Главная » Книги

Медзаботта Эрнесто - Иезуит

Медзаботта Эрнесто - Иезуит


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14


Эрнесто Медзаботта

Иезуит

(Черный папа)

Il Gesuita. Il papa nero

Перевод Н. А. Попова

   Источник текста: Эрнест Медзаботт. Папа Сикст V. Роман. Иезуит. Роман. - М.: Бук Чембэр Интернэшнл, 1993. - 479 с.
   Перепечатка с издания: Иезуит [Черный папа] Ист. роман Эрнеста Медзаботта / Пер. с итал. Н. А. Попова. - Санкт-Петербург: тип. В.В. Комарова, 1892. - 264 с.
   OCR Сундук (http://u-uk.ru/), ноябрь 2011 г.,
  

ПРОЛОГ МОНАСТЫРЬ МОНСЕРРАТО

   Мы находимся в самой суровой, гористой провинции Испании Каталонии. Главный город ее - богатая и густо населенная Барселона, центр торговли и литературы, не уступающий никакому городу Европы; но чуть за заставу Барселоны - начинается пустыня, царство нищих и бандитов. Разумеется, мы не говорим о современной Каталонии. Рассказ наш относится к началу страшного XVI столетия, к той религиозной борьбе, когда проливались реки крови по всей Европе. XV столетие было веком свободных городов и феодального величия, кончившимся в первой четверти XVI столетия. На развалинах местных владений возникла единая, централизованная власть, перед которой склонились вольные мещане и гордые бароны.
   Италия, обогатившая мир передовыми идеями и боровшаяся со всей Европой, подпала, наконец, под чужеземное иго. Ее лучшие сыны воевали в других странах. Петр Строцци воевал с Францией, маркиз Пескара и Жерломо Мароне - с Испанией. Если бы в Италии в ту страшную эпоху было согласие, она могла бы противиться врагам, но, к сожалению, единодушия не было даже между самыми храбрыми гражданами и гениальными военачальниками, они враждовали между собой, нападая друг на друга; враги воспользовались распрей, и Италия пала.
   В Европе в то время выделялись две личности. Король Франции Франциск I и король Испании и Германии Карл V. Соперничество этих двух сильных правителей христианского мира уже доходило до крайних границ, окончившись катастрофой при Павии. Турки, разбившие монголов и занявшие Центральную Азию, покорив Константинополь, угрожали Европе. Великий Сулейман достиг высокой степени могущества и славы повелителя Османов. Флот калифа покрывал моря, его полчища были несметны, они доходили до Отранто, даже до Франции. Казалось, никакая человеческая сила не могла сразиться с этим гигантом. Если бы не геройское сопротивление поляков и венгерцев, то царство шуны вытеснило бы царство креста и варварство ислама остановило бы распространение христианской цивилизации. К несчастью, среди веровавших в крест Голгофы не было единодушия, религиозные войны последователей католицизма были гораздо ожесточеннее войн с неверными.
   Безнравственная роскошь римского двора, унижающая христианство, продажа индульгенций, с наглостью грабителей совершаемая монахами ордена св. Доминика, дикая ненависть и варварские гонения католической церкви каждой новой мысли и прогресса, составляло основу религиозной политики папы Льва X, разъедавшей христианский мир хуже язычества. Вот что стало главной причиной протестантизма и страшной кровавой борьбы католиков с так называемыми еретиками. Одним из первых апостолов нового учения явился молодой монах из Вюртенберга Лютер. Юношей, посетив Рим, он был поражен безнравственностью католического духовенства, и вера молодого монаха в догматы католицизма была потрясена в самой основе. Чувство уважения к церковной иерархии в нем исчезло. Гнусное поведение кардиналов того времени поразило серьезного и набожного молодого человека.
   Замечания Маккиавелли были вполне справедливы. Глава церкви сам был причиной упадка веры. После Александра VI Борджиа, честолюбивого солдата Юлия II, известного истории как развратник и отравитель, на папский престол вошел неверующий атеист Лев X, сибарит из дома Медичи, публично осмеивающий великое учение Того, Кого он удостоился быть викарием на земле. Все это не могло не повлиять на религиозного и впечатлительного Лютера. Возвратившись из Рима в Германию, он открыто стал проповедовать реформу церкви, употребив все средства, дабы привлечь на свою сторону, прежде всего власть имущих, так как народ в ту эпоху умел лишь платить подати и беспрекословно повиноваться. Вюртенбергский реформатор доказал феодальным князьям Германии всю реальную пользу преобразований, последствием которых будет отпадение богатых церковных владений католических пастырей и полная их независимость. Пропаганда Лютера имела серьезные последствия.
   Большинство немецких властителей сдались протестантам и завладели католическими, церковными землями. Император Карл V понял, что удар, нанесенный католицизму, неизбежно должен отразиться на нем. Союзник папы поспешил в Германию, которая уже была объята пламенем восстания, но, видя всю невозможность его остановить, не в силах был ничего другого сделать, как войти в переговоры с протестантами и, в конце концов, санкционировать их права. Таким образом, римская церковь в продолжение нескольких лет потеряла: Германию, Голландию, Швейцарию, Англию и Скандинавию. Протестантское пламя проникло также во Францию и Италию, и был момент, когда трон святого Петра, казалось, должен был быть снесенным бурей реформации. В этот критический момент римская церковь перед целым миром развернула свои могучие силы. Началась страшная, кровавая борьба с протестантами. В течение двенадцати веков, абсолютно господствуя над совестью людей, порабощая их папской властью, католическая церковь владела еще и другим могучим оружием: пониманием разницы в психологии латинских народов и племен германских, скандинавских и английских. Тогда как северные народы стремились, так сказать, реализовать свой мистицизм, углубляясь в сущность великого учения Иисуса Христа, отвергая форму, созданную католицизмом, народы Испании, Италии, Франции вполне подчинялись внешней пышности обрядов, устраиваемых им католическим духовенством, авторитет которого порабощал их мыслительные способности, - не допуская критики, но лишь одну слепую веру.
   В странах, оставшихся верными католицизму, в эпоху реформации, борьба партий вспыхнула с особенной силой. Католическое духовенство, руководимое своими епископами, поголовно восстало, и начались страшные гонения реформаторов и подозреваемых в ереси; духовенство задалось целью искоренить ее в самом начале и не допускать, чтобы реформа перешла границы. Предводители католицизма употребили два способа для достижения своих целей: насилие, грабеж, убийства граждан целыми массами и учреждение так называемой святой инквизиции. Властители народов, захваченные фанатизмом католического духовенства, употребили меч против реформаторов, а святая инквизиция зажгла костры во всех концах Европы. Резня еретиков во Франции по приказанию Франциска I, Варфоломеевская ночь в царствование короля Карла IX, систематическое избиение инквизицией в Испании всех подозреваемых в ереси, тридцатилетняя война, перед которыми преследование католиков королем Английским Генрихом VIII было ничто. Во имя истинной веры, злодейства совершались тайно и явно. На королей действовали католические духовники и превращали их в палачей. Жертв пытали в подземных тюрьмах и жгли публично на площадях. Инквизиция силилась поработить совесть людей не силой убеждения, а лютыми казнями. Затем орден иезуитов принял на себя ту же миссию.
   Мы постараемся рассказать о начале, развитии и господстве этой тяжелой болезни всего человечества, зародившейся в горах Каталонии, известной под названием Ордена Иезуитов, от которой столько веков страдали короли, народы и папы.
   День приближался к концу, последние лучи закатившегося солнца слабо освещали хребты Монсеррато, вершины которого поднимаются к небесам; Монсеррато отстоит в расстоянии двадцати четырех миль от Барселоны. Название горы Серрато, в Каталонии, происходит от латинского слова serratus. Этимологи говорят, что римляне назвали эту скалу по ее зубчатым вершинам, походившим на зубы пилы - serra.
   В начале побед франков над Испанией, со времен Карла Великого, несколько монахов поселились среди гор и основали монастырь, назвав его Монсеррато. Этот монастырь впоследствии был обогащен магнатами Барселоны и Каталонии, королями Арагоны и Испании. Враги распространяли слух, что монсерратские монахи сочувствуют ереси, которая впоследствии стала официальной религией визиготов, и была, затем истреблена духовенством путем обмана, а светской властью - огнем и мечом. Рассказывали также, что из Африки, находящейся в близком соседстве с Испанией, в монастырь проникли донатические идеи, также истребленные мечом и огнем. Затем, утверждали, будто там нашли убежище спасшиеся от гонений храмовые рыцари (Templari) - военно-духовный орден, основанный для защиты гроба Господня. Орден владел несметными богатствами, которые во что бы то ни стало, пожелал захватить французский король Филипп Красивый, для этого он способствовал выборам в папы француза Клемента VI, чтобы сообща с наместником Христа преследовать орден храмовых рыцарей как еретический, противный христианскому учению, между тем как на деле единственная вина храмовых рыцарей заключалась в том, что они обладали несметными богатствами. Папа Клемент VI был вполне достойный союзник Филиппа Красивого, он объявил орден еретическим. Начались беспощадные гонения храмовых рыцарей: их мучили, грабили, убивали. Главу ордена, Иакова Молай, живым сожгли на медленном огне. Несчастный мученик простер руки к небу и молил провидение призвать на суд своих палачей-грабителей. Всевышний услышал молитву Иакова Молай, через год погибли король и папа. Филипп Красивый на охоте упал с лошади, и рассвирепевший кабан распорол ему живот клыками. Папа Клемент VI умер вскоре после него. Народ в этом видел перст Божий, покаравший злодеев-союзников. После казни Иакова Молай преследование храмовых рыцарей сделалось общим, оставшиеся в живых члены ордена спешили укрыться в итальянской и испанской провинции. Многие из них нашли убежище в монастыре Монсеррато, монахи которого сочувствовали их идеям. Папа и католическое духовенство Кастилии и Каталонии с епископами во главе были страшно озлоблены против монахов; но монастырь Монсеррато был очень силен своим неприступным положением, богатством и любовью народа. Эти каталонские скалы нельзя было осадить, не рискуя возбудить всеобщего восстания во всей округе. Волей-неволей папа и духовенство, затаив злобу, были вынуждены оставить в покое монастырь Монсеррато.
   Сделав беглый обзор событий в Европе, мы приступим к рассказу о деятельности главных персонажей в этой правдивой истории.
  

ПИЛИГРИМ

   По горному склону к монастырю Монсеррато тихо тел молодой мужчина, слегка прихрамывая. Его лицо было бледно, истощено, что придавало ему лет больше, чем было в действительности. Путешественник на каждом шагу встречал богомольцев, шедших из монастыря и в монастырь. И странное дело: никто из пилигримов не приветствовал молодого человека обычным у испанцев: "Да хранит вас Господь". Напротив, все от него сторонились с каким-то ужасом. Как будто на челе этого несчастного была печать проклятия. Какая же причина отталкивала всех от пилигрима? Незнакомец был красив, недурно сложен, и хотя в нем видно было изнурение от продолжительного путешествия, но вся его фигура казалась не только не уродливой, но даже красивой.
   Его одежда состояла из лохмотьев, но по его гордой осанке и смелым движениям было видно, что этот человек еще недавно носил благородное одеяние рыцаря. Хромота пилигрима не могла служить причиной отвращения окружающих. В те времена свирепых войн вид не раненного молодого человека возбудил бы больше удивления, чем раненного.
   Дорога, ведущая к церкви монастыря, была точно усеяна хромыми, горбатыми, искалеченными, идущими просить милости и исцеления у чудотворной иконы Богородицы (Nostra Signora) монастыря Монсеррато. Причину всеобщей антипатии к молодому пилигриму надо было искать в его взгляде. Несмотря на правильные и красивые черты его лица, не лишенные благородства, глаза его горели зловещим огнем, который леденил кровь каждого, кто встречался с ними. Выражение этих сверкающих глаз было ужасно. В них светилось что-то безжалостное, осуждающее на адские муки без милосердия, без надежды. Страшный взгляд молодого пилигрима, казалось, повторял слова фанатика аббата Цитео, сказанные Лавуру: "Убивайте, всех убивайте; Бог различит верных". Прибыв на площадь монастыря, пилигрим остановился и, как казалось, стал что-то припоминать. Кое-какие перемены в стенах и воротах приводили его в недоумение. Некоторое время он стоял в нерешительности. "Двери были здесь, - шептал он, - это я хорошо помню. Неужели рана в ноге повлияла на мою память? Кругом мертвая тишина, никого не видать. Разве братья оставили аббатство или они уже спят?" При мысли, что монастырь упразднен, пилигрим содрогнулся; подобный факт, как видно было, составлял для него большое несчастье: холодный пот выступил на его истомленном лице, он опустил голову на грудь и тихо, едва передвигая ноги, побрел вдоль каменной стены. Пройдя несколько шагов, он поднял голову, и вся фигура его оживилась: он увидел дверь, над которой сияла металлическая звезда - он нашел то, что искал. По толстому слою пыли, покрывавшему дверь, было видно, что она долго не была в употреблении. Пилигрим дождался, когда совсем закатилось солнце, подошел к порогу, упал на колени, и, стуча в дверь, вскричал: "Я искал света и нашел тьму, я стучал в дверь, но она была заперта. Сжальтесь надо мной!"
   Дверь тихо отворилась, и он вошел в сырой и мрачный коридор. Кругом было темно, как в могильном склепе. Пилигрим остановился, не зная куда идти.
   Вдруг на его плечо упала чья-то тяжелая рука, и он услыхал шепот:
   - Знаешь ли ты, что путь, который ты избрал, может привести тебя к смерти?
   - Я один из вождей, - отвечал с совершенным спокойствием пилигрим.
   - Один из вождей, глава?.. А что ты мне можешь представить в доказательство?
   - Изображение того, кто окружен последователями.
   - Большую медаль! - вскричал кто-то с удивлением и вместе с тем с особенным уважением.
   - Да, большую медаль семи светильников ордена, - строго отвечал пилигрим. - Теперь, брат, ты должен мне сказать: долго ли я буду стоять в темноте?
   - Для тебя, учитель (maestro), тайны быть не может, - отвечал голос, и в конце коридора показался яркий свет. Монах, тщательно закутанный в мантию, попросил пилигрима следовать за ним. Пройдя коридор, эти два человека дошли до незаметного склона, ведущего к отверстию подземелья, устроенного под престолом церкви, монастыря Монсеррато. Многочисленные пещеры в горах дали вполне надежное убежище монахам. Пилигрим и его проводник вошли в обширный зал со сводами, вдоль стен, которого сидели около пятидесяти монахов. Возле одной из стен, стояла каменная скамья с семью углублениями. Шесть мест было занято, седьмое оставалось пустым. При появлении в зале пилигрима все общество пришло в крайнее изумление и страшно взволновалось, увидев, что вошедший, не обращая ни на что внимания, твердыми шагами идет к пустому месту скамьи господ (banco die signori) - предводителей собрания. Со всех сторон послышались крики: "К выходу! К выходу!" Некоторые вскочили со своих мест и взялись за рукоятки мечей, скрытых под монашеской одеждой. Пилигрим, как бы не замечая произведенного им волнения, подошел к пустому месту скамьи. Тогда шесть предводителей, встали и загородили ему дорогу. Незнакомец остановился, достал с груди медаль и показал ее им. Крик изумления и восторга потряс своды зала, и предводители расступились, приглашая вошедшего занять седьмое место. Пилигрим сел, приняв знаки уважения так же, как и угрозы, с которыми его встретили.
   Все собрание выражало крайнее удивление.
   - Седьмой предводитель жив, между тем мы считали его погибшим, - слышалось отовсюду.
   - Теперь храмовые рыцари начнут действовать! Их силы укрепились!
   В это время один из сидящих на скамье предводителей, очевидно, председатель собрания, встал. Сняв капюшон для того чтобы говорить, он обнажил свое красивое лицо, опушенное длинной белой бородой.
   - Братья, - сказал президент, - хорошо ли охраняются наши двери, берегут ли их ангелы с мечами?
   Все отвечали утвердительно.
   - Братья, - продолжал президент, - все ли мы здесь знаем друг друга? Можем ли мы бояться измены?
   Один из монахов вышел на середину зала и сказал:
   - Мне известны все, кроме незнакомца, сидящего около тебя.
   Президент продолжал:
   - Братья, если кто-нибудь из вас нерешителен, страшится строгих правил ордена, пусть даст клятву молчания и удалится. Потом уже будет поздно; а трусость и измена, по нашим правилам, наказуются смертью.
   Помолчав, президент добавил:
   - Теперь, братья, мы можем открыть наши лица, дабы все могли видеть друг друга.
   Итак, заседание храмовых рыцарей началось.
  

ЗАСЕДАНИЕ ХРАМОВЫХ РЫЦАРЕЙ

   По знаку, данному председательствующим, капюшоны и монашеские мантии были сняты. В зале уже не было монахов, все преобразились в воинов, закованных в сталь. На латах каждого из них был крест, обозначавший орден храма. Это был остаток рыцарей, которые когда-то заставляли трепетать Европу. Народ утверждал, что их всех истребили два века назад. Между тем это была неправда. Орден сохранился, правда, претерпев страшные опасности. Благодаря колоссальному богатству, удивительной способности хранить тайну и не выдавать ее даже под пыткой, рыцари храма не все погибли.
   Хранитель имен, или, по-современному, секретарь, стал по списку вызывать присутствовавших: "Алан Бомануар!" - "Здесь!" - отвечал старик, занимавший место председателя. Имя Бомануара хорошо известно в истории храмовых рыцарей, а также и в истории Франции. Он пользовался громадной популярностью среди французских войск. - "Перси де Сюссек!" Британский граф вытянулся во весь свой колоссальный рост. - "Педро Калдерон! Франциск Барламакки! Ульрих Цвингли! Гуарниер Хатцинг!"
   Называемые отвечали по очереди, когда произносились их имена. Они представляли собой самые разные народы Европы и очень отличались друг от друга внешне. Так клинообразная борода, жесткие усы, угловатое и костлявое лицо Калдерона составляли контраст с детским, полным неги лицом Барламакки из города Лукки в Тоскане; Цвингли, швейцарский реформатор (впоследствии павший в битве против католиков) был совершенная противоположность немецкому барону Хатцингу, розовый цвет лица и светлые волосы ясно обозначали уроженца Саксонии.
   - Игнатий Лойола! - вызвал секретарь.
   - Здесь! - отвечал новоприбывший пилигрим.
   - Брат! - сказал Бомануар, обращаясь к Игнатию, - в день, когда ты оставил нас, три года назад, мы сберегли твои блестящие доспехи, сделанные самым лучшим мастером Толедо. Сбрось свои лохмотья и облекись в них.
   - Это совершенно лишнее, - отвечал Лойола. - Лохмотья я ношу не по бедности, а по обету, данному мной. Каждый член нашего ордена имеет право связать себя обетом, если он не противоречит правилам.
   Присутствовавшие не могли не согласиться с основательностью этих доводов, и Лойола остался в своих лохмотьях среди рыцарей в блестящих доспехах.
   - Братья! - сказал, встав Бомануар, - вот уже двухсотый раз орден собирается с тех пор, как два проклятых человека, папа Клемент VI и король Филипп Красивый, рассеяли наших братьев и старались уничтожить орден. Я лично участвовал в заседаниях ордена сорок раз, так как уже сорок лет принадлежу к ордену, унаследовав эту честь от моего отца. Когда я получил маленькую медаль простого рыцаря, все прежние члены ордена вскоре умерли, их места заняли другие, и я стал старшим там, где был младшим. Все вы, господа, разумные, храбрые, сильные, но и те, которые занимали эти скамьи в продолжение сорока лет, были вполне достойны принятой ими на себя святой великой миссии. Мир праху героев-праведников, - добавил старик, опуская свою седую голову на грудь, мысленно погружаясь в воспоминания прошлого. На минуту в обширном зале наступило торжественное молчание, после которого Бомануар продолжал:
   - Братья! Если верить предсказаниям наших прежних старшин, мы близки к полному торжеству наших идей.
   Радостный шепот пробежал по собранию, лишь один Игнатий Лойола, как видно было, не разделял общей надежды, он сидел, скрестив руки на груди, глаза его горели, и рот скривился в саркастической улыбке, к счастью, не замеченной собранием при всеобщем энтузиазме.
   - Да, братья, - продолжал президент, - силы, угнетающие наш орден, пали. Свет севера осветил мрак юга; гордая, непобедимая Испания и ученая Италия содрогнулись. Немец севера возвысил голос, и трон папы пошатнулся. Падение злодеев - близко, царство избранников Божьих настает.
   - Верны ли сведения, сообщенные тобой? - спросил один из членов, принц Конде.
   - Да, принц Конде, ты сам хорошо знаешь, как быстро распространяется новое учение, в глубине души ты сочувствуешь ему и, конечно, давно бы сделался лютеранином, если бы не боялся потерять общественное положение и твои несметные богатства.
   Принц Конде сконфузился, покраснел и сел на свое место. Президент продолжал:
   - Германия пылает, пропаганда Лютера учит народы презирать авторитет Митры и Шлема. Пламя распространяется повсюду. Швейцария, Франция, Италия чутко прислушиваются к истине нового учения, папский авторитет падает. У нас везде есть друзья и помощники, мы обладаем сокровищами, вырванными из рук жадного Филиппа Красивого. Соединимся же все вместе и поможем великому Мартину Лютеру уничтожить авторитет римской церкви, на развалинах которой мы восстановим орден храмовых рыцарей!
   - Да здравствует орден храмовых рыцарей! - вскричали все.
   Один из братьев попросил слова.
   - Имеешь ли ты, почтенный принц, - сказал он, - готовый план для достижения цели?
   - Да, имею, - был ответ. - План хорошо обдуман и составлен на общем собрании братьев.
   - Не забудьте, что после смерти Иакова Молай наш орден не избрал другого великого магистра, предоставив власть совету семи братьев, из которых самый старший должен быть президентом. Вот почему я занимаю этот пост, - тихо добавил старик. - Между мной и моими товарищами, кроме брата Игнатия Лойолы, бывшего в отсутствии, мы собрали несколько данных, которые я и желаю отдать на ваш суд.
   - Сказав это, президент вынул из кармана несколько пергаментов и начал читать следующее:
  
   "Товарищество, состоящее из рыцарей, священников и народа, имеет своей задачей освобождение человечества от цепей рабства и деспотизма католического духовенства. Товарищество разделяется на три класса. К первому относятся вступающие новички, знакомящиеся с целью ордена. В продолжение трех лет они должны знакомиться с правилами, указываемыми орденом. У них двоякого рода обязанность: учеников и учителей. Ко второму классу принадлежат братья действующие. Им поручает орден исполнение некоторых задач, относящихся к политическим и церковным реформам. К третьему классу принадлежат немногие лица, им уже известны тайны ордена, цель его и средства, которыми он обладает; этот класс совокупно с гроссмейстером управляет делами товарищества. Никто не может быть переведен в высший класс без предварительного пребывания, в продолжение трех лет, в низших классах. Гроссмейстер избирается из достойнейших высшего класса. Затем в союзе со всеми апостолами науки и разума орден вступает в отчаянную борьбу с католической церковью и тиранами, и тогда только будет считать цель свою достигнутой, когда восторжествует свобода и совесть человека избавится от страшных пут католицизма".
   Программа была встречи" общим холодным молчанием, тем не менее, она произвела глубокое впечатление на присутствующих. Один из братьев встал - это был благородный голландец, прибывший из своей родины, чтобы заполучить союзников для пропаганды великого учения среди рыцарей храма.
   - Пока мы должны везде искать членов для воскресшего ордена, - сказал он. - Мы должны открыть ряды нашего общества для каждого сочувствующего великому делу свободы совести, что прежде, как вам известно, было запрещено.
   - То, что ты предлагаешь, брат, уже обсуждалось семью главными членами совета и найдено весьма разумным. Старые положения заменялись новыми. Решено это общество назвать храмом свободных каменщиков.
   - Да будет так! - раздалось единодушно по собранию, и голос принца Конде звучал восторженнее всех.
   - Итак, - сказал Бомануар, вставая, - собрание одобряет решение членов семи. Отныне наше общество сделается могущественнейшим в целом мире!
   - Да, да, - кричали восторженно все. Но вдруг послышался голос: - Я не признаю решения!
   - Как! - вскричали многие члены. - Кто осмеливается не признавать решение великого Совета?!
   - Я, Игнатий, - вскричал громовым голосом Игнатий Лойола, вскакивая со скамьи.
   Озлоблению собрания не было границ. Восемь или десять испанцев приблизились к Лойоле, точно желая защитить его, но Бомануар одним жестом восстановил спокойствие в зале и, обращаясь к Игнатию Лойоле, мягко спросил:
   - Брат, ты разве желаешь, чтобы все оставалось по-прежнему? И это ты, энергичный, смелый, предприимчивый, которого мы хотели выбрать великим магистром, и ты отвергаешь необходимые реформы?
   - Я обдумал более обширные перемены, но совершенно противоположные вашим; я изложил их письменно и, если желаете, я могу их вам прочесть, - жестко отвечал Игнатий.
   - Почему же ты не заявил об этом раньше в Совете семи?
   - Я был уверен, что вы не согласились бы со мной и, потому решил обратиться к собранию всех братьев.
   - Все это прекрасно, - сказал Бомануар, - но ты не должен забывать наши правила и свои обязанности. Впрочем, прочти свой проект.
   Игнатий Лойола вынул из бокового кармана сверток пергамента и начал читать.
  

ИГНАТИЙ ЛОЙОЛА

   - Вы знаете, братья, - начал он, - по какой причине я должен был оставить общество храма. Мой двоюродный брат, Антон де Монрекуец, герцог Наварры и Великой Испании, призвал меня служить под его знаменем. Мои семь братьев уже вступили в военную службу, и я, в свою очередь, считал обязанностью сделать то же самое. Я зачислился в отряд, назначенный для обороны Пампелуна. Эта крепость по договору должна была быть отдана Франции, но наш славный Карл V, обиженный королем Франции, решил оставить эту крепость себе. Я принял начальство, когда Андрей де Фоа во главе французов прибыл осаждать крепость. После взятия города врагами, превышающими нас силой, я заперся в крепости с твердой решимостью отстаивать ее. Я боролся до конца; но однажды на валу был ранен осколком камня в ногу. Я упал без чувств, а когда опомнился - крепость была уже во власти французов. Неприятели со мной обращались очень вежливо; меня вылечили и, по приказанию господина де Фоа, отослали в отцовский замок - Лойола в Бискайе. Там я долго страдал, моя рана была плохо вылечена, пришлось снова ломать ногу, чтобы лучше ее выправить. Простите меня, братья, - говорил Лойола, - если я так долго утомляю ваше внимание, описывая мои телесные страдания, но мне необходимо передать вам все, дабы была понятна чудотворная перемена, совершившаяся в моей душе. Я имел большую претензию считаться красивым и изящным кавалером. Вообразите же мой ужас, когда я узнал, что должен остаться на век хромым!.. Прощайте, радужные мечты, успех в обществе и любовь дам! Ни с какой человеческой казнью, верьте, братья, не может быть сравнимо известие об этом несчастье, которое теперь считаю благословением неба. Одна выдающаяся кость, как мне казалось, была причиной моего недуга, я решил ее срезать и, несмотря на страшные боли, выдержал операцию, но и это не помогло - одна нога осталась короче другой; я подвергся еще одному ужаснейшему мучению: вложил короткую ногу в железную машину, которая постоянно сжимала и вытягивала ее; мучения были нестерпимы, кости хрустели от боли, холодный пот струился из-под корней волею, но все было напрасно - я остался хромым.
   Во время болезни Бог послал мне желание читать, я просил, чтобы мне принесли рыцарские романы, но Провидение решило иначе - мне попались в руки жизнь Иисуса Христа и Цветок святых; сначала я их читал с отвращением, потом с уважением, и, наконец, с восторгом.
   Когда нога зажила, я уже не был кровожадным солдатом и тщеславным щеголем - я сделался христианином.
   Все глаза присутствующих с участием были обращены на рассказчика.
   - Когда мой разум просветлел, - продолжал Игнатий Лойола, - я простерся перед изображением Пречистой Девы и у ее алтаря дал обет целомудрия. Всю ночь я провел пред престолом Господа с молитвами и рыданиями, дал клятву быть воином Христа. На другой день я повесил мою шпагу, отдал нищему богатые одежды, облекся в рубище монаха, опоясал стан веревкой и пешком пошел в Монрези. Я прибыл туда в день Благовещения. Поддерживаемый сверхъестественной силой, я принял на себя жестокие лишения, подвергнул тело свое страданиям, опоясал себя власяницей, просил милостыню у ворот больниц, спал на голой земле, был очень счастлив, когда меня оскорбляли, и, представьте себе, братья, все это нисколько не пошатнуло моего железного здоровья. Близ Монрези я нашел скрытую пещеру, которую избрал для себя жилищем; там я испытывал мучения и принимал их как небесное благо, там я был под влиянием божественного экстаза. Там, наконец, мои братья... - Игнатий остановился, как бы боясь того, что хочет сказать.
   - Говори, говори, - послышались крики со всех сторон.
   - Итак, - продолжал оратор, делая над собой усилие, - я должен вам признаться, что в пещере явились мне ангелы Бога и научили меня, как управлять людьми и вести их к вере, послушанию и райскому блаженству. Эти внушения ангелов я записал. Они чрезвычайно поучительны и ведут человечество к безусловному повиновению духовенству - как труп в руках хирурга. [Эти слова содержат в себе ужасное учение иезуитов "Perinde ac cadavor"]
   Среди всеобщего молчания собрания вдруг раздался громкий голос Франциска Барламакки:
   - Брат, - сказал он, обращаясь к Игнатию, - ты забываешь, что Господь Бог иногда посылает ангелов ада искушать тех людей, которые убеждены в своей непогрешимости. Я бы очень хотел знать: к чему ты в продолжение столь долгого времени рассказываешь собранию храмовых рыцарей о своих видениях?
   Смелая речь молодого итальянца будто пробудила от умственной спячки всех слушавших Игнатия Лойолу.
   Послышались громкие голоса, протестовавшие против речи Игнатия. Последний окинул злобным взглядом всех, и в особенности господина Барламакки, и сказал:
   - Сейчас я перейду к заключению. Ввиду внушения, которого я удостоился свыше, я убедился, что цель ордена должна быть иная, и не могу согласиться с проектом, высказанным уважаемым президентом Бомануаром.
   Мятежные идеи и дух непокорности, колеблющие в настоящее время Европу, и в особенности Германию и Италию, должны быть, безусловно, уничтожены, и вот в чем наша главная задача. Мы обязаны сломить мятежнический дух, орден храма не должен быть собранием вольных каменщиков, но преобразоваться в компанию Иисуса!
   Эти слова произвели страшный шум в собрании. Большинство храмовых рыцарей были возмущены предложением Лойолы и уже было схватились за мечи, как раздался могучий голос президента Бомануара:
   - Братья, - сказал он, - Игнатий имеет право высказывать свои убеждения, так же, как и вы - отвергнуть их или принять. Продолжай, брат, - обратился он к оратору.
   Моментально настала тишина. Игнатий Лойола продолжал:
   - Братья! Цель нашего ордена - восстановление нашей власти над всем светом, но это невозможно сделать с народами севера, отвергающими всякого рода авторитет, а потому нам необходимо действовать на юге и западе среди католических наций - девизом нашего учения должно быть "Вера и повиновение".
   Мы окружим папский престол, как преторианцы древней империи и вместе с тем как владыки его, мы расширим власть римского первосвященника, который в силу обстоятельств как пленник должен будет исполнять наши желания. Народам мы должны внушить страх повиновения властям, мы будем поддерживать королей с тем, чтобы управлять ими для высоких целей общества Иисуса. В училищах мы будем управлять развитием юношества, исповедь нам даст полное господство над совестью кающихся; строгости доминиканцев и францисканцев пугают грешников, они с боязнью и неохотно исповедуются им. Мы примем другую систему - будем поучать, судить не строго и прощать кающихся. Вот средства, которые я предлагаю вам, братья; если вы согласитесь их принять, то через двадцать лет, не более, вы будете господствовать над всем миром!
   - Мы также будем твоими рабами - не правда ли? - вскричал Барламакки.
   Собрание разделилось на два лагеря: одни подошли к Игнатию Лойоле, другие - к молодому итальянцу.
   - Братья! - вскричал последний, - вы слышали проект, предложенный вам Игнатием Лойолой, - рабство всего человечества. Монах из своей тайной кельи предписывает нам свою волю, мы рабски, без рассуждений покоряемся велению монаха и служим главным орудием порабощения людей целого мира. Мне кажется, подобный проект противоречит всему, что было сделано нашим орденом: зачем мы стояли за свободу, науку, стремились уничтожить невежество и суеверие, к чему все это, повторяю я, если с этих пор девизом нашим должно быть одно рабское повиновение? Нет, братья, - продолжал луккский патриций, - будем по-прежнему восставать против невежества и суеверия, которые цепями сковали весь мир; в нас несомненная сила, употребим ее для процветания науки и свободы. Зачем Европу превращать в ужасную могилу, пусть она будет открытой, благородной, мы не должны быть поборниками грубой силы, суеверного невежества. Девиз наш должен быть "Любовь и свобода", а потому я приглашаю вас, братья, отвергнуть предложение Игнатия Лойолы и объявить здесь, в нашем святом собрании, что орден храма отныне преобразовывается в общество вольных каменщиков.
   - Да здравствует общество вольных каменщиков! - вскричал принц Конде. Почти все повторили то же самое. Между тем президент Бомануар встал и обратился к собранию со следующей речью:
   - Не забывайте, братья, что здесь мы все равны - никто не должен принимать новые решения, если они не согласуются с его убеждениями. Дослушаем до конца Игнатия Лойолу.
   - Мое решение неизменно, - сказал Игнатий, - я был братом ордена храма и верно исполнял его уставы, но теперь орден храма прекратил свое существование, я не признаю нового постановления, провозглашенного господином Барламакки, и объявляю учреждение общества Иисуса.
   - В таком случае, - сказал Бомануар, - нам необходимо знать, кто желает последовать за Игнатием Лойолой и кто пристанет к вновь учрежденному обществу вольных каменщиков.
   Тогда шесть рыцарей молча поднялись и стали около Игнатия - имена этих рыцарей были: Петр Лефевр из Вилларета в Савои, Франциск Саверио - кавалер наваррский, Иаков Лейниц из Алсназара, Альфонс Сальмерон из Столеды, Николай Альфон из Бабадилла и Симон Редругеур из Аведии.
   - Теперь, - сказал Бомануар, обращаясь к остальным, - поклянемся быть верными обществу вольных каменщиков.
   Рыцари, стоявшие около Бомануара, подняли руки.
   - Прощайте, братья, - сказал Игнатий, - мы долго были соединены и действовали для торжества одной идеи, теперь расходимся в разные стороны и будем бороться друг против друга. Но я надеюсь, что Господь просветит вас и вы явитесь под знамя Иисуса.
   - Напрасно будешь надеяться, - пробормотал Барламакки, - тебе никогда не удастся сковать цепями рабства вольных каменщиков.
   Игнатий Лойола уже собрался уходить со своими последователями, когда президент остановил его и сказал:
   - Ты перестал принадлежать храму, но клятвы, данные тобою, всегда имеют силу - берегись их нарушить.
   - Бомануар, - отвечал Игнатий, позеленев от злобы, - в плохую минуту ты мне напомнил о клятвах, данных мной; я не думаю их нарушать.
   - Да, - отвечал президент, - ты, конечно, не забыл о последствиях нарушения клятвы.
   На это Игнатий Лойола ничего не отвечал и вышел со своими последователями. Вскоре по склону горы Монсеррата удалялись эти семь лиц, основавшие общество, темные действия которого угнетали весь мир в продолжение нескольких сот лет.
  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КОРОЛЬ-КАВАЛЕР
ИСПОВЕДЬ ДИАНЫ

   Дворец де Брезей, одно из самых значительных феодальных зданий в древней части Парижа, давно уже потерял праздничный блеск, коша-то оживлявший его. Бывший великий наместник Нормандии Йанн де Брезей предложил руку дочери графа де Сент-Валье, и дворец зажил новой жизнью благодаря присутствию молодой кокетливой красавицы. Прекрасную Диану окружала, словно венцом, группа самых замечательных рыцарей. Важные вельможи двора посещали большие залы дворца великого наместника; все они наперебой ухаживали за прелестной хозяйкой. Диана принимала эти ухаживания как должное и не давала ни малейшего повода к злословию. Она выказывала явную любовь своему седовласому мужу, которому больше годилась в дочери, чем в жены. Развращенный двор не верил в супружескую добродетель юной наместницы, уверяя, что ее поведение есть не что иное, как хитрый маневр. Диана знала, кто первый распустил этот слух, и хотя внешне не показывала недовольства, но в душе поклялась рано или поздно отомстить дерзкому. Вскоре после женитьбы Йанн де Брезей умер. Молодая вдова горько оплакивала его смерть и отрешилась от всех светских удовольствий. Ее дворец, в котором еще так недавно устраивались роскошные балы и веселые праздники, уподобился монастырю, куда имели доступ лишь серьезные и набожные люди. Поведение Дианы, ее религиозность и благотворительность были предметом разговора всего Парижа. Красавица была всегда одета в траур, составлявший резкий контраст богатым нарядам придворных дам, имевших в ту эпоху обыкновение обманывать своих мужей и, конечно, не сохранять верность усопшим. Теперь, когда мы познакомились с прелестной наместницей, мы можем посетить ее дворец. Диана вообще принимала очень редко, но в данную минуту она была занята разговором с юношей, который, судя по уважению, оказываемому графиней, должен был принадлежать к высшему обществу.
   - Монсеньор, - говорила красавица, - разве вы не видите траура, окружающего меня, я отреклась от света и его пышности; притом я, по годам, могу быть вашей матерью! Зачем вы смущаете бедную душу, монсеньор?
   С этими словами красавица подняла глаза к небу и придала своему лицу такое чудное выражение, что юноша, которого она хотела обратить на путь истинный, обезумел от восторга и вскричал:
   - Но поймите, Диана, я люблю вас! Будьте моей, Диана, и при дворе, где я буду королем, - вы будете королевой!
   Гордое молчание было ответом Дианы. Она уже давно ждала любовного признания Генриха II, наследника короля Франциска I. Принцу в то время было восемнадцать лет, он был красивый, стройный юноша, для своих лет чересчур развитой. Охота, война и любовные похождения рано закалили молодого орла - он больше походил на бравого солдата, чем на изнеженного принца. Как и его отец, он был большого роста, с резкими движениями. В эту минуту он стоял перед красавицей, столько лет царившей при дворе Франции, - Дианой де Брезей. Знаменитый Бенвенуто Челлини и многие другие художники обессмертили красоту этой сирены, Дианы де Пуатье. Графине де Брезей исполнилось к тому времени тридцать пять лет, но она еще была дивно хороша. Разве только кисть бессмертного Тициана могла передать жемчужный цвет кожи ее стройного тела. Волосы ее были пепельного цвета, и столь тонкие и мягкие, что шелк, в сравнении с ними, казался грубой шерстью. Глаза у нее были черные, большие, нежные, глубокие, их блеск терялся в молитвенном экстазе или замирал прелестью неги. Графиня была одета в простое черное платье. Четырехугольный вырез в лифе позволял видеть ослепительную белизну шеи и груди. Из-под коротких рукавов, по моде того времени, красовалось чудное изваяние рук, они могли казаться мраморными, если бы не голубые жилки, видневшиеся под нежной кожей.
   На шее и руках не было никаких украшений, лишь обручальное кольцо покойного графа де Брезей.
   - Монсеньор, - сказала графиня, - то, что вы мне предлагаете, могло бы осчастливить каждую принцессу двора, но не меня, бедную вдову.
   - Диана!..
   - Позвольте мне продолжить; сегодня вы наследник престола, но завтра можете быть королем Франции. Вам, конечно, известно, что монархи могут вступать в брак только с принцессами крови. Сохрани Бог, если бы ваш батюшка король услыхал эти слова, - меня бы заключили в тюрьму на всю жизнь.
   Лицо Генриха побагровело:
   - Он не посмел бы этого сделать! - вскричал принц, хватаясь за рукоятку шпаги.
   - Быть может, вы бы и отстояли меня, монсеньор, но какова была бы моя жизнь? Сознание, что я стала между сыном и отцом, свело бы меня в могилу. Король, ваш батюшка, был всегда так добр к бедной Диане. Вы были чересчур малы и не можете припомнить одного страшного эпизода в моей жизни. Знайте же, что мой отец, граф де Сент-Валье, участвовавший в победе Бурбона Констабля, был приговорен к смертной казни. Заговор был страшный, бунтовщики с оружием в руках восстали против законной власти; суд был строгий, но вполне справедливый; никто из родственников приговоренных не осмелился просить милости у его величества. Тогда Господь Бог внушил мне смелую мысль: я проникла в Лувр, подождала прихода его величества и, когда он показался, упала к его ногам.
   - Вы, вы... - почти крикнул дофин с выражением ревности к отцу, славившемуся своими любовными похождениями, - вы были у него, и он вас принял?
   - Да, принял как дочь, умолявшую его о помиловании отца, приговоренного к смерти.
   В голосе красавицы звучало столько благородных нот, меланхолических, с оттенком легкого упрека Генриху.
   - Король, увидя меня на коленях, поднял меня, с участием расспросил о моем горе, рекомендовал особому вниманию своей матери Луизы Савойской, и, в конце концов, о милый принц, разве я могу забыть это - король исполнил мою просьбу, и спустя несколько часов я обнимала моего отца.
   -

Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
Просмотров: 357 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа