Главная » Книги

Полевой Петр Николаевич - Корень зла, Страница 6

Полевой Петр Николаевич - Корень зла


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

ых дней.
   - Спасибо тебе, Федор Иванович, на твоей ласке, на привете да на доброй памяти! Но уж мне не бывать теперь в теплом углу, не знать ни покоя, ни радости, пока мои бояре в беде да в несчастье да в узах томятся! Шестой десяток я на свете доживаю, и смолоду - еще парнишкой был - все у них в доме, все от их милости питался... Много было за сорок лет сладкого куса поедено, много платья нарядного поношено - теперь не о том мне дума...
   - Куда же ты, старик, приклонишь голову, коли тебе мой угол не по сердцу?..
   - А вот видишь ли, Федор Иванович. Пришлось мне за моих бояр пострадать - и это мне радость великая! Сохранил меня Бог от смерти лютой... И это мне знаменье! Значит, я еще моим боярам нужен. Им и должен я служить, о них должен заботиться... А коли не даст Бог - ни под чью крышу не пойду, под забором спать буду, нищим по миру бродить, голодом морить себя стану... Не стать мне жить лучше моих бояр, они в беде, пусть и я в беде да в нужде. Так-то лучше!
   - Да чем же ты можешь теперь боярам служить, Сидорыч? Сам ты подумай!
   - Эх, Федор Иванович, добрый ты человек и умный, а такого пустого дела в толк не возьмешь?.. Да будь у меня хоть алтын за душою, разве усидел бы я в Москве? Будь у меня хоть столько в мошне, чтоб я мог хоть впроголодь, пешком дотащиться до них... Да весточку бы от одного к другому перенести... От детей к матери, а от жены-то к мужу-страдальцу! Ох, Господи! Да я бы, кажется, жизни своей не пожалел!
   Старик затрясся весь и глаза руками закрыл.
   - Ты только подумай, Федор Иванович! - продолжал он, поуспокоившись. - Подумай!.. В пустыне мерзлой, в темной келье, одинокий он сидит, слезы горькие ронит, может быть, и судьбину свою горькую клянет, и на Бога ропщет, по своим милым тоскует... А тут вдруг весточка от них из дали неведомой, как касаточка вешняя прилетит! Ведь душу-то его словно красным солнышком обогреет, словно теплым ветерком обвеет, ведь ему жить захочется, ведь Бог ему слезы даст... Ведь он радостью, как алмаз многоценный, просияет!
   Федор Калашник вскочил с лавки и зашагал по светелке.
   - Кабы я знал, Сидорыч, что тебя на это дело хватит, я бы тебе последнюю полушку отдал, последнюю рубаху с себя снял бы!
   - Меня-то не хватит! - самоуверенно и твердо произнес старик. - Да есть ли на свете такая сила богатырская, чтобы супротив Божьей воли выстояла? А на доброе-то дело только по Божьей воле люди идут! Не я пойду - Бог поведет! Не я моими грешными руками совершу - Бог мне даст. А коли-то Ему угодно, Он и силы найдет, и старика помолодит, и младенцу даст крепость львиную!..
   - Ну, коли так, - решительно сказал Федор Калашник, - так готовься в путь. Бери себе казны сколько надобно, бери в товарищи из своих ребят, кого сам захочешь. Мы с дядей хоть завтра тебя снарядим в путь. Ступай, служи службу своим боярам, как тебе Бог на душу положит!
   - Батюшка! Федор Иванович! - воскликнул Сидорыч, всплеснув руками и вглядываясь в лицо молодого Купца. - Да ты не шутишь? Не потешаешься над стариком? Ты взаправду?..
   - Что ты, старина? Аль Федора Калашника не знаешь? Отродясь я не лукавил и слова не ломал. Что вымолвил, то и выдолбил. Говорю тебе: собирайся в путь, бери товарищей надежных, бери запас дорожный, и с Богом!
   Тут старик, не помня себя от радости, вскочил со своего места, бросился на шею Федору Калашнику и зарыдал как малый ребенок, - он тоже просиял радостью, как алмаз многоценный!
  

VI

В БОЯРСКОЙ ДУМЕ

  
   Господь не смиловался над Русскою землею! За неурожаем 1601 года последовал неурожай 1602-го, поглотивший последние запасы и разрушивший последние надежды на спасение. На селе явилось то безобразное страшное чудище, что зовется голодухою, и пошло стучать по окнам. "Хлеба! Хлеба! Христа ради!" - вопил народ, толпясь у купеческих житниц, у боярских дворов, у приказных изб, на церковных погостах. "Хлеба, хлеба!.. Детишек накормить, чтобы не примерли!" - голосили бабы по улицам и по дорогам, толпами окружая проезжих и прохожих. "Хлеба, хлеба!" - молили несчастные отцы семейства, валяясь в ногах у тех счастливцев, которые могли еще протянуть кое-как своим запасом до будущей весны... Но все стали глухи к мольбам и стонам, всем было только до себя...
   Хлеб вдруг стал сокровищем, сокровищем бесценным! Давно ли еще им полны были базары и торжища, кадь в четыре четверти продавалась за пять, за шесть алтын. А тут вдруг за четверть ржи стали давать и три, и пять рублей! А затем уже и совсем опустели базары, никто не вез более хлеба на продажу. Не вез бедняк, потому что ему нечего было везти, не вез богач, потому что дрожал над своим достатком, то выжидая, что цены возвысятся еще более, то опасаясь, что и с деньгами останешься без хлеба.
   А между тем голод распространялся шире и шире, охватывал целые области, мутил народ, поднимал бедных против богатых, вызывал ропот против власти, вынуждал каждого бежать без оглядки туда, где можно было надеяться на кусок насущного хлеба.
   В конце августа 1602 года царь Борис созвал всех бояр и иных чинов людей на торжественное заседание думы. Он, опытный и умный правитель, начинал теряться, начинал не верить в силу своего разума и власти, он искал случая высказаться, обменяться мыслями с этими всякого чина людьми, которые представляли собою народ перед лицом царя.
   Заседание назначено было в Грановитой палате, и все собрались туда после ранней обедни, которую царь слушал в Благовещенском соборе. Бояре и окольничие чинно расселись около стен на лавках, крытых красным сукном, думные бояре и гости стали в два ряда перед лавками. Дьяки разместились за столом около столба, поддерживавшего свод палаты. Утреннее солнце, косыми пыльными лучами проникая в узкие и низкие слюдяные окна, весело играло на золотых кафтанах и на пестрых коврах, устилавших пол, и на стенах, расписанных библейскими притчами и ликами патриархов, пророков и праведников. При первом взгляде на эту толпу людей, наряженных в золотую парчу, в одежды, украшенные каменьями и жемчугами, трудно было даже и представить себе, что голод и мор рука об руку ходят по Москве около самых царских палат и что царские приставы тысячами свозят в убогие дома трупы несчастных, поднятые на улицах. Но все были угрюмы, сумрачны или печальны, на всех лицах выражалась та же скорбная дума, которая тяготела у всех на сердце. Все мрачно и сосредоточенно молчали или шепотом перебрасывались отдельными словами и краткими замечаниями.
   Но вот от входных дверей в палату пронеслось в толпе: "Царь идет! Царь идет!" Все поднялись с места и вытянулись.
   В палату попарно вошли архимандриты и два митрополита, за ними патриарх Иов, поддерживаемый под руки своим ризничим и патриаршим боярином. За ними шествовали рынды, четыре высоких и румяных красавца в горностаевых высоких шапках, в белых атласных кафтанах с надетыми крест-накрест тяжелыми золотыми цепями, с серебряными топорками на плече. Позади них чинно выступали трое бояр, неся на блюде Животворящий Крест, скипетр и державу. Борис в малом наряде и сын его Федор в опашне, по плечам и подолу усаженном жемчугами, выступали вслед за боярами. За ними следовали стряпчие "со стряпней", то есть убрусом на блюде, со складным стулом для царевича, с подножием для царя.
   Царь вступил на ступени возвышения, на котором стоял трон под парчовым золототканым шатром. Царевич сел рядом с царем на стуле, бояре с царскою утварью стали направо от трона; патриарх налево от трона опустился в широкое кресло, обитое темным рытым бархатом. Митрополиты, архимандриты позади него заняли особую лавку у стены. Рынды, по два в ряд, стали перед троном у ступеней возвышения и замерли в величавой позе, избочась и положив топорки на плечи, не поводя бровью, не шевеля ни единым мускулом лица.
   - Князья и бояре! - начал царь, и начал так тихо, что многие о начале его речи догадались только по движению его бледных уст. - Бог покарал меня за великие мои прегрешения и, карая меня, не пощадил ни земли моей, ни народа... Голод и мор страшно свирепствуют всюду и более всего здесь, в Москве, в столице нашей. Видит Бог, что я... Я не жалел казны своей... Вот уж целый месяц, как в Белом городе с особых переходов поставленные мною стольники всем сирым, всем бесприютным, всем голодным раздают в день по московской деньге! Двадцать и тридцать тысяч рублей в единый день расходую на эту милостыню... Но беда все так же тяготеет над нами - не уменьшается ни голод, ни мор, не заживают язвы моего царственного сердца... И опричь этой денежной раздачи открыл я житницы свои и всем просящим, всем приходящим велел давать из житниц зерном, мукою, а с кормового двора печеным хлебом. А между тем беда растет... И помощь моя не в помощь!.. И с горем искренним я вижу, что едва хватает холста в моей казне на саваны покойникам, которых приставы мои собирают по улицам, чтобы свозить в убогие дома... Помыслите, бояре и князья, раскиньте умом-разумом и дайте мне совет, чем пособить нам горю и беде великой, несказанной?
   Царь замолк и обвел всех вопрошающим взглядом.
   Все молча переглядывались и, видимо, выжидали, чтобы кто-нибудь посмелее принял на себя тяжелую повинность, ответил бы за всех на речь царя Бориса. Из дальних углов комнаты долетали тяжелые вздохи и отрывистые возгласы: "Божья воля!..", "Никто, как Бог!..", "На Того возложим печали...".
   - Великий государь! - певучим и тихим голосом начал патриарх. - Господь карает не тебя, а всех нас, ты совершил все, что во власти твоей было, чтобы бедствие пресечь и отклонить, чтобы уврачевать страдания несчастных... Около тебя "аки море ядения и озеро пития" по вся дни разливается!.. И если Господь, видя твою добродетель, не унимает бедствия, значит, так решено Его премудрою волей... Что смеем мы противу Его воли? Мы только можем слезно молить Его: да не продлит страданья наши, да утолит свой праведный гнев и не даст до конца погибнуть нам, верующим в Него.
   Едва смолк патриарх, как на одной из лавок поднялся горячий князь Василий Голицын. Сумрачно насупив брови, неласковым взглядом обвел он кругом себя и сказал:
   - Великий государь! Хорошо тому молиться и плакать, у кого не отнял Господь последней крохи хлеба! А каково теперь тем, которые траву да мох едят да подчас и падалью питаются?.. Чай, это ведомо не мне лишь одному, а всем?.. Воры вломились дней шесть тому назад в подвалы церкви нашей приходской, не тронули ни жемчуга, ни серебра, ни камней многоценных, не взяли и денег из кружки церковной, а сторожа зарезали, чтобы отнять тот каравай ржаного хлеба, который он хотел от них укрыть... Так вот таких-то надо накормить, а там уж...
   - Постой, князь Василий! - перебил Голицына царь Борис. - Кто ж может накормить их, когда и мне это не под силу?
   - Да где же тебе, великий государь, всех голодных накормить! Как ни велики твои богатства, тебе и на год их не хватит... Церковь Божья побогаче тебя, а вся земля богаче и тебя, и Церкви. Так вот кто должен кормить голодных!.. А если станем все возлагать на Бога, а запасы хлебные приберегать да прятать, где ж нам беды избыть!
   Патриарх тревожно задвигался на своем кресле и, бросая беспокойные взгляды в сторону Голицына, опять так же тихо и кротко обратился к Борису.
   - Государь, - сказал он, - нам негоже таких речей... таких хулений слушать в думе!..
   - Негоже, отец святейший патриарх, - громко и запальчиво воскликнул Голицын, - негоже укрывать запасы хлебные в такую горькую годину! Ты понял, что говорю я о тебе и о твоих поместьях, о селах и именьях монастырских!.. Кому из нас неведомо, что в селах твоих закромы ломятся от хлебного зерна, а скирды в полях лет по пяти стоят не тронуты, травою, кустами порастают - и ты из них еще снопа не вынул на утоленье голода, на помощь гибнущим! Да ты ли один! По твоему примеру и другие... Коли все мы так сожмемся - все мы и погибнем!
   - Правда! Правда! Верно князь сказал! - раздались громкие возгласы в разных концах палаты.
   Патриарх переменился в лице, побледнел и бросал направо и налево гневные взгляды. Голицын продолжал:
   - И вот, по-моему, тебе, великий государь, до всех запасов наших надобно добраться... Издай указ, чтобы все люди русские, кто бы ни были: церковники, миряне, князья, бояре, торговые, служилые ли люди - все поделились бы своим запасом с неимущими!.. Все, не корыствуясь бедою и не пользуясь невзгодой, везли бы свой товар на торжища и продавали бы по совести, по-божески, не наживая лихвы, не жирея от слез и крови людской!.. А если кто запас укроет и не продаст - быть от тебя тому в опале и в смертной казни!..
   - Верно! Верно, царь-государь! Дай такой указ! Не то всем нам придется погибнуть лютой смертью!.. Все запасы на торг!.. Цену надо сбить!.. Тогда спасемся!.. Всею-то землей народ прокормим!
   Борис дал знак рукою, и все смолкли.
   - Князь Василий Голицын, - сказал он твердо и с достоинством, - ты верно сказал, и я с тобою согласен. Если есть у кого запасы хлеба, пусть себе оставит каждый по нужде, а весь избыток везет на торг и продаст по той цене, какую мы, великий государь, назначим. Дьяк, изготовь о том указ, а мы пошлем с указом людей надежных посмотреть запасов, перемерить и отделить из них на мирское дело. Все ли вы на то согласны?
   - Все согласны! - раздались отовсюду громкие крики.
   Когда крики смолкли, между боярами поднялся старый думец, князь Иван Михайлович Воротынский, и сказал:
   - Великий государь! Дело это великое, мирское, и мы должны просить тебя, чтоб ты дозволил нам самим избрать людей для той рассылки по запасам, да таких избрать, чтоб уж можно точно положиться, понадеяться... А то ведь ложью да обманом все дело можно пошатнуть...
   - Не понимаю, о каком обмане ты говоришь, князь Иван? - резко перебил Борис. - Я избираю людей мне близких - не воров и не обманщиков. Иль никому я не могу довериться?
   - Изворовались, измалодушествовались все, великий государь! - уклончиво отвечал Воротынский. - Такие времена, что и от близких жди напасти...
   - И много тебя обманывали твои же люди, государь! - вступился князь Иван Федорович Милославский. - Вот хоть бы при раздачах милостыни и при хлебной даче...
   - Как смеешь ты мне это говорить! - крикнул грозно царь Борис. - Я над раздачей милостыни поставил близкого моего окольничего Семена Годунова. Или и его ты укоряешь в обмане?
   - Я слова своего и для Семена Годунова не возьму назад, - гордо сказал Милославский. - Я видел сам, как из его приказа дьяки, переодевшись нищими, по два и по три раза подходили за милостыней, а жильцы и приставы калек, слепых, хромых и всех убогих палками от переходов гоняли в Белом городе...
   - Он лжет, ей-Богу лжет, великий государь! - закричал со своего места Семен Годунов, беспокойно оглядываясь по сторонам.
   Но его голос был покрыт общими криками:
   - Правду сказал князь Милославский! Он не лжет! Семен-то Годунов ведомый корыстолюбец! Он за чужой копейкой не постоит...
   - Замолчите! - крикнул царь. - Я знаю! Все вы на Семена Годунова злы за то, что он мне верно служит и крамольников моих не укрывает!
   - Сам он и есть первый злодей! - громко сказал кто-то в глубине палаты.
   - Защити ты меня, великий государь! - завопил Семен Годунов, с мольбою простирая руки к царю и стараясь придать своему бледному, злому лицу самое постное выражение. - Защити меня от злодеев моих!.. Ты сам изволишь знать, за что они все пышут злобой на меня... И Милославский, и Шуйские, и Воротынский... В запрошлом месяце, как ты дозволишь им из Северщины двинуть сюда обозы с хлебом, я прознал, что в тех мешках с зерном хотят ввезти подметные, мятежнические письма из-за рубежа!.. И письма те нашел, и сам тебе принес...
   Милославский вскочил с места и, указывая на Семена Годунова, громко произнес:
   - Он сам те письма подкинул в мешки, чтобы обозы наши ограбить и продать в казну!.. Не слушай, государь, его! Он первый вор!.. Нам все его дела ведомы!..
   И снова со всех сторон посыпались на государева любимца гневные крики, брань и укоры. Царь Борис не знал, что и возразить на дерзкие речи Милославского и его сторонников, когда поднялся с места князь Василий Шуйский, и царь, поспешно обернувшись к нему, спросил:
   - И ты, князь, не хочешь ли, как Милославский, чернить дела и службу верную Семена Годунова?
   - Нет, государь, - лукаво и вкрадчиво начал князь Шуйский, - я не то хочу сказать. Я хочу напомнить всем князьям, боярам, что нам теперь не время ссориться. Что надо всем нам соединиться на помощь страждущим, не дать земле погибнуть! Поспешим же, братья, на помощь, все отдадим, чтобы избыть беды великой и следы ее сокрыть от иноземцев, которые должны прибыть к нам вскоре...
   Борис, крепко не любивший Шуйского, на этот раз был очень признателен ему за ловкий отвод глаз и, как бы продолжая речь Шуйского, сказал:
   - Да! Теперь и точно не время ссориться. И князь Шуйский кстати напомнил нам об иноземцах. Точно они идут к нам. Прошлого весною вступил я с датским королем в переговоры, и когда голод и мор перестанут, мы думаем дозволить Ягану, королевичу датскому, вступить в брачный союз с любезной дочерью нашей, царевной Аксиньей. Слышал, что он уж прибыл в Ругодив и скоро отправится в путь к Москве со всеми своими дворянами, вельможами и толмачами. Дорогих гостей мы все, конечно, должны принять радушно и никому не показать, чем посетил нас Бог в последние два года. Вас всех прошу о том же. А теперь займитесь выбором людей, которых с нашей царскою грамотою пошлем искать и собирать запасы. Сегодня выберите их, и завтра же пусть с Богом едут, куда кому будет путь назначен.
   Закончив эту речь, Борис одним общим поклоном поклонился всему собранию, перекрестился на богатую икону, висевшую позади трона под парчовым шатром, и сошел с возвышения. Впереди его двинулись рынды и бояре с царскою утварью и царевич Федор, сзади пошли стряпчие.
  

VII

ДЕВИЧЬИ ГРЕЗЫ

  
   За стенами терема царевны Ксении не чувствовался во всей своей силе ужас того народного бедствия, которое переживала вся Русская земля в эту пору. До царевны долетали, правда, отрывочные вести о том, что хлеб не уродился два года подряд, что весь север Руси и все Поволжье голодают, что люди с голоду болеют и мрут. Царевна по доброте своей жалела об этих бедствиях, молилась за страждущих, но, далекая от жизни, не могла себе составить никакого сколько-нибудь правильного понятия о действительных страданиях народных. Никто во дворце не смел говорить о том, что происходило на улицах Москвы, никто не возмущал душевного покоя царевны теми ужасами, которые приводили в трепет и смятение все население белокаменной, притом и недостатка во дворце ни в чем не ощущалось... А потому и немудрено, что царевна Ксения продолжала жить своею прежнею жизнью, то ревностно предаваясь молитве, то невольно подчиняясь тоске неопределенных желаний неразлучной спутнице ее возраста. В такие-то минуты к ней подходила ее мама и говорила ей нежно на ухо:
   - Не тоскуй, дитятко, не долго уж тебе ждать-то!.. Вот приедут послы царя-батюшки из-за моря, привезут тебе весточку о твоем королевиче.
   Ксения ничего не отвечала боярыне-маме, иногда даже сердилась на нее и прогоняла от себя, но мысль о королевиче, о красавце писаном, о богатыре заморском, который должен был проплыть пучину, чтобы найти свою избранницу, вывести ее из терема и взять замуж - эта мысль постоянно занимала Ксению, уносила ее к мечтам, и воображение рисовало перед нею картины будущего счастья. Мечты становились ее наслаждением, необходимою потребностью души, и часто, погруженная в них, она забывала о действительности, забывала о том невыносимом однообразии и скуке, которые ее постоянно окружали.
   "И где этот бахарь девался? - думала не раз царевна. - Куда он пропал? Он так славно рассказывал, бывало, об этом заморском королевиче и о девицах, что в теремах сидели за решетками, и о лесах заколдованных... Он и сам за морем бывал, он бы теперь не сказку, а быль мне рассказал... Все рассказал бы: как там королевичи живут, как себе невест находят, как царевен из неволи добывают... Как..."
   И стыдливый румянец покрывал щеки Ксении, и она старалась всеми силами укоротить крылья своего слишком пылкого воображения.
   Во время одного из таких долгих мечтаний в тишине терема над золотошвейного работой дверь нежданно отворилась, поспешно вбежала кравчая боярыня и доложила:
   - Матушка царица изволит жаловать к тебе, царевна, и радостную весточку тебе несет...
   Засуетились сенные боярышни и мама, встрепенулась и сама царевна, сердце так сильно забилось, словно наружу выпрыгнуть хотело.
   "Радость? Какую же радость... Верно, о королевиче вести?" - подумала царевна, невольно смущаясь и краснея.
   Но вот царица вошла к царевне, вошла не одна, а окруженная своими боярынями, которые за ней несли немецкий кипарисовый ларец с серебряными наугольниками и скобами.
   Лицо царицы Марии сияло такою радостью, таким полным довольством и счастьем, что все смотрели на нее с изумлением. Те, кому известен был ее злой нрав и крутой обычай, кому пришлось испытать всю жестокость ее грубого, испорченного сердца, даже и поверить бы не могли, что на лице этой страшной женщины может светлым лучом сиять такая радость.
   - Ну, доченька, здравствуй! - сказала царица, лобызаясь с Ксенией. - Каково почивала? Много ли о женихе думала?
   - Ах, матушка! Что это ты?.. При боярынях стыдишь меня! - смущенно заговорила Ксения, закрываясь камчатым сборчатым рукавом сорочки.
   - Нечего стыдиться, Аксиньюшка! - весело шутила царица Мария, усаживаясь рядом с дочкою на подставленное ей кресло. - Давно пора тебе замуж! Да вот все Бог судьбы-то не давал по тебе! По такой-то красавице не легко подобрать муженька! - с гордостью добавила царица Мария, оглядывая царевну с ног до головы.
   - Еще бы! Где же тут? Ей заморского подавай! - вступилась боярыня-мама. - Здешние-то вахлаки ей негожи!
   - Вот ей Бог и послал женишка! Да еще какого! - лукаво заговорила мать, трепля дочку по плечу. - Не веришь?.. Так я его тебе воочию покажу!
   Она сделала знак рукою боярышням, которые остановились у дверей с ларцом в руках. Те подошли, поставили ларец на стол перед царевной и подняли крышку. Перед изумленною Ксенией предстал прекрасно исполненный красками лик королевича, оправленный в золоченую рамку...
   Царевна ахнула, как бы не веря глазам своим. Царица и боярыни переглянулись между собою и улыбнулись.
   - Что? Люб ли тебе? Аль не по нраву? - спросила с улыбкою царица.
   Тут только царевна заметила обращенные на нее взгляды, поняла значение улыбок, выскочила из-за стола и опрометью бросилась к себе в опочивальню. А все боярыни и мама царевны, разглядывая изображение иноземного королевича, рассыпались в похвалах и в восклицаниях:
   - Ах, красавец какой!.. Ах, матушка царевна, вот уж точно как в сказках сказывается!.. И одет-то как мудрено, не по-нашему: платьице - атлас ал, должно быть, с канителью делано, а шляпочка пуховенькая, а круг шляпочки кружевца золотые... Ах, какой красавец! Не нашим чета!
   Царица, очень довольная, приказала шкатулку снова запереть и оставить на столе у царевны Ксении, а всем боярыням тут же заявила, что зовут жениха царевны Яган, что он королевич датский и что уж едет к Москве, а этот лик прислал в подарок невесте, по обычаю земли своей.
  
   С этой минуты жизнь царевны потекла уже не столь однообразно. Мечты о заморском королевиче обратились в действительность, облеклись в осязательный образ, на который она могла любоваться, сколько ей хотелось... Она могла о нем не только мечтать, но и говорить, расспрашивать. К ней каждый вечер на часок заглядывали то сам царь Борис, то царевич Федор и приносили ей свежие, только что накануне полученные известия о том, как тот королевич из-за моря на восьми кораблях прибыл, какую он везет с собою богатую и многочисленную служню, какие с ним вельможи едут... Ксения все это так-же жадно слушала, как сказку бахаря.
   - Пишет нам дьяк Афанасий Власьев, - рассказывал царевне царь, - что нареченный зять наш приветлив с ними очень и ласков не по мере. Против них встает и шляпку с головы снимает. Незнаком еще с московским обычаем...
   Два-три дня спустя царевич Федор сообщил ей, что королевич уж проехал Новгород Великий, и рассказал ей, как он там время проводил:
   - Жених-то твой какой веселый, забавник! Ездил там тешиться рекою Волховом и вверх, и вниз и иными речками и, едучи по речкам, палил из самопалов, бил утят... Да говорят, как ловко, без промаха валяет... А вернувшись в город, за столом до поздней ночи веселился... Играли его музыканты на музыке, в цимбалы и по литаврам били и в струны играли.
   - За столом-то? Как же так? Ведь это грех, братец? - с изумлением говорила царевичу Ксения.
   - По-нашему, оно точно как бы не обычай, - отвечал царевич, - а по-ихнему не грех. Их закон не так строг, как наш...
   И вот в представлении царевны Ксении все яснее и яснее начинал выступать образ жениха, этого заморского датского королевича Ягана, красивого, тонкого, стройного юноши, игривого, веселого, не проникнутого чопорною неподвижностью и важностью полновесных и дюжих московских князей и бояр. Она уже начинала привязываться к нему заочно, начинала любить его и часто думала о том, как она станет учиться беседовать с ним на иноземном его языке, а его станет приучать к русской речи. Она даже знала, какое слово заветное, чудное она прежде всего заставит его произнести, и много раз боярыня-мама, оправляя ночью постель над разметавшейся и разгоревшейся царевной, слышала, как Ксения шептала во сне: "Люблю... люблю! Ах, как люблю!"
  
   - Жених твой сегодня поутру уж в Старицу прибыть изволил! - сообщала царевне всеведущая боярыня-казначея. - А через неделю в Тушино прибудет да там и останется до встречи.
   - Зачем же оставаться? - допрашивала у нее царевна, которая уж начинала терять терпенье. Ей казалось, что конца не будет этому путешествию...
   - А нельзя, царевна, такой обычай! Там ему третья, и последняя встреча будет, а там уже в Москву поедет... Тысячи две туда послано бояр, детей боярских и стрельцов, и дары туда отправлены ему богатейшие, и кони, и для него, и для всех его вельмож... А его-то конь так в золоте и сияет, так и горит седелышко... Загляденье! Весь серый, в яблоках, а уздечка на нем двойная из цепочек золотых, с каменьем самоцветным.
   - Когда же он в Москву-то будет? - нетерпеливо допрашивала царевна.
   - Возьми на час терпенья, царевна! - смеясь, утешала Ксению казначея. - Бог счастье посылает - не ропщи! Как раз нагрянет твой ясный сокол и отобьет белую лебедушку нашу к серым гусям. Теперь всего с недельку ждать... Ведь как приедет, так и во дворец к нам будет, и ты из тайника его увидишь... Сама увидишь!..
   Наконец настал и этот давно ожидаемый, давно желанный день. С утра звонили радостным трезвоном все московские колокола, и громко гудел с Ивана Великого громадный соборный колокол навстречу поезду королевича Ягана, вступавшему в Кремль Фроловскими воротами.
   Царевна, с самого утра тревожная и взволнованная, спешила окончить свой наряд и торопила сенных боярышень и сенных девушек, которые застегивали богатые жемчужные застежки на ее парчовом опашне с лазоревыми разводами и травами.
   - Да ну скорее, боярышни! Скорее, девушки! - торопила их Ксения, украдкой заглядываясь в небольшое круглое зеркало, которое держала перед ней боярышня Варвара.
   - Не торопи, царевна, хуже не поспеем! - отозвалась одна из девушек, оправляя складки опашня на подолу.
   - Да невмоготу стоять мне - надоело! - повторяла Ксения и стала сама затягивать пряжку пояса, но от поворота плеч и резкого движения две жемчужные пуговицы отскочили сразу.
   - Вот как вы пришиваете! - крикнула царевна на боярышень. - Все само врозь лезет! Тут спешишь, а вы опять ко мне с иглою да с шитьем!
   И она с досадой топнула маленькой ножкой.
   - Не сердись, царевна, - заметила ей находчивая казначея. - Чует сердечко милого дружка, наружу просится, так его никакой застежкой не удержишь!
   Но вот, наконец, наряд окончен. На опашень накинуто расшитое жемчугом и опушенное черным соболем оплечье, голова окутана поверх девичьей повязки газового фатой с мелкими золотыми звездочками, и царевна с боярышнями идет в терем царицы Марии и с нею, окруженная ее боярынями и своими боярышнями, спешит по переходам в тот тайник, тот узкий и низкий покойчик, вверху над Грановитой палатой, из которого широкое, круглое окно, прикрытое шелковым камчатым занавесом, дает возможность видеть все, что происходит в палате, и все же оставаться недоступным ничьему постороннему взору.
  
   Грановитая палата была так изукрашена, так убрана к торжественному приему королевича, что любо было посмотреть на величавый блеск и роскошь, которыми хотели поразить заморских дорогих гостей.
   На возвышении, где стоял трон, поставлен был стол на золоченых лапах. Три золоченых кресла - одно повыше и два пониже по бокам - стояли около стола на златотканом ковре.
   Около столба, поддерживающего свод палаты, устроен был высокий поставец, и толстые полки его гнулись под тяжелой массой золотой и серебряной посуды. Диковинные кубки в виде виноградных лоз и странных причудливых цветов мешались с братинами в виде носорогов и медведей, слонов, львов и баснословных птиц, пузатые жбаны с гранями из хрусталей и янтаря чередовались с четвертинами и сосудами в виде кораблей и шняк, с блюдами тонкой чеканной работы итальянских художников. Внизу, под поставцом, на красном бархатном ковре стояли серебряные бочки с золотыми обручами, обвешанные золотыми ковшами и обставленные вызолоченными ведрами. Над столом на возвышении спускалось серебряное массивное паникадило в виде короны со вставленными в него боевыми часами.
   Но не блеск, не богатство, не роскошь привлекали внимание царевны Ксении. Она пристально устремила взор в глубину пустой обширной палаты, залитой серебром и золотом, и глазами искала в ней свое сокровище, своего королевича, и сердце билось в ее груди так сильно, что царевна могла бы сосчитать его удары.
   - Идут! Идут! - послышался шепот позади царевны между боярынями, и в палату чинно вошли бояре и окольничие, попарно, в золотых парчовых кафтанах, горевших каменьями и жемчугом. Вслед за ними вошли иноземцы, жившие в Москве, в самом нарядном своем немецком платье. Все разместились около столов, покрытых белыми, как снег, камчатыми скатертями с золотою бахромой. За иноземцами московскими вошли приезжие датчане, наряженные в бархатные камзолы ярких цветов, с накинутыми на плечи короткими епанчами, на которых золотом был вышит герб принца. Толмачи Посольского приказа засуетились, указывая им по чину и старшинству места за столом против царского стола.
   - А вот и он! Смотри, смотри, какой красавчик! - шепнула Ксении царица Мария...
   И царевна увидела, как царь Борис и царевич Федор взошли на возвышение и заняли на нем места, а вслед за ними с некоторою робостью на ступени возвышения взошел высокий, стройный и красивый юноша лет двадцати двух, белолицый, белокурый, с маленькой бородкой и усиками. Черты лица его были тонки и правильны. Мягкие густые волосы золотистыми кудрями вились на голове, а большие голубые глаза светились добротою и ласкою, между тем как красивые, сочные губы складывались в приветливую улыбку.
   Царевна впилась в него глазами, следила за каждым движением его, изучала каждую складку его богатой одежды, которая обрисовывала его стройную, мужественную фигуру, любовалась каждым поворотом его головы, каждою переменою в выражении его молодого лица... Она не могла на него насмотреться и не смущалась того, что на нее смотрят боярыни и боярышни, и говорила себе:
   "Вот он, наконец, мой милый, мой желанный! Мой королевич! Я не во сне, а наяву его вижу... Надо насмотреться мне на него, ведь до свадьбы не придется видеть больше!"
   И в этих мыслях долгий, торжественный обед со всеми его обрядами и обычаями, с заздравными кубками, с сотнею нарядных блюд, которые появлялись на столе царя и переходили на столы иноземцев и бояр - все это мелькнуло перед глазами царевны, как единый миг. Она очнулась от своего золотого сна только тогда, когда увидела, как царь Борис и царевич Федор, поднявшись со своего места и сняв с себя драгоценные цепи, горевшие рубинами и алмазами, надели их на шею королевича. Палата, давно гудевшая голосами охмелевших гостей, разом огласилась громкими заздравными криками царедворцев и иноземцев. Царица дернула царевну за рукав.
   - Пора! Пойдем на нашу половину. Насмотрелась на суженого на своего - теперь уж полно!.. До свадьбы потерпи!..
   - До свадьбы? - шепотом и как-то рассеянно переспросила царевна и поднялась со своего места не сама, а повинуясь чужой воле. Она бы не сошла с этого места! Она так хорошо, так сладко забылась здесь, у окошка тайника... А теперь из этого блеска, из этого света, из этого оживления опять в терем, опять в четыре стены...
   И царевна, грустная, унылая, едва сдерживая накипавшие на сердце слезы, покорно последовала за матерью-царицей на ее половину.
  

VIII

НА СЕВЕРЕ ДИКОМ

  
   Гудит, воет, заливается жалобным воплем метелица, заметая дороги, наметая сугробы, крутя снежными вихрями на открытых полянах, гуляя на просторе северной поморской мерзлой пустыни. Прямо с севера дует ледяной "полуночник" и словно ножом режет лица трех путников, закутанных в оленьи малицы и ежившихся под оленьим одеялом на дрянных дровнишках, запряженных косматой каргополкой. Один из них то и дело слезает с дровнишек и бродит по сугробам, длинным шестом нащупывая дорогу.
   - Ну что, дядя? Крепок ли ты на пути? Аль сбился с него? - спрашивал старший из спутников, судя по голосу, старик.
   - Кажись, крепок... Да ведь вот поди, какая завируха поднялась! И стоишь на пути, и сам не знаешь: хошь у ветра спроси совета - не даст ли ответа...
   - Такой было первопуточек славный стал, только бы ехать да Бога благодарить. И ведь от самых Холмогор как хорошо до последнего стана ехали, а тут с вашей деревни и пошло.
   - Да ведь от нашей-то деревни и всего двенадцать верст до обители. Тут вот сейчас должны бы мы через речку Сию переехать, а там вдоль Святого озера, бережком... А тут Антониев монастырь и есть.
   - Дай Бог туда хоть к ночи-то добраться, совсем бы с дороги-то не сбиться! - говорил старик возчику.
   - Совсем-то не собьемся... Кони у нас привычные, хоть где жилье отыщут, а проплутать-то точно что можем и до ночи, - успокаивал возчик, опять усаживаясь в дровни и понукая лошадку, ступавшую по колено в снегу.
   - На богомолье, что ли, едете, купцы? - спрашивал их во время пути возчик.
   - На богомолье, - отвечал старик.
   - Чай, по обету, издалечка?
   - По обету, издалечка, - отвечал старик.
   - Что ж рано в путь собрались? К Антонию-Сийскому богомольцы раньше Артемьева дня мимо нас не едут, а вы, верно, в Холмогорах только Покров захватили?
   - Не знали мы, не здешние, из дальних... Вот и платимся... Ох Господи, ветрище какой! Как иглой и скрозь шубу шьет! - жаловался старик, ежась и дрожа от налетевшего порыва резкого ветра, осыпавшего путников целыми тучами снега.
   - Рожу-то, главней всего, прикрывай, а то как раз без щек да без носу останешься... Да поталкивай в бок товарища-то - не заснул бы!..
   Но молчаливый спутник старика встрепенулся, обивая с груди и плеч толстый слой снега, и проворчал только:
   - Пошевеливай ты коня-то, поскорей бы до обители добраться, а то и не заснув замерзнешь.
   - А ты думаешь, обогреют тебя в обители-то, приятель? - обратился возчик к молчаливому спутнику старика. - Нонче там такие порядки завелись, что богомольцам туда и дорога скоро западет! С той поры как поселили там чернеца-то этого (из бояр, что ли, постриженный?) да пристава государева со стрельцами прислали, так и монахам-то житья от них в обители не стало!
   - Что же так? - с видимым любопытством спросил возчика старик.
   - А то, что у ворот да у собора сторожа да у кельи того чернеца сторожа... Придешь к угоднику Божью на поклон, а тебя у ворот допрашивают, что за человек? Да к угоднику-то тоже со сторожем ведут... И как служба отошла, так тебя из обители взашей...
   - Неужто же там и для странных-то, и для богомольцев избы хоть какой нет?
   - Было прежде и две избы и трапеза завсегда готовая, да под того опального одну избу заняли, а другую под пристава царского, а стрельцов по кельям разместили, ну, старцам-то и не стало житья! Все опального стерегут, чтобы он ни с кем не сносился... А уж где тут сноситься! Кто сюда к нему сунется?
   - Да он там как же? Под замком да за решеткой, что ли, сидит? - продолжал расспрашивать старик.
   - Какая там решетка! Старцы и городьбу-то монастырскую ноне разобрали да на гумно свезли... А стоит изба того опального крайней к озеру, и пройти к ней можно только мимо других изб... Зачем тут решетки? Здесь и так никуда не сбежишь.
   В это время между порывами ветра, в минуту случайного затишья, вдали ясно послышался звон колокола.
   Путники встрепенулись... Младший толкнул старшего под бок:
   - Слышь, Сидорыч! Звонят! Ей-ей, звонят в колокол!
   Возчик обернулся к ним и сказал:
   - Это у старцев в Антониевой обители обычай! Как поднимется такая завируха, они и станут в колокол звонить, чтобы не заплутался кто на озере...
   - Святой обычай! - прошептал Сидорыч, крестясь окоченевшею рукою.
   - Вот вы говорили - до ночи бы добраться! Еще засветло приедем! - сказал с самодовольством возчик, спускаясь к озеру. - Тут вдоль по бережку нам и всего-то версты три осталось...
   - Знаем мы ваши поморские версты! - ворчал Сидорыч. - Мерила их баба клюкой да махнула рукой! Погоняй, погоняй, где можно!
   Гудит, ревет, завывает дикими голосами метелица, прорываясь с озера между избами в ограде монастырской, свистит в проломы и щели плохой монастырской городьбы, стонет жалобно в печных трубах и под стропилами, валит сугроб на сугроб, словно помелом охлестывая стены, занося белым снежным саваном двери и окна келий и храма. Тьма и стужа, вихрь и снег облаками налетают словно из какой-то огромной пропасти... Ни зги не видно в двух шагах... Спит обитель под завывание вьюги, даже и сторож монастырский не стучит в свое било, - должно быть, запрятался куда-нибудь в теплый угол, чтобы не замерзнуть.
   Только в одном окошечке в крайней избе к озеру чуть-чуть светит огонек, мерцая звездочкой сквозь мрак и метель. Там, в тесной келье, за дощатой переборкой на маленьком столике теплится лампада перед большим потемневшим складнем. Рядом с лампадою на столике две книги в темных кожаных переплетах с серебряными чернеными застежками. Далее около стола узкая лавка, прикрытая оленьей шкурой, изголовье из пестрого киндяка и нагольная овчинная шуба. Высокий и плечистый инок средних лет в скуфье и потасканной рваной ряске, подтянутой кожаным поясом, сидит на лавке, опираясь большими, мощными руками на колени и свеся голову так, что длинная, седеющая борода его падает ниже пояса и густые темно-русые волосы с сильною проседью, выбиваясь из-под скуфьи, закрывают всю верхнюю часть лица. Чернец сидит так неподвижно, смотрит в одну точку так упорно и сосредоточенно, что, глядя со стороны, можно подумать, он спит... Но нет! Сон бежит с его очей... Чернец устремил очи в полумрак смежной комнаты, из которой долетает до его слуха мерное дыхание спящего служки, и перед его отуманенным взором одна за другою проходят яркие, блестящие картины прошлого. Смиренный старец Филарет, забыв о келье, вспоминает о том времени, когда он жил в мире и был боярином Федором Никитичем Романовым.
   Перед ним в пестрой, живой картине проносятся боевые тревоги военных походов и удалых схваток с врагом. В завывании и реве метели ему явственно слышатся и топот коней, и звяканье мечей, и крепкие шеломы, и крики воинов, и стоны раненых... Нет! Он ослышался... Это звучат, ударяясь край с краем, заздравные ковши и кубки, это раздаются радостные крики пиршества - и он видит себя среди ярко освещенной палаты, среди друзей и родных, среди кровных и братьев. А кругом стола снуют и суетятся все добрые, давно знакомые лица старых слуг и домашних... И он вдруг вскакивает со своего убогого ложа и озирается кругом себя со страхом и тревогой, он не верит себе, оглядывает, осязает свою грубую, потасканную ряску и снова с горькою улыбкою разочарования опускается на свою скамью.
   - Минула, прошла земная слава и роскошь!.. Минула! - шепчет Филарет, опуская голову на грудь. Но он не в силах отогнать от себя воспоминаний и образов минувшего...
   Плачет и стонет метель за окном, и среди ее нестройных звуков и порывов Филарету слышится шум речей и громких споров... Он видит себя в полном блеске своего боярского сана, видит себя первым из первых вельмож в думе царской. Он держит речь, и все ему вторят, все дивятся его разуму, все льстят ему и хвалят его прямоту, его бескорыстие... Все славят его опытность в делах государственных, и он невольно шепчет про себя:
   - Никого-то у них теперь там в думе не осталось разумного! Один только Богдан Вельский был и к посольским, и ко всяким делам добре досуж... И того Борис сослал и нас сгубил без вины!
   Новый порыв бури налетает на келью, рвет и воет в закоулке около нее, перебирает драницами на крыше, и перед Филаретом с поразительною отчетливостью всплывают страшные сцены опалы, допросов, унижения, разл

Другие авторы
  • Ушаков Василий Аполлонович
  • Антоновский Юлий Михайлович
  • Хвощинская Надежда Дмитриевна
  • Соболь Андрей Михайлович
  • Сапожников Василий Васильевич
  • Койленский Иван Степанович
  • Сведенборг Эмануэль
  • Судовщиков Николай Романович
  • Случевский Константин Константинович
  • Ю.В.Манн
  • Другие произведения
  • Теплов В. А. - Македония
  • Сатин Николай Михайлович - Стихотворения
  • Луначарский Анатолий Васильевич - К юбилею 9 января
  • Бунин Иван Алексеевич - Чернозем
  • Станиславский Константин Сергеевич - Работа актера над собой
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Изучение расовой анатомии в Австралии
  • Фурманов Дмитрий Андреевич - И. А. Онуфриев. "Мои воспоминания из гражданской войны на Урале"
  • О.Генри - Улисс и собачник
  • Мордовцев Даниил Лукич - Замурованная царица
  • Толстой Лев Николаевич - Записка: [аннотация на принесенную средневековую арабскую монету]
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 243 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа