Главная » Книги

Сенкевич Генрик - Огнем и мечом

Сенкевич Генрик - Огнем и мечом




Генрик Сенкевич

Огнем и мечом

Роман

  
   Перевод В. Высоцкого
   Генрик Сенкевич. Полное собрание исторических романов в двух томах. Том 1.
   М., "Альфа-книга", 2010
  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

  

I

  
   Странный был 1647 год. Разные знамения на земле и на небе предвещали какие-то несчастия и необыкновенные события.
   Современные летописцы упоминают, что весной в Диких Полях появилось невероятное количество саранчи, уничтожившей все посевы и травы, что предвещало нашествие татар. Летом произошло полное солнечное затмение, а вскоре за тем на небе запылала комета. В Варшаве над городом появился в облаках гроб и огненный крест; люди постились и раздавали милостыню, ибо многие утверждали, что в стране будет мор и уничтожит род человеческий. Наконец, настала столь теплая зима, что даже старики не помнили такой. В южных воеводствах совсем не замерзали реки; увеличиваясь от тающего каждое утро снега, они вышли из берегов и затопили их. Шли частые дожди. Степь размокла и превратилась в громадную лужу; солнце в полдень пригревало так сильно, что - чудо из чудес - в воеводстве Брацлавском и на Диких Полях степь зазеленела в половине декабря. Пчелиные рои начали гудеть и жужжать на пасеках, в хлевах мычал скот. Когда, казалось, весь порядок в природе совершенно изменился, все на Малой Руси, ожидая необыкновенных событий, беспокойно поглядывали на Дикие Поля, откуда скорее всего можно было ожидать опасности.
   А на Полях в это время не происходило ничего особенного, никаких битв и стычек, кроме тех, которые случались там обыкновенно и о которых знали только орлы, ястребы, вороны да полевой зверь.
   Таковы уж были эти Поля. Последние следы оседлой жизни кончались к югу, недалеко за Чигирином, со стороны Днепра и Днестра близ Умани, а дальше - к лиманам и морю - тянулась все степь и степь в могучих объятиях двух рек. На Днепровской луке, на Низовье, за порогами, кипела еще казацкая жизнь, но в самих Полях еще не жил никто, и только по берегам рек кое-где попадались "полянки", словно острова среди моря. Земля эта, номинально принадлежавшая Речи Посполитой, была пустынна, и Речь Посполитая позволяла татарам пасти на ней свои стада, но так как ее часто обороняли казаки, то пастбище было вместе с тем и полем брани.
   Сколько там разыгралось битв, сколько полегло людей - никто не считал, никто не запомнил. Одни орлы, ястребы и вороны видели все, а кто слышал издалека шум крыльев и карканье, кто видел стаи птиц, кружащихся над одним местом, тот знал, что там лежат трупы или непогребенные кости... В густой траве охотились на людей, как на волков. Охотился кто хотел. Человек, преследуемый законом, скрывался в дикие степи, вооруженный пастух сторожил свои стада, рыцарь искал там приключений, разбойник - добычи, казак - татарина, татарин - казака. Случалось, что целые толпы пастухов защищали стада от нападения разбойничьих шаек. Эта степь была и пустой, и полной в одно и то же время, тихой и грозной, спокойной и полной засад, дикой не только от Диких Полей, но и от диких душ.
   Иногда над степью проносилась большая война. Тогда по ней волнами плыли татарские чамбулы {Чамбул - отряд вооруженных татар.}, казацкие полки, польские и валашские хоругви; ночью ржание коней вторило завыванию волков, звук котлов и медных труб летел к Овидиеву озеру и к морю, а на Черной дороге и на Кучманской море людей так и разливалось! Границы Речи Посполитой охраняли от Каменца до Днепра станицы и "полянки". И когда на окраинах начиналось брожение, можно было узнать по неисчислимым стаям птиц, вспугнутых татарскими чамбулами и летевших на север. Но татарин - из-за Черного леса или из-за Днестра с валашской стороны - двигался вслед за птицами и вместе с ними останавливался в южных воеводствах.
   Однако эту зиму птицы не тянули с криком к Речи Посполитой. В степи было тише, чем когда-либо. В то время, когда начинается наша повесть, солнце заходило, и красноватые лучи освещали совершенно пустынную местность. На северной границе Диких Полей, над Омельчиком, до самого его устья, самый острый взор не мог бы заметить ни одной живой души, ни малейшего движения в темном, сухом, увядшем бурьяне. Солнце наполовину скрылось за горизонтом. Небо уже потемнело, и степь тоже начинала постепенно темнеть. На левом берегу, на небольшом возвышении, скорее похожем на курган, чем на пригорок, виднелись следы каменного укрепления, которое было когда-то воздвигнуто Теодориком Бучацким и разрушено набегами. От этой развалины падала длинная тень. Вдали сверкали воды широко разлившегося Омельничка, который в этом месте делает поворот к Днепру. Но свет потухал все больше и больше и на земле, и на небе.
   С неба неслись только крики журавлей, летевших к морю. Стояла глубокая тишина.
   Над пустыней спустилась ночь, а с ней настал час привидений. Рыцари, бодрствующие в станицах, рассказывали, что по ночам на Диких Полях встают тени умерших, погибших внезапной смертью без покаяния, ведут свои хороводы и ни кресты, ни церковь не могут им помешать в этом. Вот почему, когда наступала полночь, в станицах шептали молитвы за умерших. Говорили также, что эти тени всадников, бродя по пустыне, заграждают встречным путь, моля о крестном знамении. Попадались между ними и упыри, которые с воем гнались за людьми. Опытное ухо уже издалека различало вой упыря от волчьего. Видели иногда и целые отряды теней, которые настолько приближались к станицам, что стража начинала бить тревогу. Обыкновенно это предвещало большую войну. Встреча с отдельными тенями тоже сулила мало хорошего, но не всегда нужно было толковать это в дурную для себя сторону. Иногда появлялся и живой человек и исчезал, как тень перед путником, вследствие чего его можно было счесть за духа.
   Поэтому нет ничего удивительного, что, когда ночь опустилась над Омельничком, близ разрушенной станицы показался дух или человек. Из-за Днепра выплыл месяц, осветил пустыню, верхушки боярышника и бесконечную степную даль. Тогда ниже, в степи, показались еще и другие ночные существа. Набегавшие тучки поминутно затмевали блеск месяца, и эти фигуры то выплывали из тени, то снова скрывались. Иногда они совершенно исчезали, точно тонули в тени. Подвигаясь к возвышению, на котором стоял первый всадник, они тихо подкрадывались, медленно, осторожно и поминутно останавливаясь.
   В их движениях было что-то угрожающее, как и в самой степи, такой покойной на вид. От Днепра иногда доносился ветер, жалобно шелестел засохшим бурьяном, который склонился и дрожал точно от страха. Наконец тени исчезли, спрятались в тени развалин. В бледном ночном свете виднелась только одна фигура всадника, стоявшего на возвышении. Наконец этот шелест привлек его внимание. Подъехав к краю пригорка, он стал внимательно всматриваться в степь. Ветер затих, шелест смолк, наступила совершенная тишина. Вдруг раздался пронзительный свист. Послышался смешанный гул голосов: "Алла! Алла! Господи Боже! Спаси! Бей!" Раздался грохот самопалов, красноватый огонь выстрелов прорезал ночную тьму. Топот лошадей смешался с лязгом железа. Какие-то новые всадники точно выросли из-под земли. Словно буря внезапно разразилась над этой зловещей тихой пустыней. Потом стоны людей стали вторить этим страшным звукам, наконец все утихло, бой закончился.
   Очевидно, разыгралась одна из обычных сцен на Диких Полях.
   Всадники сгруппировались на возвышении, некоторые сошли с коней, внимательно к чему-то присматриваясь.
   Вдруг в темноте раздался чей-то сильный, повелительный голос:
   - Эй, зажечь огонь!
   Через минуту посыпались искры, а потом ярко вспыхнул сухой валежник и хворост, который едущие через Дикие Поля постоянно возили с собой.
   Сейчас же была воткнута в землю палка с горящим факелом, и яркий свет, падая сверху, осветил нескольких людей, склонившихся над какой-то фигурой, неподвижно лежавшей на земле.
   Это были солдаты, одетые в придворное красное платье и волчьи шапки. Один из них, сидящий на добром коне, очевидно, предводительствовал остальными. Он слез с коня, подошел к этой неподвижной фигуре и спросил:
   - Ну что, вахмистр, жив он или нет?
   - Жив, пан наместник, только хрипит: аркан его чуть не задушил.
   - Кто он такой?
   - Не татарин; кто-нибудь поважнее.
   - Ну и слава богу.
   Наместник внимательно посмотрел на лежащего человека.
   - Что-то на гетмана похож, - сказал он.
   - И конь под ним такой, что лучше и у хана не найдется, - ответил вахмистр. - Вот его там держат.
   Поручик взглянул, и лицо его прояснилось. Двое рядовых держали великолепного коня, который, прижав уши и раздувая ноздри, смотрел испуганными глазами на своего господина.
   - А конь будет наш, пан наместник? - спросил заискивающе вахмистр.
   - Что ты, чертов сын, хочешь отнять у христианина коня в степи?
   - Ведь это добыча...
   Разговор был прерван сильным хрипением задушенного.
   - Влить ему горилки в рот, - распорядился наместник, - и снять пояс.
   - Разве мы остаемся на ночлег?
   - Да. Расседлать коней, запалить костер!
   Солдаты живо вскочили. Одни стали растирать и приводить в чувство лежащего человека, другие пошли за камышом, третьи разостлали на земле верблюжьи и медвежьи шкуры для ночлега.
   Пан наместник, не заботясь больше о придушенном человеке, снял пояс и растянулся на бурке у огня. Это был еще очень молодой человек, худощавый, смуглый, очень красивый, с орлиным носом. В его глазах была молодецкая удаль и отвага, выражение лица было прямодушное. Густые усы и давно не бритая борода делали его серьезным не по возрасту.
   А в это время двое слуг занялись приготовлением ужина. Несколько окороков баранины жарилось на огне; с коней сняли несколько драхов, подстреленных днем, и другую дичь, чтобы чистить. Костер пылал, бросая в степь громадное красное пламя. Придушенный человек начал понемногу приходить в себя.
   Несколько времени спустя он уже смотрел налитыми кровью глазами на чужие лица, потом сделал попытку встать. Солдат, который разговаривал с наместником, поднял его под руки; другой подал ему бердыш, на который незнакомец оперся изо всей силы. Лицо его было еще красно, жилы вздуты. Наконец сдавленным голосом он прохрипел:
   - Воды.
   Ему подали горилки, которую он жадно пил. Горилка, очевидно, помогла ему, потому что, отняв флягу от губ, он спросил чистым голосом:
   - В чьих я руках?
   Начальник встал и подошел к нему.
   - В руках тех, которые спасли вас.
   - Значит, не вы накинули на меня аркан?
   - Наше оружие сабля, а не аркан. Вы оскорбляете добрых солдат подозрением. Вас схватили какие-то негодяи, переряженные татарами. Вы можете их видеть, если вас это интересует: вон они лежат перерезанные, как бараны.
   Говоря это, он указал рукой на несколько темнеющих у пригорка трупов.
   - Позвольте мне отдохнуть, - сказал незнакомец.
   Ему подали войлочное седло. Он сел и задумался. Это был мужчина в расцвете лет, среднего роста, широкоплечий, почти богатырского телосложения и поразительной наружности. Голова его была громадна, лицо загорелое, глаза черные и немного косые, как у татарина, а тонкие усы над узкими губами расширялись книзу и спадали двумя широкими кистями. Его мощное лицо выражало отвагу и гордость. В нем было что-то и привлекательное, и отталкивающее, властность гетмана, соединенная с татарской хитростью, добродушие и дикость.
   Отдохнув немного на седле, он встал и вместо благодарности пошел осматривать трупы убитых.
   - Невежа! - пробормотал наместник.
   Незнакомец тем временем внимательно всматривался в каждое лицо, качал головою, как человек, который все понял, потом медленно направился к наместнику, ощупывая на себе пояс, за который, очевидно, хотел заложить руки.
   Не понравилась молодому наместнику самоуверенность человека, несколько минут назад спасенного от веревки, и он сказал с презрительной усмешкой:
   - Можно подумать, что вы, ваць-пане {Ваша милость (польск.).}, ищете среди этих разбойников своих знакомых или читаете молитвы за их души.
   Незнакомец с достоинством ответил:
   - Вы не совсем ошиблись: не ошиблись, что я искал знакомых; ошиблись, назвав их разбойниками. Это - слуги одного шляхтича, моего соседа.
   - Не особенно же вы дружны с вашим соседом.
   Какая-то странная усмешка пробежала по тонким губам незнакомца.
   - И в этом вы ошиблись, пане, - пробормотал он сквозь зубы. А потом прибавил громче: - Но простите, что я прежде всего не поблагодарил вас за помощь и спасение от неожиданной смерти. Ваше мужество исправило мою неосторожность: я отделился от своих людей. Но моя благодарность во всяком случае равняется оказанной мне услуге.
   Он протянул руку наместнику.
   Но гордый наместник не тронулся и не торопился подать свою, он только спросил:
   - Сначала я хотел бы знать, имею ли я дело со шляхтичем, потому что хотя я нисколько в этом не сомневаюсь, но безымянную благодарность мне принимать не годится.
   - Я вижу в вас истинно рыцарский дух, и вы правы: я должен был начать мою благодарность, назвав свое имя. Я - Зиновий Абданк, герба Абданк с крестом, шляхтич киевского воеводства и полковник казацкой хоругви князя Доминика Заславского.
   - А я - Ян Скшетуский, наместник панцирной хоругви его светлости князя Еремии Вишневецкого.
   - Под славным начальством служите, ваць-пане... Примите же теперь мою благодарность и руку.
   Наместник больше не колебался. Обыкновенно панцирные воины свысока смотрели на воинов других знамен, но пан Скшетуский был в степи, в Диких Полях, где на это можно было обращать меньше внимания. Впрочем, он имел дело с полковником, в чем убедился, когда его солдаты принесли пояс и саблю пана Абданка и еще с тем подали ему короткую булаву с костяной ручкой, какую обыкновенно употребляли казацкие полковники. Притом одежда пана Абданка была богатая, а изящная речь доказывала быстрый ум и знание света.
   Пан Скшетуский пригласил его ужинать. От костра доходил раздражающий запах жареного мяса. Слуга подал его в миске прямо с жару. Стали есть, а когда подали объемистый бурдюк молдавского вина, разговор завязался быстро.
   - Добраться бы благополучно до дому, - сказал Скшетуский.
   - Значит, вы возвращаетесь, ваць-пане? Откуда, нельзя ли узнать? - спросил Абданк.
   - Издалека, из Крыма.
   - А что вы там делали? Ездили с выкупом?
   - Нет, пане полковник, я ездил к самому хану.
   Абданк насторожил уши:
   - Скажите, какое хорошее знакомство! Зачем же вы ездили к хану?
   - С письмом от князя Еремии.
   - Значит, послом. О чем же князь писал хану?
   Наместник пристально взглянул на собеседника:
   - Пане полковник! Вы заглядывали в глаза разбойников, которым попались на аркан, - это ваше дело, но, что князь писал хану, это - ни ваше, ни мое дело, а только их обоих.
   - Минуту назад, - хитро ответил Абданк, - я удивлялся, что князь послал к хану такого молодого человека, но после вашего ответа я уже не удивляюсь, ибо вижу человека молодого летами, но старого умом и опытностью. Наместник проглотил ловко сказанную лесть, закрутил молодые усы и спросил:
   - Теперь вы скажите мне, ваць-пане, что вы делаете здесь, у Омельчика, и как вы очутились один?
   - Я не один: людей своих я оставил по дороге, а теперь еду в Кудак, к пану Гродзицкому, коменданту крепости, с письмами великого гетмана.
   - Отчего же вы не водой, не в байдаке?
   - Таков был приказ, от которого отступать не годится.
   - Странно, что гетман отдал такое распоряжение. Здесь, в степи, вы, например, попали в такую переделку, какой бы на воде с вами случиться не могло.
   - Степи, государь мой, теперь спокойны, я знаю их давно, а то, что случилось, вызвано людской злобой и ненавистью.
   - Кто же это вас так преследует?
   - Долго рассказывать, мосци-наместник {Мосци - сударь, уважительное обращение (польск.).}. Злой сосед, мосци-наместник, который разорил меня, выживает теперь из поместья, убил моего сына и вот, как видите, угрожает мне из-за угла.
   - Разве у вас нет сабли на боку?
   Тяжелое лицо Абданка вспыхнуло ненавистью, а глаза загорелись зловещим огнем. Медленно и отчетливо он ответил:
   - Есть, и клянусь Богом, я не буду искать другого оружия против своих врагов.
   Поручик хотел что-то сказать, как вдруг в степи послышался топот коней. Прибежал солдат, поставленный на страже, с известием, что приближаются какие-то люди.
   - Это, вероятно, мои, - сказал Абданк, - которые остались за Тасьмином. Я, не ожидая измены, обещал их тут ждать.
   Действительно, через минуту толпа всадников окружила пригорок. Огонь костра осветил головы коней с раздутыми ноздрями, хрипящих от усталости, а над ними склоненные лица всадников, которые, прикрыв рукой глаза, внимательно присматривались к свету.
   - Эй, люди, кто вы? - спросил Абданк.
   - Рабы божьи! - ответили голоса из темноты.
   - Да, это мои молодцы, - повторил Абданк, обращаясь к наместнику. - Идите, идите!
   Несколько всадников спешились и подошли к огню.
   - А мы торопились, торопились, батько. Що с тобою?
   - Была засада. Хведко, изменник, знал место и уже ждал меня тут со своими. Должно быть, выехал много раньше меня. На аркан меня подцепили.
   - Спаси бог, спаси бог! А это что за лях {Лях - поляк (укр.).} возле тебя?
   Говоря это, они грозно смотрели на пана Скшетуского и его товарищей.
   - Это добрые друзья, - сказал Абданк. - Слава богу, я цел и жив. Сейчас поедем дальше!
   - Слава богу! Мы готовы!
   Новоприбывшие грели у огня руки. Ночь была холодная, хотя и ясная. Их было человек сорок, рослых и хорошо вооруженных. Пана Скшетуского удивило, что они вовсе не походили на реестровых казаков, и в особенности что их было так много. Все это казалось наместнику очень подозрительным. Если бы великий гетман выслал пана Абданка в Кудак, то дал бы ему стражу из реестровых, и кроме того, с какой стати он приказал бы ему идти из Чигирина степью, а не водой? Необходимость переправляться через все реки Диких Полей только замедлила бы поход. Дело было похоже на то, что пан Абданк именно и хотел миновать Кудак.
   К тому же и сам пан Абданк очень удивил молодого наместника. Он заметил сразу, что казаки, обычно фамильярные в отношениях со своими полковниками, обращались к этому с необыкновенным почтением, как будто к настоящему гетману. Должно быть, это был властный рыцарь, а пан Скшетуский, хорошо знавший Украину по обе стороны Днепра, о таком знаменитом Абданке ничего не слыхал. Притом в наружности этого человека было что-то особенное: от него исходила какая-то тайная сила, словно жар от пламени, какая-то непреклонная воля, свидетельствующая, что человек этот ни перед чем и ни перед кем не остановится. Такая же воля была и на лице князя Еремии Вишневецкого; но что было природным свойством князя, обладающего громадной властью и влиянием, то поневоле казалось странным в простом человеке неизвестной фамилии, заблудившемся в глухой степи.
   Пан Скшетуский долго размышлял. То казалось ему, что это могущественный изгнанник, скрывшийся в Дикие Поля от преследования закона, то - что он глава разбойничьей шайки, но последнее было неправдоподобно. И одежда, и речь этого человека заставляли думать другое. Поэтому наместник не знал, что думать, и решил только быть настороже, а Абданк тем временем приказал подать себе коня.
   - Пане наместник, - сказал он, - нам пора. Позвольте же мне еще раз поблагодарить вас за спасение. Дай бог отплатить вам тем же!
   - Я не знал, кого спасаю, значит, не заслужил и благодарности.
   - Так говорит ваша скромность, равная вашему мужеству. Примите от меня этот перстень.
   Наместник нахмурился и, смерив Абданка с ног до головы взглядом, отступил шаг назад, а тот продолжал отеческим тоном:
   - Вы взгляните только. Этот перстень отличается особыми свойствами. Еще в молодости, будучи в басурманской неволе, получил я этот перстень от одного пилигрима, возвращающегося из Святой Земли. В этом перстне - земля с гроба Христова. От такого дара отказываться нельзя, хотя бы он шел из рук преступника. Вы - молодой воин; если даже и старик, близкий к могиле, не знает, что может встретить перед его последним часом, то что говорить о юности, перед которой долгий путь, где столько разных преград. Этот перстень обережет вас от зла, охранит вас, когда настанет судный день, а я вам говорю, что день этот уже недалеко от Диких Полей.
   Наступила тишина; слышно было только шипение огня и фырканье коней; в далеких тростниках раздавался жалобный вой волков. Вдруг Абданк повторил еще раз, как бы про себя:
   - День суда идет уже через Дикие Поля, а когда придет - задивится всий свит Божий.
   Наместник машинально принял перстень, так он был удивлен словами этого странного человека. А тот засмотрелся в темную степную даль. Потом медленно повернулся и сел на коня. Его молодцы ожидали уже его у подножия пригорка.
   - В дорогу, в дорогу!.. Будь здоров, друг-рыцарь! - сказал он наместнику. - Времена теперь такие, что брат брату не верит, потому вы и не знаете, кого спасли; я не сказал вам своей фамилии.
   - Значит, вы не Абданк?
   - Это мой герб.
   - А имя?
   - Богдан Зиновий Хмельницкий.
   Сказав это, он кивнул головой, съехал с пригорка, а за ним тронулись его люди. Вскоре туман и ночь скрыли их, только ветер доносил слабые отголоски казацкой песни, когда они отъехали дальше:
  
   Ой, визволи, Боже, нас всих, бидних невильникив,
   З тяжкой неволи,
   З виры басурманской, -
   На ясни зори,
   На тыхи воды,
   У край веселий,
   У мир хрещений. -
   Вислухай, Боже, у просьбах наших,
   У несчасних молитвах
   Нас, бидных невильникив.
  
   Голоса понемногу стихали и наконец слились с ветром, шумевшим в камыши.
  

II

  
   Прибыв на следующий день утром в Чигирин, пан Скшетуский остановился в городе, в доме князя Еремии, где должен был пробыть некоторое время, чтобы дать своим людям отдохнуть после долгого путешествия в Крым, которое пришлось совершать сухим путем благодаря страшному разливу Днепра, течение которого было так быстро, что плыть по нему не было возможности. Сам Скшетуский, отдохнув немного, отправился к пану Зацвилиховскому, бывшему комиссару Речи Посполитой, славному солдату, который хотя не состоял на службе у князя, но был его другом и поверенным. Наместник хотел у него выпытать, нет ли каких распоряжений из Лубен. Князь не дал ему никаких особых предписаний: он велел Скшетускому, в случае благоприятного ответа хана, идти не спеша, не утомляя людей и лошадей. Князь обратился к хану с просьбой наказать нескольких татарских мурз, которые произвели самовольно набег на его заднепровские владения и с которыми он, впрочем, и сам строго расправился. Хан действительно дал удовлетворительный ответ, обещал в апреле прислать особого посла, наказать ослушников и, желая снискать расположение такого славного воина, каким был князь, послал ему с Скшетуским великолепного коня и собольи меха. Пан Скшетуский, с честью завершив посольство, которое было доказательством большого расположения князя, очень обрадовался возможности отдохнуть в Чигорине, тем более что его не торопили возвращаться. Старик Зацвилиховский был встревожен тем, что с некоторых пор происходило в Чигирине. Они отправились вместе к Допулу, валаху, содержащему постоялый двор и погребок, который, несмотря на раннее время, был уже полон народа. День был торговый и, кроме того, в Чигирин пригнали скот для обоза коронных войск. Шляхта обыкновенно собиралась на рынке, в так называемом Дэвонецком углу, у Допула. Там были и арендаторы Конецпольских, и Чигиринские власти, и владельцы ближайших поместий, оседлая и ни от кого не зависящая шляхта, служащие экономии, несколько казацких старшин и мелкая шляхта, проживающая на "кондициях" {На чужих хлебах.} у богатых или на своих хуторах.
   Все они, сидя на скамьях за длинными дубовыми столами, громко разговаривали о бегстве Хмельницкого - величайшем событии в городе. Скшетуский, усевшись с Зацвилиховским отдельно в углу, стал расспрашивать, что за птица - этот Хмельницкий, о котором все говорят.
   - А вы разве не знаете? - воскликнул старый солдат. - Он - писарь запорожского войска, владелец Субботова и, - он понизил голос, - мой кум. Мы давно знакомы. Бывали в разных битвах, где он не раз отличался, в особенности под Цецорой. Такого знатока военного дела не найдешь, может быть, во всей Речи Посполитой, Этого вслух говорить нельзя, но это настоящий гетман, человек с огромным влиянием и огромного ума; все казачество слушается его больше, чем кошевых атаманов. Это человек не без достоинств, но надменный, неспокойный, страшный в своей ненависти.
   - Почему же он бежал из Чигирина?
   - Поссорился со старостой Чаплинским... Да это пустяки. Ссорились они, как и все шляхтичи... Говорят при этом, что он ухаживал за женой старосты, когда-то староста отбил у него любовницу и женился на ней, а тот опять вскружил ей голову, что весьма возможно, женщина ведь всегда легкомысленна. Но это только предлог, под которым скрываются более глубокие причины. Видите ли, ваць, вот в чем дело: в Черкасах живет старик Барабаш, казацкий полковник, наш приятель. Были у него привилегии и какие-то королевские грамоты: говорят, они восстановляли казаков против шляхты. Но этот добряк держал их у себя, никому не показывая. А Хмельницкий, пригласив Барабаша к себе на пир сюда, в Чигирин, послал к нему в имение своих людей, которые отняли у его жены письма и привилегии, - и бежал с ними. Боюсь, как бы ими не воспользовались для мятежа, вроде остраницкого, ибо, повторяю, это человек страшный и неизвестно, куда он пропал.
   - Вот лисица! Как провел меня! - ответил на это пан Скшетуский. - Назвался казацким полковником князя Заславского. Ведь я его встретил сегодня ночью в степи и спас от аркана.
   Зацвилиховский схватился за голову.
   - Боже, что вы говорите? Не может быть!
   - Может, раз было. Он назвался полковником князя Заславского, сказал, что послан в Кудак к пану Гродзицкому от великого гетмана, но я этому не поверил, так как он ехал не водой, а крался через степь.
   - Это человек хитрый, как Улисс! Где же вы его встретили?
   - Над Омельничком, по правой стороне Днепра.
   - Должно быть, ехал в Сечь.
   - Он хотел обойти Кудак. Теперь понимаю.
   - С ним было много людей?
   - Около сорока человек. Но они приехали слишком поздно. Если бы не мои люди, слуги старосты задушили бы его.
   - Он так говорил.
   - Откуда же староста мог знать, где его искать, если здесь, в городе, все теряют головы, не зная, куда он пропал?
   - Этого я тоже не знаю. Может быть, Хмельницкий солгал, выдав обыкновенных разбойников за слуг старосты, чтобы тем сильнее подтвердить свою обиду.
   - Не может этого быть. Вот странно! А вы знаете, что есть гетманский приказ поймать Хмельницкого и in fundo {На месте {лат.).} задержать.
   Наместник не успел ответить, так как в это время в комнату со страшным шумом вошел какой-то шляхтич, хлопнул дверью раз, другой и, гордо взглянув на сидевших, крикнул:
   - Бью челом вашим милостям!
   Это был человек лет сорока, маленького роста, с вызывающим лицом, выражение которого еще сильнее подчеркивалось живыми глазами навыкате. Очевидно, очень живой, вспыльчивый, раздражительный человек.
   - Бью челом вашим милостям! - повторил он громко и резко, когда ему не ответили сразу.
   - Челом, челом! - отозвалось несколько голосов.
   Это был пан Чаплинский, Чигиринский подстароста, поверенный молодого хорунжего Конецпольского.
   В Чигирине его не любили за то, что он был задира, ябедник, однако с ним все же считались.
   Он, как и все, уважал только одного Зацвилиховского за его храбрость, заслуги и мужество. Завидев его, он тотчас подошел и, поклонившись довольно гордо Скшетускому, присел к ним со своей кружкой меда.
   - Мосци-староста, - спросил Зацвилиховский, - не знаете ли, что с Хмельницким?
   - Повешен, мосци-хорунжий, не будь я Чаплинский, повешен, а если еще не висит, то будет висеть теперь, после издания гетманского приказа, пусть он только попадется в мои руки!
   Говоря это, он так ударил кулаком по столу, что вино расплескалось.
   - Не проливайте, ваць-пане, вина! - сказал пан Скшетуский.
   Зацвилиховский прервал:
   - А как вы его достанете? Ведь он скрылся неизвестно куда.
   - Неизвестно? Я знаю, не будь я Чаплинский!
   - Вы, ваша милость пан хорунжий, знаете Хведко. Этот Хведко служит и ему, и мне. Он будет для Хмельницкого Иудой. Долго рассказывать. Хведко сговорился с молодцами Хмельницкого. Он ловкий человек. Знает каждый его шаг. Обещал достать мне его живым или мертвым и выехал впереди Хмельницкого, зная, где его ждать. А, проклятый?!
   И он опять ударил по столу.
   - Не проливайте, ваць-пане, вина! - повторил с ударением пан Скшетуский, почувствовавший к этому подстаросте странное отвращение с первого взгляда.
   Шляхтич покраснел, сверкнул своими выпуклыми глазами, поняв, что его хотят задеть, и посмотрел вызывающе на Скшетуского. Но, увидев на нем мундир одного из полков Вишневецкого, он присмирел, потому что хорунжий Конецпольский был в это время в ссоре с князем, но Лубны были слишком близки от Чигирина и отнестись неуважительно к офицеру князя было бы рискованно. Князь и людей себе выбирал таких, что каждый невольно должен был призадуматься, прежде чем затеять с одним из них ссору.
   - Так это Хведко обязался доставить вам Хмельницкого? - спросил пан Зацвилиховский.
   - Хведко и доставит, не будь я Чаплинский!
   - А я вам говорю, что не доставит: Хмельницкий избежал засады и пошел на Сечь, о чем сегодня же нужно уведомить пана Краковского. С Хмельницким шутки плохи. Короче говоря, у него и ума больше, и рука тяжелее, и счастья большее, чем у ваць-пана! Вы чересчур горячи! Хмельницкий уехал, повторяю я вам, а если вы мне не верите, так это вам повторит вот этот кавалер, который его видел вчера в степи невредимым.
   - Не может быть, не может быть! - кричал Чаплинский, дергая себя за волосы.
   - Скажу вам больше, - прибавил Зацвилиховский, - этот рыцарь сам спас его от смерти и перебил ваших слуг, что, впрочем, не будет поставлено ему в вину, несмотря на гетманские письма, так как он возвращается из Крыма, ничего не знал о приказе гетмана и, видя человека, на которого напали в степи разбойники, пришел к нему на помощь. О спасении Хмельницкого я, ваць-пане, и предуведомляю, ибо он со своими запорожцами может навестить вас в вашем имении, чему вы, конечно, не очень обрадуетесь. Довольно вы с ним грызлись!
   Зацвилиховский также не любил Чаплинского.
   Чаплинский вскочил с места, потеряв от злобы способность говорить. Его лицо совсем побагровело, глаза вылезли на лоб. Остановившись перед Скшетуским, он закричал прерывающимся голосом:
   - Как?! Ваць-пан, противу гетманских приказов... Да я вас... я вас!.. Пан Скшетуский даже не встал со скамьи, опершись на локоть, он только смотрел на дрожавшего Чаплинского, как ястреб на связанного воробья.
   - Что вы, ваць, пристали ко мне, как репей к песьему хвосту? - спросил он.
   - Я вас с собой в город... Вы противу приказов... Я вас с казаками...
   Он кричал так, что в комнате стало тише. Все повернули головы в сторону Чаплинского. Он всегда искал случая поссориться (такова уж была его натура, что он задирал всех), но всех удивило то, что он затеял ссору при Зацвилиховском, которого он боялся, да еще с офицером Вишневецкого.
   - Замолчите-ка, ваша милость! - сказал старый хорунжий. - Этот кавалер - мой гость.
   - Я вас... Я вас... в город... на дыбу! - продолжал кричать Чаплинский, не обращая уже ни на что внимания.
   Теперь пан Скшетуский тоже встал во весь рост, но, не вынимая из ножен своей низко опущенной сабли, схватил ее посредине и поднял кверху так, что рукоятка с крестом пришлась как раз у носа Чаплинского.
   - Не угодно ли понюхать? - холодно спросил он.
   - Бей, кто в Бога верует!.. Эй, люди! - крикнул Чаплинский, хватаясь за рукоятку сабли.
   Но он не успел ее обнажить. Молодой наместник повернул его, схватил одной рукой за шиворот, другой за шаровары пониже поясницы, поднял его кверху и понес между скамьями к дверям.
   - Панове-братья, место для рогоносца, не то забодает!
   С этими словами он подошел к двери, ударил в нее Чаплинским, открыл и выбросил подстаросту на улицу.
   Потом спокойно уселся на старом месте, около Зацвилиховского.
   В избе на минуту воцарилась тишина. Сила, проявленная Скшетуским, внушила к нему уважение шляхты. Потом раздался взрыв всеобщего хохота.
   - Виват вишневецкие офицеры! - кричали одни.
   - Он в обмороке... весь в крови! - кричали другие, заглядывая за дверь, чтобы узнать, что теперь сделает Чаплинский.
   - Слуги его поднимают.
   Лишь небольшая горсть сторонников подстаросты молчала и, не решаясь вступиться за него, поглядывала хмуро на наместника.
   - Правду говоря, пристает он, как муха! - сказал Зацвилиховский.
   - Какая муха - комар, - сказал, подходя, толстый шляхтич с бельмом на одном глазу и со шрамом величиной в талер на лбу. - Комар, а не муха! Позвольте вам, ваць-пане, засвидетельствовать готовность к услугам! - сказал он, обращаясь к Скшетускому. - Ян Заглоба, герба Вчеле, что может узнать каждый хотя бы по той дыре, которую мне пробила во лбу {Игра слов: "Wezele" - герб Заглобы; w cxele - во лбу. - Примеч. перев.} разбойничья пуля, когда я по обету шел в Святую Землю отмаливать грехи своей юности.
   - Будет вам! - сказал Зацвилиховский. - Вы когда-то сами говорили, что вам прошибли лоб в Радоме пивной кружкой.
   - Разбойничьей пулей, умереть на этом месте! В Радоме было другое!
   - Может быть, вы и дали обет идти в Святую Землю, но что не были в ней, это верно.
   - Не был, ибо еше в Галате сподобился принять мученический венец! Если лгу, то я собака, а не шляхтич!
   - Врете и врете!
   - Будь я шельмой, если вру!.. Ваше здоровье, пан наместник!
   Тем временем подходили и другие знакомиться с паном Скшетуским и свидетельствовать ему свое почтение, - все не любили Чаплинского и радовались его посрамлению. Странная и до сих пор непонятная вещь, что вся шляхта в окрестностях Чигирина, все мелкие землевладельцы, арендаторы, даже люди, служившие у Конецпольских, все, зная по соседству о распрях Чаплинского с Хмельницким, были на стороне последнего. У Хмельницкого была слава знаменитого воина, оказавшего немалые услуги в разных войнах. Знали также, что сам король сносился с ним и высоко ценил его мнения, на все происшествие смотрели только как на обычную ссору шляхтича с шляхтичем, каких были тысячи, особенно на окраине. И все становились на сторону того, кто сумел приобрести больше расположения, и никто не предвидел, какие страшные последствия это будет иметь. Только позднее вспыхнула ненависть к Хмельницкому в сердцах шляхты и духовенства обоих исповеданий.
   К пану Скшетускому подходили с квартами, говорили:
   - Пейте, пане брат! Выпейте и со мной.
   - Да здравствуют солдаты Вишневецкого!
   - Такой молодой, а уж поручик у князя!
   - Виват князь Еремия, гетман над гетманами!
   - С князем Еремией пойдем на край света!
   - На турок и татар!
   - В Стамбул!
   - Да здравствует всемилостивейший король наш Владислав IV!
   Громче всех кричал пан Заглоба, который мог перепить и перекричать целый полк.
   - Мосци-панове! - орал он так, что стекла в окнах дрожали, - я уже вызвал султана в суд за насилие, которому я подвергся в Галате.
   - Не мелите вы вздор! Язык распухнет!
   - Как это, мосци-панове? "Quatuor articuli judicii castrensis: stuprum, incendium, latrocinium et vis armata, alienis aedibus illata" {Четыре статьи полевого суда: изнасилование, поджог, разбой и нападение вооруженной силой на чужой дом (лат.).}. A разве это не было vis armata {Вооруженной силой (лат.).}?
   - Крикливый же тетерев - ваша милость!
   - Пойду хоть в трибунал!
   - Да перестаньте же, ваша милость!
   - И приговора добьюсь, и бесчестным его объявлю, а потом война, но уже с обесчещенным... Ваше здоровье!
   Некоторые смеялись, смеялся и пан Скшетуский, у него уже слегка шумело в голове, а шляхтич продолжал токовать, словно тетерев, который упивается собственным голосом. К счастью, красноречие его было прервано другим шляхтичем, который, подойдя к нему, дернул его за рукав и проговорил с певучим литовским акцентом:
   - Познакомьте же и меня, ваць-пан мосци-Заглоба, с паном наместником Скшетуским.
   - С удовольствием, с удовольствием. Мосци-наместник, это - пан По-всинога.
   - Подбипента! - поправил шляхтич.
   - Все равно! Герба "Сорвиголову"!
   - "Сорвикапюшон", - поправил шляхтич.
   - Все равно. Из Песьих Кишок.
   - Из Мышиных Кишок, - поправил шляхтич.
   - Все равно. Я не знаю, что бы предпочел: мышиные или песьи кишки. Верно одно, что ни в тех, ни в других жить бы я не хотел... Ведь там и поместиться трудно, и выйти неприлично! Мосци-пане, - продолжал он, обращаясь к Скшетускому и указывая на литвина, - вот уже целую неделю я пью на счет этого шляхтича, у которого меч за поясом так же тяжел, как кошелек, а кошелек так же тяжел, как его остроты. Но если я когда-нибудь пил за деньги большего чудака, то я позволяю назвать себя таким же дурнем, как тот, что меня угощает!
   - Вот отделал! - смеялась шляхта.
   Но литвин не рассердился, махнул рукой, ласково улыбнулся и сказал:
   - Ну, будет, - слушать гадко!
   Пан Скшетуский с любопытством разглядывал эту новую фигуру, которая вполне заслуживала названия чудака. Прежде всего - это был человек столь высоко

Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
Просмотров: 390 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа