Главная » Книги

Жданов Лев Григорьевич - Последний фаворит, Страница 4

Жданов Лев Григорьевич - Последний фаворит


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

ify">   Около получаса прошло. Никого нет...
   Она готова была сама уже поспешить туда, узнать, не случилось ли чего.
   Может быть, она не поняла, огорчила его своим предложением?.. Может быть, он и не думает уходить?.. В самом деле, против воли, но она могла возбудить в нем порыв ревности... А мужчины в таком состоянии еще глупее женщин...
   Зачем было писать? Какая непростительная торопливость! Она уже не девочка. Знает людей, знает сердце мужское... Надо было переждать... Ну, подурит - и все по-старому могло пойти. А теперь! Как вернуть эту глупую записку?
   Прямо пойти сказать, что все это пустяки, что она не пустит его, что любит и не думает заменить никем? Да, так и следует сделать...
  

0x01 graphic

   Князь Г. Г. Орлов
  
   Екатерина решительно двинулась к маленькой двери, когда та раскрылась и Захар появился на пороге серьезный, как будто опечаленный, с небольшим конвертом без адреса в руках.
   Почти выхватила она этот холодный, загадочный сверток.
   Что в нем? Мука или радость? Продолжение мирной, счастливой жизни или снова боль разрыва?.. Потом - новые встречи, новое сближение?
   Конечно, она не останется одинокой после удаления этого фантазера, если он решил воспользоваться данным ему выходом. Она сейчас же заполнит вакансию, отдаст пустое место достойнейшему...
   Но надо же поглядеть, что там, в записке...
   Захар, осторожный, предусмотрительный, сейчас же вышел, как только записка очутилась в руках Екатерины.
   Сорвав оболочку, при помощи лупы она стала читать.
   Очевидно, рука сильно дрожала у Мамонова. Буквы стояли вразброд, почерк был неузнаваем.
   "Дольше таиться нельзя. Должен признаться во всем. Судите и милуйте. На графине Брюсовой жениться не могу. Простите. Более году люблю без памяти княжну Щербатову. Вот будет полгода, как дал слово жениться... Надеюсь, поймете и выкажете милосердие и сострадание. Несчастный, но вам преданный до смерти А.".
   Листок выпал из рук Екатерины.
   Частые, крупные слезы покатились из глаз. Грудь судорожно, высоко стала вздыматься и опускаться. Но рыдания были беззвучные, задавленные, глухие...
   "Так вот оно как! Все чистая правда, значит... И что зимою мне светлейший говорил... намекал... И все доносы теперешние... Вот оно что... Правда... правда..."
   Голова ее упала на руки, лежащие на столе, и долго сдавленные рыдания потрясали это сильное, крупное тело...
   Потом постепенно рыдания ослабели, стихли.
   Она встала, выпила воды, отерла лицо, нашла записку Мамонова и положила ее в ящик шифоньера, стоящего в углу.
   Затем позвонила.
   - Анну Никитишну попроси... И капли мне мои подай... успокоительные... И льду для лица. Пожалуйста, Захар, поживее...
   Зотов выслушал, поклонился:
   - Слушаю. Позову... принесу...
   Он скрылся.
   Екатерина снова опустилась перед письменным столом, взяла перо, надела очки, начала писать; но только вывела первых два слова: "Господин граф..."
   Сейчас же изорвала листок, взяла другой, написала: "Хотя бы теперь..."
   И снова порвала. Так было испорчено четыре-пять листков. Наконец, испортив, сломав в пальцах гибкое гусиное перо, она бросила все в корзину под стол, облокотясь, закрыла лицо руками, и снова слезы хлынули из глаз, орошая щеки, скользя между белыми пальцами с розовыми ногтями...
   Шум двери, шаги подходящей Нарышкиной заставили Екатерину обернуться.
   У дверей стоял Захар с каплями на подносе, с куском льда на тарелке.
   - Поставь. Уйди. Благодарю...
   И, не ожидая даже, пока скроется старый камердинер, Екатерина обратилась к Нарышкиной:
   - Ты знаешь ли? Все кончено... Он написал... Он любит княжну... дал ей слово жениться... Понимаешь, все кончено...
   И снова рыдания, на этот раз неудержимые, громкие, наполнили комнату.
   Долго пришлось Нарышкиной успокаивать подругу.
   Все было пущено в ход: капли, лед к щекам, убеждения и даже дружеские упреки в малодушии, в слабости, так не идущей великой повелительнице, женщине, прославленной всюду и везде.
   Лесть послужила самым лучшим лекарством.
   Понемногу Екатерина успокоилась.
   - Ты права. Распускаться не надо. Скорее вызови княжну... и ее маменьку... На послезавтра назначу сговор...
   - Умница, милая. Это им будет самое лучшее наказание...
   - Пускай... А нынче я, может быть, загляну к тебе... Пожалуй, и этого... ротмистра... Зубова пригласи. Пусть поболтает... утешит, рассеет меня немного... Я столь несчастна!..
   Слезы снова хлынули градом из красивых еще, теперь опечаленных глаз.
  

II

ДВОЙНОЙ СГОВОР

  
   Когда к вечеру Зубов, надушенный, затянутый, в парадной форме, явился по приглашению к Нарышкиной, хозяйка была совершенно одна и встретила гостя с грустным, опечаленным видом.
   - Здравствуйте. Очень мило сделали, что откликнулись на мой призыв. Мне очень нездоровится нынче. Обычные мигрени. Видите, я совсем по-домашнему... Уж не взыщите... Садитесь. Чаю хотите? Нет? Поболтаем. Да что вы так скучны тоже? Бледный, томный... На себя не похож... Я вас знала всегда таким веселым, живым, на загляденье... Неужто, в самом деле, так сердцем больны? А? Не верится даже...
   - Не знаю, что и сказать! Я свои чувства не раз выражал вам. И теперь, когда вы влили в меня надежду... Наконец, сегодняшняя записка... Я между жизнью и смертью... Говорят, нынче произошло окончательное объяснение. Называют и невесту графа: княжна Щербатова... Не мучьте... Говорите скорее: как моя участь? Смею ли я надеяться?..
   - Увы! Порадовать мало чем могу вас. Для того и позвала, чтобы вы не втягивались больше в свои мечты... Насколько мне известно, выбор уже остановили - увы! - не на вас... Стойте, что с вами?.. Вы помертвели?.. Успокойтесь... Выпейте воды... Я пошутила... Даю вам слово... Хотела испытать... Еще не решено. Да будьте же мужчиной... Слышите: еще все перед вами... Ну что вы? Лучше стало теперь? Дитя! Какой смешной...
   - О, не смейтесь... Я только и живу этой мыслью... Анна Никитишна, умоляю вас, помогите мне... Я так вам буду благодарен... Так...
   Он сразу со своего стула пересел к ней на диван, где хозяйка полулежала в свободной позе, и стал целовать ее руки.
   - Я все сделаю, что хотите... Буду слушать вас, готов на все... Но вы научите... Я не забуду... Прошу вас...
   И он стал все горячей и сильнее целовать ее полуобнаженную руку, шею, коснулся губами груди, на которой раскрылся домашний, плохо застегнутый пеньюар.
   Нарышкина, еще привлекательная, здоровая женщина, почувствовала жгучую истому от поцелуев этого красавца и, пожалуй, не отказалась бы от его ласк, но Екатерина могла войти каждую минуту, и это сдержало разгоряченную женщину.
   - Стойте. Опомнитесь, сумасшедший мальчик! Не теперь, после... Сейчас может прийти она... я жду ее... Придите в себя, оправьтесь... Помните, какая участь постигла Корсакова и графиню Брюсову за такую же оплошность... Ага, испугался! Ну и сидите паинькой. Верю вам и так, без сильных доказательств, что вы не забудете моих услуг, моей помощи... и постараетесь не остаться в долгу... Я признательных, сердечных людей люблю. А вам буду тем полезнее, что светлейший, наверное, пойдет против вас. Он привык, чтобы и в сердечных делах здесь глядели из его руки, брали того, кого он укажет. А нам надоело. Хочется сделать собственный выбор... Вот и подтянитесь... Как излишняя скромность может быть вредна, так опасна особая развязность... Вы эту прыть покажете с Протасовой, когда придет время. Оно и будет передано по адресу. А мы с вами еще будем видаться, надеюсь... Пригладьте ваши волосы... Пудру сотрите на мундире... вам попало с моей прически... Так... Тсс... вот, кажется, мистер Том изволит лаять. Взгляните в окно... Идет... Ну, сидите смирно. Мы никого не ожидаем... Болтаем, как добрые друзья... И... - Оставя французскую речь, Нарышкина закончила по-русски: - Помните: смелым Бог владеет. Только смелость умной быть должна... - Затем снова залепетала по-французски: - Скажите откровенно: как нравится вам эта Хюсс? Преплохая актриса. И некрасива даже. Удивляюсь, что хорошего нашел в ней господин Морков?..
   - Здравствуй, Аннет. Не ждала? Я гуляю - и к тебе заглянула. Ты больна, мне сказали. Хотела навестить...
   - Я так счастлива, так благодарна, ваше величество... Теперь мне чуть полегче. И вот Платон Александрович оказал внимание, навестил недужную...
   - Хорошо. Очень хорошо... Судя по глазам, у вас доброе сердце, господин Зубов... Ты ложись, как лежала, на свое место. Я тут... Садитесь, господин Зубов, если вам не скучно провести полчаса с такими пожилыми дамами...
   - Ваше величество!..
   - Не согласны со мной? Ну, ваше дело! Я здесь не у себя. Спорить не смею. Пусть мы сойдем за молоденьких... Хотя вам... Сколько вам лет? Двадцать с чем-либо будет? А?
   - Двадцать два минуло, государыня.
   - Счастливый возраст. И мне когда-то было столько же... Только давно... Правда, сердце не верит этому... А зеркало старше всех на свете, всем правду говорит... Приходится его слушать...
   - Оно, значит, слепо... Оно не видит ваших глаз, госу...
   - Ого! Слышишь, Аннет? Мы комплиментов дождались от юноши... Что дальше будет?
   - Оно не видит ваших губ... не слышит вашего голоса...
   - Моего голоса? Он у меня звучный. Разве только зеркала и не слышат его... хотя дрожат порою... А другим он внятен. Это вы правы, господин Зубов. Но бросим обо мне... Лучше о вас потолкуем... Аннет, что ты стонешь? Опять мигрень?
   - Да. Простите, государыня... Я на минуту только удалюсь... Там туалетная вода... Я примочу виски... Одну минуту...
   - Мы тебя подождем. Видишь, я не одна - в хорошем обществе. Так думается, глядя на господина ротмистра... Ну-с, говорите: велика ли у вас семья? Брата, пажа, я помню. Прелестный ребенок... Очень на вас похож... Еще братья есть у вас и сестры?
   - Четыре нас брата и три сестры. Старший - Николай, Димитрий за ним. Я и Валериан. Сестра Анна годом моложе. Была Катя, умерла... - Голос Зубова дрогнул слезой. - Младшая самая - Анна. Девочка еще...
   - Большая семья. А ваш отец, если не ошибаюсь, по гражданской службе идет? Вице-губернатором теперь?
   - Так точно, государыня.
   - Братья женатые, холостые?
   - Все еще холосты, ваше величество. У отца достатков особых нет... Сестер придется оделить... Так братья ждут, пока сами что-нибудь заслужат, тогда и насчет семейства думать можно.
   - Весьма рассудительно. Редко теперь кто думает и поступает столь осторожно. Больше в брак вступить спешат... А что будет, о том нет мысли... А вы что же, не махаетесь ни с кем? Не увлекаетесь? Жениться не думаете? Что покраснели? Это вопрос естественный. А что естественно, в том стыда быть не должно... Красивый, здоровый молодой человек... Я не девица. Со мной можно прямо говорить...
   - Нет... Я... Мне не до этих пустяков... Я давно... Во мне все...
   - Ну, вижу, смутили вас мои вопросы. Об ином потолкуем. Службой довольны ли?
   - Счастлив, государыня, что вам служу... Вдвое счастлив, что могу видеть ту, перед кем все преклоняются... на кого молятся... чье имя благословляют.
   - Вы все свое. Не ждала я, чтобы о службе вопрос - и такие горячие отповеди мне вызвал. Да вы поэт. Чай, и стишки пишете?
   - Нет, не случалось, государыня... Не тем я занят... Мечты не те мои...
   - Мечты? Значит, мы мечтать любим? Интересно. О чем же ныне мечтают молодые люди? Военные особливо... О сражениях, поди? О славе? О победах? Чтобы все величали и знали ваше имя? Да?
   - Бывает и это, государыня. Но иное мне чаще снится...
   - Даже снится... Ну, коли охота, поведайте и мне, какие сны вам грезятся. Я охотница слушать чужие сны... если красивые они... необыкновенные... А судя по вашим веселым, живым глазам, по виду по всему, сны у вас должны быть интересны. Говорите, послушаем...
   Свободней усевшись в кресле, Екатерина слегка откинулась назад, чтобы лицо Зубова было ей лучше видно.
   - Разное снится мне, ваше величество. А чаще других - один сон... Вот, словно наяву, я вижу его... Неотвязный... Видится мне...
   Зубов невольно сделал паузу.
   Голос его, тихий и осторожный, словно что-то нащупывающий перед собой, с первой фразой, касающейся грезы наяву, сразу окреп, зазвучал металлическим, широким звуком. Порыв вдохновения, свойственный иногда самым заурядным людям, налетел на душу честолюбца, который увидел себя лицом к лицу со своей заветной грезой о счастье...
   Ключ к власти, к богатству, к силе был перед ним в лице этой немолодой, но такой еще обаятельной, умной, могучей женщины.
   И Зубов как будто стал созвучен великой душе, с которой столкнула его судьба в этой светлой комнате летнего дворца.
   Что-то ему самому неведомое забродило в уме, холодом пахнуло в грудь, проползло по плечам, заставляя бледнеть свежие, румяные щеки.
   Неожиданная картина сверкнула перед его глазами.
   То, о чем он думал как карьерист, честолюбец, что высчитывал с карандашом в руках, вдруг представилось ему в образах, в звуках, в красках.
   И Зубов полным, звучным голосом заговорил, повторяя уже сказанную фразу:
   - Видится мне высокая скала. Полмира видно с нее. Я стою на скале. Но плохо вижу. Кусты, деревья мешают... И не человек я... так, маленькая, слабая пташка. Хочу взлететь и не могу. Слабы мои крылья. Ветер порывистый веет на высоте... К дереву прижался я и жду. А сердце из груди рвется. Мир весь видеть хочет. Людей всех обнять... Что-нибудь сделать для них...
   - Доброе намерение... Весьма похвальное. Дальше что?
   - И вдруг...
   Снова невольную легкую передышку сделал Зубов, чувствуя, что волнение все больше охватывает его.
   - Вдруг... Что же?
   - Потемнело небо надо мною... шум несется... шелест непонятный... Гляжу: орлица реет над головой... Гордый взгляд синих глаз... Мощная грудь... Крылья широко простерлись... И спускается она сюда, на скалу, где я притаился... Опустилась. Села. Стала царственные лапы гордым клювом своим чистить... Перья отряхает... Страх меня сладкий охватил... Любуюсь, глаз бы не отвел... И уж не знаю, как смелости набрался, говорю: "Орлица гордая, царственная, мощная, возьми меня с собою туда, в высь небесную, которой конца-краю нет, в бездонную глубину... Дай на мир поглядеть, как ты глядишь! Позволь под крылом твоим приют найти... Тепло там, отрадно как, должно быть!.." Говорю, а сердце ширится в груди... вот-вот разорвется... И жду, что ответит орлица. И замер весь...
   - И... что же ответила она?
   - Что ответила? - переспросил Зубов, глядя прямо в глаза Екатерине, словно там пытаясь прочитать этот ответ. - Ничего не ответила. Только широко крылья распахнула. Я так и кинулся туда... к ней, на широкую грудь... Прильнул... Охватил ее шею руками... Не оторвать уж меня... Скорее жизнь вырвать можно... Так и во сне вижу... И взмыла она... Орлица моя гордая, царственная... И понесла меня... Что уж тут стало со мною... Сказать, выразить не умею...
   Зубов умолк, отирая пот с высокого белого лба, выступивший от непривычного волнения.
   - Красиво... Хорошо... Вы совсем поэт... Слышишь, Аннет, не права я? Это и державинским строфам не уступит... И чувства сколько...
   - Я не слыхала, - появляясь на пороге, проговорила Нарышкина. - Верю, государыня, если вы хвалите. Благодарите же, Платон Александрович, за внимание.
   - Я не знаю... слов не нахожу... Чувство мое, конечно, только и подсказало мне... А то я совсем придумывать не умею, ваше величество... Это вот словно Бог надоумил меня... Будто я исповедь свою говорил... Простите...
   - Вижу, понимаю. Вам, господин Зубов, не в чем прощения просить. Дай Бог, чтобы у всех окружающих меня были такие чувства, виделись им подобные сны... Но вы разволновались совсем. Лицо побледнело... Вы дрожите... Здоровы ли вы, господин Зубов? Иным здесь, в моем лягушатнике, воздух не совсем здоров. Я прикажу Роджерсону, пусть поглядит вас... Может быть, посоветует что-либо. Вы человек молодой. Вам беречься надо для себя, для семьи... А во мне вы всегда найдете защиту и друга. Знайте, господин Зубов. Душа ваша добрая видна в глазах, слышна в речах ваших. Я добрых людей ценю... Пока до свиданья... Поправляйся скорее, Аннет. Что, лучше тебе? Слава Богу... Не провожайте... Идем, Леди... Том.
   Кивнув еще головой, своей упругой, твердой походкой вышла из комнаты Екатерина, бодро, как всегда, глядя по сторонам, постукивая легкой полированной тростью, с которой она выходила на прогулку...
   Одно только незаметное, едва уловимое движение головой сделала гостья хозяйке, когда расставалась с ней на пороге. Нарышкина поняла жест.
   Веселая, довольная возвратилась она к Зубову, который так и застыл на месте.
   - Ну, теперь дело ваше с хорошим концом. Можете целовать мои руки, сколько вам угодно, хитрый мальчишка... Сновидец этакий...
   У Зубова вырвался громкий, радостный вздох, и он не заставил хозяйку повторить ее позволение...
   Белая ночь совсем уже овладела землею, когда Зубов вышел отсюда, чтобы обойти и проверить караулы.
  
  

* * *

  
   Дождливо и пасмурно было на другой день с утра.
   Как приговоренный к смерти, появился в приемной Храповицкий, вызванный сюда по особому приказу, хотя был вовсе не его черед.
   Посерелое, бледное лицо, опустившиеся, за два дня исхудалые щеки и неверная походка сразу выдавали, что перенес в это время растерявшийся, напуганный предстоящей немилостью государыни ее доверенный секретарь.
   Вчера вечером заглянули к опальному кое-кто из его придворных друзей и передали обо всем, что сами знали относительно разрыва с Мамоновым.
   По соображениям Храповицкого, знающего Екатерину, такой кризис не мог повлиять на нее в благоприятном смысле.
   В приемной не оказалось никого. Только Захар появился, заслышав осторожное покашливание Храповицкого.
   - А, вы здесь, Александр Васильевич. Про вас уж и вопрос был. Пожалуйте.
   - Здравствуй, Захарушка... Иду... иду... А постой минутку... Скажи: как матушка? Очень гневна? Что это она меня? Не слыхал ли? Беда какая ждет? Говори уж, Захарушка, по старой дружбе. Я тебе тоже, может, когда в пригоде буду... А? Как? Што?
   - Ничего сказать не умею. Што вас касаемо - и вовсе не знаю. А что иных дел, так, верите, тоже затмился. То по череду все шло. Светлейший человека на место определяли. И занимал он свою позицию... пока следовало... Там нового брали, все по выбору князя же, не как иначе. А теперь?.. И не разберешь. Всякий со своим блюдом тянется. А есть мы, видно, и вовсе пробовать не хотим... Уж и не знаю... Про вас тоже не знаю. Не до того тут было...
   - Ну, извини, Захарушка... Вот понюхать не желаешь ли? Свежий. Американский.
   - Благодарствуйте... Ничего, душист. А мне все же наш, царскосельский, больше по вкусу, который для государыни матушки выращивается... Одолжиться не хотите ли?
   - Что?
   - Этто - табак!.. Пожалуйте...
   И Захар, спокойный, величавый, загадочный, как каменный истукан, растворил двери Храповицкому.
   Ожидая сейчас услышать приказание сдать все дела и ехать в Сибирь, толстяк, осеняя себя частым потаенным крестным знамением, шепча: "Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его", скользнул через порог знакомой двери.
   Екатерина стояла к нему спиной и глядела в окно, на нахмуренное небо, в туманную, синеющую даль аллей. Обернувшись на стук, она молча ответила кивком Храповицкому, согнувшему свой зажирелый стан в необычно глубоком поклоне.
   - Явились, государь мой, - резким, повышенным тоном заговорила Екатерина. - Вы что же это глаз не кажете? Или сбежать надумали? Срамите меня перед целым светом... Тут послы иностранные, весь двор. А он меня учить задумал! Теперь смеяться станут. "Хороша императрица, самодержица, если там какой-нибудь секретаришка ее приватный смеет при всех учить, выговоры ей делать... замечания... слова ее прерывать..." Да, этого, сколько правлю, сколько несу свою службу верой и правдою... еще такого не бывало. Хоть бы то подумали: какой пример вы молодым подаете, государь мой! Со мною немало лет проработав - и не знаете меня, не уважаете моей свободы монаршей... Да за такие вещи тетушка моя... либо Великий Петр... Они бы вас... И я так не прощу... Не оставлю... Что молчите? Или не права я? Слов не имеете в свое оправдание, а? Говорите же. Трясется, как лист на осине! И ни слова. Ну-с!
   - Виноват! - падая на колени, едва мог проговорить уничтоженный старик. - Кругом, как есть, виноват... И прощения просить не смею. Затмился, окаянный... Виноват, матушка ты моя! Больше не знаю ничего...
   - Виноват, верно... Но... не совсем... Встаньте. За вину и бранила вас... А за это вот возьмите. За то, что не побоялись моей пользы ради себя под ответ подвести.
   Красивая рука протянулась к пораженному секретарю с золотой, осыпанной бриллиантами, украшенной ее портретом табакеркой, из которой государыня нюхала почти все время, пока читала грозную, притворную наполовину отповедь Храповицкому.
   - М-мне?! Мне! Мм-мма... Матушка ты моя...
   И, не имея сил ничего больше сказать, старик так и зарыдал радостными, счастливыми слезами, ловя руку Екатерины, целуя складки ее платья.
   - Будет на сегодня... Будет, встаньте... С неба слезы... тут слезы... Кругом слезы. Встаньте. Берите. Это вам на память. Я женщина, и притом пылкая. Часто увлекаюсь. Прошу вас, если заметите мою неосторожность, не выражайте явно своего неудовольствия и не высказывайте замечаний, но раскройте вашу табакерку и понюхайте... позвучнее... Я сейчас пойму и удержусь от того, что вам не нравится. Идет?
   - Раб твой, матушка... Умереть прикажите, ваше величество, - и не задумаюсь!..
   - Ну, поживите еще... сколько придется. За работу сядем. Что у вас есть? У меня тут тоже набралось кое-что...
   Вооружившись очками и своей лупой, Екатерина приступила к просмотру докладов, принесенных Храповицким, слушала его соображения, приводимые справки. Но скоро неотвязная дума овладела ее душой.
   Отложив в сторону бумаги, снимая очки, она вдруг заговорила своим простым, дружеским тоном:
   - Слыхал, что у нас тут делается?
   - Да, слыхал, матушка. Ох, слыхал...
   - Так это неожиданно... Подумаешь... Я тебе скажу, как это было...
   И Екатерина взволнованным голосом передала Храповицкому все, что произошло между нею и Мамоновым вчера.
   - В ответ на мое предложение... когда я придумала так ловко... Une retraite brillante, он вдруг так написал... Посуди сам: каково мне было? Juger du moment!
   - Ясно себе представляю, - хорошим французским языком ответил Храповицкий, больше на этом языке объяснявшийся во время докладов. - Это возмутительное бездушие и дерзость...
   - Нет, скорее - глупость и нерешительность. Он опасался... А хуже, что я с самого сентября переносить должна была... Положим, светлейший мне намекал тогда... Я внимания не обратила. Сейчас вот пишу ему... Слушай: "Если зимой тебе открылись, зачем ты мне ясно не сказал тогда? Много бы огорчения излишнего тем прекратилось... Я ничьим тираном никогда не была и принуждение ненавижу. Возможно ли, чтобы вы меня не знали до такой степени и считали за дрянную себялюбицу? Вы исцелили бы меня в минуту, сказав правду, как и теперь оно свершилось. Бог ему судья..."
   - Слушать больно, государыня... Так за сердце и берет... Не стоит он...
   - Всеконечное дело, не стоит. Но и я себя изменить не могу. Нынче сговор... Мы сейчас и кончим с тобой. Ты приготовь указы... на имение для графа... То, что к именинам я собиралась подарить. Теперь свадебным даром будет... И сто тысяч вели приготовить... ему же. Затем... там, в кабинете, получишь десять тысяч особо... Хоть завтра мне их принеси... И еще... Спроси два перстня... Один получше, с моим портретом... А другой - с камнем. Так, рублей на тысячу... Не забудь... Знать хочешь, для кого? Пока не скажу... Идите с Богом...
   Сияющий, важный, как всегда, вышел Храповицкий из покоя.
   Даже Захар удивился быстрой и полной перемене, как ни привык старый слуга ко всевозможным превращениям при дворе.
   Держа в руке вновь пожалованную табакерку, Храповицкий стал среди приемной, снисходительно поманил Захара, огляделся и негромко заговорил:
   - Видишь? Милость какая! Свою, личную - мне! С табаком даже... Нюхай... одолжайся. Разрешаю... Вот она, матушка... Богиня, не государыня!.. Богиня, больше ни одного слова...
   - Поздравляю, ваше высокопревосходительство...
   - Балдарю... хотя и просто превосходительство пока... Не жалуй без нее чинами. Не годится... А вот лучше послушай... скажи... Приказание мне отдано. Секретное пока... Да тебе можно... ты свой... Ну, там... Мамонову, дурачку, на абшид - деревеньку, душ тысячи две с половиной либо три. Это пустое. И наличными сто тысяч... Мог миллионы получать... И вдруг! Дурак... Это так, по чину ему полагается при отставке... А скажи: для кого приказано свежих десять тысяч рубликов запасти, принести... И два перстня: с портретом один, другой так?
   - Два?.. - Глаза Захара заблестели - не то от любопытства, не то от предвкушения какого-то удовольствия. - Уж коли два, так и я вам кой-что скажу... Вы одну половину знаете. Я про другую смекаю... Хоть верного еще не видно ничего. Стороной дело ведется... Через Нарышкину, через Анну Никитишну. Так мне думается. Я из каморки своей видел: гулять пошла матушка... И с Нарышкиной. И та ей на какого-то офицера показывала. Знаете его... Ротмистр Зубов, конной гвардии. Начальник караульный. Приметил: приласкали... Совсем не видный человек. Но иные думают, будет взят ко двору... Прямо никто не знает. А я на него подозрение тоже имею.
   - На него? Подозрение? Ну, пусть так... Подозрение... Лишь бы радость ей была, нашей матушке...
   - Лишь бы повеселела она, болезная! - с сокрушением отозвался Захар.
   - Давай Бог!.. Летом дожди не затяжные, сам знаешь...
   - Так-то так... Да лето наше, гляди, миновало... Охо-хо-хо...
   - Ничего! Ей ли о чем печалиться? Царь-баба!
   - Одно слово, всем королям король!
   - Ну так и думать нечего. Прощай...
   Важно кивнув Захару, Храповицкий вышел из приемной.
  
  

* * *

  
   - Ну, вот и сосватали! - с грустной улыбкой заметила государыня, когда из ее будуара вышла княгиня Щербатова, княжна и Мамонов, призванные ею в тот же день для официального сватовства.
   Минута была тяжелая, и Екатерина могла бы избежать ее.
   Но ей словно хотелось самой поглядеть, как будет вести себя, что скажет ее фрейлина, испытавшая наравне с другими самое ласковое, доброе отношение к себе государыни и так плохо отплатившая за это.
   Княжна была растеряна и заметно бледна даже сквозь румяна и белила, к которым, вопреки обыкновению своему, прибегла на сегодня.
   Мамонов стоял, не смея поднять глаз. Маменька то багровела, то бледнела и вертелась, как стрекоза, посаженная на булавку, несмотря на свою тучность.
   Может быть, втайне Екатерина ждала взрыва раскаяния, самоотречения, на которые можно было бы красиво ответить еще большим великодушием...
   Но все обошлось проще. Были слезы, вздохи, полуслова и глубокие поклоны...
   Наконец все ушли.
   Екатерина осталась вдвоем с Протасовой и Нарышкиной, которые из соседней комнаты отчасти были свидетелями всей сцены.
   - Совет да любовь только и можно пожелать, - поджав тонкие губы, язвительно выговорила Протасова - ее длинная, сухая фигура стала как будто еще неподвижней, вытянулась еще сильнее, шея, казалось, окаменела, как у старой волчицы.
   Хотя приближенная фрейлина была намного моложе, но государыня казалась гораздо свежее и привлекательнее, не говоря об осанке и чертах лица.
   Потому, вероятно, и не опасалась Екатерина доверять этой особе свое представительство в некоторых особых случаях жизни...
   - О-ох, дай Боже, чтобы было, чему быть не должно, - заметила Нарышкина, наблюдавшая незаметно за подругой.
   Она видела, что Екатерина огорчена сильнее, чем хочет показать, и решилась как-нибудь вывести ее из такого состояния. Отступая от обычной сдержанности и осторожности, несмотря на присутствие третьего лица, Протасовой, с которой была наружно в самых лучших отношениях, но про себя не любила и опасалась, Нарышкина решительно объявила:
   - Как я тут глазом кинула, прямо можно сказать: не будет пути и радости от этой свадьбы. Молодая пара - не пара совсем. Да и не так уж любят они друг дружку... Особливо она его.
   - Да? Правда? И мне что-то показалось... Да почему вы так думаете, мой друг?
   - Без думы, сердечное у меня явилось воззрение. Пресентимент такой. Как ни боятся они, как ни стыдно им, а радость великая, пыл этот самый пробился бы в чем, кабы много его в душе. Тут не видать того. И начинаю я думать, что прав наш Иван Степаныч был...
   - Ах, мой "Ris, beau Pierre!". Вот ежели бы он мне теперь приказать мог: "Ris, pauvre Catherine!.." Что же он сказывал?
   - Да не иначе, говорит, что в уме повредился Мамонов... Вон как это с графом Гри... Гри... с Орловым было... И не без чужих проделок дело было. Обкурили, опоили чем-нибудь! Нужно было женишка окрутить, вот и подставили ему девицу, в ловушку затянули... Теперь отвертеться нельзя. И вы сами, ваше величество, как знают все, позорить девицу не позволили бы... даже графу!
   - Конечно, оно верно... Но из чего вы заключаете? Я хотела бы знать.
   - Дело видимое. Кто не знает, что при всем благородстве граф на деньги неглуп. Из рук их выпускать не любит... Вон когда имение свое последнее купил... Вяземский мне сказывал: надо было двести тридцать тысяч отдать. У него дома ассигнаций было тысяч на двести без малого. Да золотом столько же. Он ассигнации отдал. А золото ни за что! У Сутерланда, у банкира, взял под векселек. Мол, от государыни когда новые милости будут, тогда отдаст. Чтобы на золоте лажу не потерять... Любит он его, голубчик...
   - Вот как! Никогда бы не подумала, что Саша... что граф такой... интересан... и мелким делом увлекается... Мне казалось...
   - Так всегда бывает, государыня, когда очень близко стоит кто: видишь глаза, рот... А каков он ростом, во что одет, и заприметить трудно, не то в каком кармане рука у него...
   - Правда ваша. Это вы верно, друг мой. Но вы не сказали...
   - Про невесту? Да все дело короткое. В долгу она, как в шелку... Уж на что деньги шли? На притиранья, да наряды либо на то, чтобы рты людям заткнуть подарочками, чтобы раньше времени их шашни амурные куда надо не дошли... А задолжала. И родители не больно в деньгах купаются. Вот им фортуна-то графа и кстати... А он все заплатить за нее обещал, я верно знаю. Ну разве же не спятил, сердечный? От такого счастья на свое разоренье пошел! Из-за чего? Тьфу! Одно и думается: обошли чем молодца!
   - Может быть, вы и правы, друг мой... Не насчет придворного зелья, конечно... Но а вот что Иван Степаныч говорит... о его помешательстве... Совсем, правда, он не прежний стал, каким столько лет и я, и все знали его... Жаль... Иван Степаныча надо завтра на сговор позвать. Я и забыла о нем в своих хлопотах. Вы со мною обедаете сегодня, душеньки?
   - Простите, ваше величество... Должна отклонить честь. Гости у меня нынче приглашены... В первый раз, отказать им неохота... - И Протасова обменялась с Екатериной быстрым, выразительным взглядом, как бы желая пояснить, кто этот гость.
   Та вспыхнула не хуже молодой девушки, услышавшей в первый раз вольное слово о любви, и даже в досаде на себя нахмурилась сейчас же.
   - Не удерживаю вас... С Богом... в добрый час!..
   Протасова откланялась и вышла.
   - Вы, надеюсь, не покинете меня? - по-французски обратилась к Нарышкиной государыня. - Вы видите, как я страдаю, как я одинока... Я знаю, что вам тяжело, пожалуй, целыми днями возиться со мной, такой печальной, растерянной. Но вы добры. Вас видят люди у постели больных, в углах, где нужда, где горе. Теперь горе заглянуло и в этот роскошный дворец. Неужели вы покинете меня?
   - Увы! Как ни растрогали меня ваши не заслуженные мною милостивые слова и похвалы, государыня... Но нынче и я не могу оставаться вечером с вами во дворце. У меня свидание...
   - Пустое... вздор... Свидание? Какое? Где?
   - Галантное... В парке, на четвертом квадрате, за Флорами, знаете?.. Небо вон прочищается. Вечер хороший обещает. Именно для рандеву.
   - С кем, с кем?..
   - С красивым молодым ротмистром... С амуром в кирасе... С господином... Назвать?
   - Молчи... Я и не поняла сразу, что ты благируешь... А по-нашему, по-русски, говоря, балагурка ты, шутиха - и больше ничего!
   - Рада быть чем угодно, лишь бы видеть вот эту улыбку, слышать этот веселый смех взамен слез... Довольно их...
   - Ох, нет, не довольно! Что еще завтра, в середу, во время сговора будет? Чует мое сердце, не выдержу я, - снова затуманясь, отозвалась Екатерина и тихо пошла к раскрытому окну. - Ну, нынче хорошая подготовка была. Я и довольна, что не сразу сговор... Не зря и я их позвала сегодня. Именно испытать, подготовить себя хотела. Привыкнуть к тому, как завтра держать себя надо... Так за Флорами, говоришь ты? Смешной он... Дитя совсем, а сам петушится так мило...
   Екатерина глядела вдаль, в просветы аллей, на зеленые кущи живых изгородей, словно желая разглядеть далекое место, там, за Флорами, теперь уже видеть все, что там произойдет через несколько часов...
   Желая подавить невольное волнение, она перенеслась сразу мыслями к совершенно другим вопросам, и снова грусть заволокла ей глаза...
   - А знаешь, мне поистине жаль его, Annete! - задумчиво произнесла она.
   - Ротмистра-амура? Вот странное для меня заключение, мой друг...
   - Вовсе нет. Я говорю о Саше... Об Александре. Правда, она неприятная, хоть и мила собой... Модница излишняя. Видела, какие хахры-махры распустила себе! Думает, мир поразила! А он, пожалуй, меньше виновен, чем все говорят... Я постараюсь так с ними проститься, чтобы не поминал меня лихом...
   - Посмел бы... Столько благодеяний!..
   - Это души не покупает... Мне было приятно, я дарила, и он хорошо знал... А тут, при разрыве, каждое внимание получит особую цену... Пусть знает и помнит, кого он потерял во мне!..
   - Ах, вот что разве... Чтобы совесть мучила его... Чтобы жалел об утере... Ну, тогда конечно! Чем ни донять скверного мужчинишку, по мне все хорошо...
   - Смешная ты... Как это все у тебя? Не то чтобы я сказать хотела... Хотя... В самой сути ты права... И светлейшему, знаю, будет приятно. Мне сказали: Саша писал уже, просил у него защиты. А тут выйдет, и защищаться не от кого. Но посмотрим... Слышишь, два... Пора за стол... Идем, мой друг. Вон и Захар стучит в дверь... Иду... Я иду... готова... А скажи, - остановясь на пороге, негромко проговорила она, - поспеет твой Амур в кирасе на свидание от Степановны? Не очень задержит она его?
   - Она бы задержала, - со смехом отвечала Нарышкина, - да, полагаю, он сам не больно задержится, убежит скорее, как возможно!..
   - Балагурка ты, и больше ничего!..
   И громким прежним веселым смехом вторила Екатерина шумному, циничному смеху своей старой подруги и наперсницы.
  
  

* * *

  
   Тихо догорел ясный июньский вечер, переходя в такую же тихую, белую ночь.
   Тихо, безлюдно сейчас в той части парка, куда направилась Нарышкина на прогулку со своей спутницей.
   Тихо, не колыхнув единым листочком, стоят деревья и кусты, зеленеют ковры изумрудных лужаек... Протянулись прямые аллеи, полные пряным, бодрящим ароматом и влажной тьмой...
   И на перекрестке одной из аллей желанная встреча.
   Нарышкина, увлеченная любовью к ботанике, ушла далеко вперед, срывая полевые цветы и ландыши, пролески, которых много в этом конце.
   Медленно идет Екатерина, опираясь слегка на руку своего молодого спутника и время от времени заглядывая в его лицо, которое по росту чуть выше уровня ее лица.
   - Вы любите, очевидно, уединение и природу, господин Зубов? Мы с вами сходимся в этом. Только вы счастливее меня: вы свободней, можете легче следовать своей склонности. Тогда как мое ремесло почти всегда требует, чтобы оставаться на людях... Порою в самом большом обществе. Но когда возможно, я живу по-своему. Должно быть, вы пригляделись к моему порядку здесь?
   - Немного, ваше величество. Служба... И далеко я, собственно, состою...
   - Узнаете поближе... В Зимнем, в Таврическом почти то же, что и здесь. Только шумнее, народу служебного и чужого больше... Сядемте, если хотите. Ноги у меня уж не так неутомимы, как ранней... Так. Мы не будем звать Анну Никитишну. Она занялась своими коллекциями. Придет к мавританской бане... Мы условились. Ну-с, так вот мой день... Встаю я в шесть... зимою в семь... Одна сижу за делами, за письмами, за своими скромными сочинениями... Я познакомлю вас... Так часов до восьми, до девяти. Пью чашку кофе... С девяти начинаются доклады, приемы. Их много: секретарей, министров, начальников главных по войску, по Сенату, по духовным делам. У всех свои дни... Скоро присмотритесь... Так возимся до полудня. Тут кончается главная моя служба государству. Самая тяжелая и важная. В полдень является старик мой, Козлов. Треплет мои волосы, и пудрит, и чешет, как ему угодно. Он уж знает мой вкус... И что к какому дню идет... В это время кто-нибудь приходит ко мне, чтобы я не слишком скучала... Болтаем и в уборной, пока мне дают мой лед и я тру себе щеки... Это мне сберегло мой цвет лица... Горжусь. Смотрите: ни крошки румян... Ха-ха-ха... Он все краснеет! Итак, дальше. Перехожу в спальню. Тут уж брюзга моя, Матрена Саввишна, берет меня в свои руки, снимает милый утренний капот, рядит меня вон в такое платье... Меняет чепец... Словом, наряжает в парадный мундир - средний, так сказать. До двух выхожу к моим друзьям и придворным, которые собираются перед обедом. Болтаем, смеемся, если есть чему... По праздникам тут бывают и послы... Кстати, вы... у вас очень хороший французский говор. Напоминает мне Сегюра. Вы знакомы с графом?
   - Немного, государыня.
   - Вам надо ближе сойтись. Это мой большой друг и прекрасный человек, достойный подражания во всем... Рыцарь вполне... Но это потом... В два - обед. В среду, как сегодня, и в пятницу я пощусь... Для народа, конечно. Чтобы это знали, не считали меня немкой, чужой... Я слишком люблю мой народ и мало обращаю внимания на услаждение вкуса... А вы как на этот счет?

Другие авторы
  • Шпиндлер Карл
  • Тимковский Николай Иванович
  • Хавкина Любовь Борисовна
  • Тихомиров Лев Александрович
  • Пестель Павел Иванович
  • Домбровский Франц Викентьевич
  • Соколовский Александр Лукич
  • Кизеветтер Александр Александрович
  • Сементковский Ростислав Иванович
  • Равита Францишек
  • Другие произведения
  • Катенин Павел Александрович - Катенин П. А.: биографическая справка
  • Анненский Иннокентий Федорович - А.В.Федоров. Иннокентий Анненский - лирик и драматург
  • Гамсун Кнут - Архиплут
  • Александров Петр Акимович - П. А. Александров: биографическая справка
  • Дан Феликс - Феликс Дан: краткая справка
  • Фет Афанасий Афанасьевич - О стихотворениях Ф. Тютчева
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Под северным небом
  • Герцен Александр Иванович - Мимоездом
  • Надеждин Николай Иванович - Летописи отечественной литературы
  • Михайловский Николай Константинович - Ан. П. Чехов. В сумерках. Очерки и рассказы, Спб., 1887.
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 221 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа