживать за младшею дочерью Наденькой. Этой Наденьке было уже за тридцать лет и, конечно, мне было не трудно пленить ее сердце. Перезрелая хохлушка воспламенилась страстною любовью ко мне и сама стала мне намекать о браке. Будучи в крайне стеснительных денежных обстоятельствах, и, не видя другого исхода, я решился жениться на ней, конечно, только для того, чтобы получить ее приданое. Свадьба состоялась, я получил деньги и через несколько дней уехал из Киева под предлогом навестить умирающую тетку в Одессе. В Одессу я, конечно, не поехал, а отправился в Варшаву, думая оттуда пробраться за границу. Но неожиданный случай изменил все мои планы. По дороге, при пересадке на станции Казатин, сел я в купе первого класса, в котором ехал какой-то господин. Это был человек лет тридцати, но очень тучный. Эта тучность его страшно тяготила, он задыхался, пыхтел, как паровик, и страшно мучился от жары.
   Познакомившись и разговорившись с ним, я узнал, что его зовут Эдуард Иванович Лейн и что он едет из Оренбурга в Брест-Литовск на службу, куда он назначен судебным следователем. Болтая с ним, я узнал также, что он одинокий человек и никого в Бресте не знает. В купе кроме нас двоих никого не было, и вот вдруг ночью, в то время, как я уже спал, слышу сквозь сон стоны. Я открыл глаза. Смотрю, мой компаньон по купе мечется на своем диване. Я вскочил, чтобы узнать, что с ним. Гляжу, а на нем лица нет, весь побагровел, глаза налиты кровью, а у рта пена. Я испугался. Когда я взял его несколько минут спустя за руку, чтобы спросить, что с ним, рука оказалась холодная - он был мертв. Сначала я было бросился к двери, чтобы позвать кондуктора, но затем мне пришла вдруг блестящая мысль - заменить мертвеца собою. Я снял с него быстро дорожную сумку, вынул из кармана бумажник, взял из него все документы и оказавшиеся до двух тысяч рублей денег, а также железнодорожный билет и багажную квитанцию и вместо них вложил в него свой паспорт, мои визитные карточки, мой билет и квитанцию и несколько рублей денег и снова положил бумажник в его карман, после чего лег спать. Уснуть я, конечно, не был в состоянии, но притворился спящим до прихода кондуктора.
   Лизаро снова смолк, закурил потухшую папироску и, сделав продолжительную затяжку, продолжал:
   - Томительно провел я эту страшную ночь в соседстве с мертвецом в ожидании кондуктора. Наконец, под утро дверь купе отворилась и вошел обер-кондуктор. "Ваши билеты, господа!" - сказал он громким голосом. Я вскочил и протер глаза, как будто только что проснулся, и спросил его: "Что такое?" - "Ваши билет позвольте?" - повторил он снова. Я подал ему билет, взятый мною в сумке умершего, выправленный до Бреста, и спросил его, когда мы приедем в Брест. "В девять часов", - отвечал он мне и, подойдя к толстяку, стал его дергать за рукав: "Позвольте ваш билет, господин". Но господин молчал, и когда кондуктор дотронулся до него, то отскочил от него и с ужасом произнес: "Да он умер?" - "Ужели умер!" - с деланным ужасом воскликнул я. Сбежались кондуктора, и по прибытии поезда на станцию тело покойного было вынесено из вагона и составлен протокол, в котором обозначено, что скоропостижно умер дворянин Александр Лизаро. В этом протоколе пришлось расписаться и мне, что я и сделал, подписав: "Судебный следователь второго участка города Брест-Литовска Эдуард Иванович Лейн".
   С этого момента Лизаро-двоеженец умер.
   Приехав в Брест, я явился по начальству, познакомился со всеми и принял свой участок. Не будучи юристом, мне было довольно трудно первое время; но когда я взял опытного письмоводителя и ознакомился с судебными уставами, дело пошло прекрасно. С перв

Другие авторы
  • Якобовский Людвиг
  • Грот Николай Яковлевич
  • Никифорова Людмила Алексеевна
  • Никандров Николай Никандрович
  • Нерваль Жерар Де
  • Полянский Валериан
  • Пальмин Лиодор Иванович
  • Муравьев Никита Михайлович
  • Чапыгин Алексей Павлович
  • Певцов Михаил Васильевич
  • Другие произведения
  • Кедрин Дмитрий Борисович - Соловьиный манок
  • Амфитеатров Александр Валентинович - Старик Суворин
  • Тепляков Виктор Григорьевич - Вл. Муравьев. В. Г. Тепляков
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Искатель сильных ощущений. Сочинение Каменского
  • Ишимова Александра Осиповна - История России в рассказах для детей. Том I
  • Морозов Михаил Михайлович - Сонеты Шекспира в переводах С. Маршака
  • Каченовский Михаил Трофимович - Историческия замечания о древностях великого Новагорода
  • Шекспир Вильям - Король Джон
  • Сумароков Александр Петрович - Ссора у мужа с женой
  • Развлечение-Издательство - Пат Коннер. Страшная тайна
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
    Просмотров: 392 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа