Главная » Книги

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Повести, Страница 19

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Повести


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

. Языков, Полное собрание стихотворений, "Academia", 1934, стр. 325).
   Стр. 244. картине, изображавшей погребение кота мышами. - Речь идет об известной лубочной картине "Погребение кота мышами", созданной в XVIII веке. В картине отражено недовольство приверженцев старины преобразованиями Петра, который изображен в виде лежащего на дровнях кота, связанного мышами (Д. А. Ровинский, Русские народные картинки, кн. первая, СПб. 1881, стр. 395-396).
   Стр. 245. давно уже носились слухи насчет какой-то странной болезни... которая равнодушно приглашала на тот свет. - Здесь и дальше имеется в виду эпидемия холеры. "Холера, раскинувшая свои широкие объятия на всю Россию, - записывал А. В. Никитенко 2 ноября 1847 года, - медленным, но верным шагом приближается к Петербургу" (А. В. Никитенко. Дневник, т. I, Гослитиздат, М., 1955, стр. 308).
   Стр. 248. А подлец Бинбахер-то! Знать ничего не хочет! ничего, говорит, не надо! все уничтожу, все с глаз долой! - Сатирический отклик на широковещательный, но поверхностный радикализм Бруно Бауэра, привлекавший к нему симпатии оппозиционной молодежи сороковых годов. В своих книгах "Критика евангельской теории Иоанна" (1840) и "Критика синоптических евангелий" (1841 - 1842) Бауэр "не щадил ни религии вообще, ни христианского государства" (см. примечания Г. В. Плеханова к книге Ф. Энгельса "Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии", М., 1931, стр. 104).
   Стр. 253. давали какую-то героическую оперу. - Речь идет об опере Джакомо Россини "Вильгельм Телль", либретто И. Би и В. Жуй (1829). По требованию цензуры эта опера с ярко выраженным национально-освободительным содержанием ставилась в Петербурге по измененному либретто Р. М. Зотова под названием "Карл Смелый". Однако опера сохранила свое героическое звучание. "Знаете ли вы, - писал театральный рецензент "Современника", - что-нибудь свежее, несокрушимее россиниевского "Карла Смелого?" ("Современник", 1847, No 1, отд. IV, стр. 76). Революционизирующее воздействие "Вильгельма Телля" на передовую петербургскую молодежь Салтыков-Щедрин отмечал потом неоднократно, например в статье "Петербургские театры" (1863). См. примеч. к стр. 255.
   Стр. 254. да и какая еще толпа! - вовсе не та, которую он ежедневно привык видеть на Сенной или на Конной. - Размышления Мичулина о героической толпе народного восстания и обыденной рыночной толпе известных торговых площадей столицы интересны как один из первых набросков мыслей Салтыкова о народе, "воплощающем идею демократизма", и "народе историческом", еще не поднявшемся до сознания своего положения и роли в истории. См. об этом в примечаниях к очерку "Глуповское распутство" (т. 4 наст. изд.) и "Истории одного города" (т. 8 наст. изд.).
   Стр. 255. ...он хочет сам бежать за толпою и понюхать заодно с нею обаятельного дыма. - Имеется в виду второе действие оперы (см. примеч. к стр. 253), в котором вольнолюбивые швейцарцы обсуждают план восстания и клянутся сбросить иго австрийского тирана. "Есть места в "Вильгельме Телле", при которых кровь кипит, слезы на ресницах", - записывал Герцен в дневнике 1843 года, говоря о "захватывающем" действии и музыки, и "самой драмы, развиваемой в опере" (А. И. Герцен, т. II, стр. 313).
   Стр. 257. ...ты нам давай барабанов - вот что! - Намек на "Марсельезу" (1792), в которой воплощена музыка революции - маршеобразные ритмы, дробь барабанов, громыхание пушечных лафетов и т.п.
   Стр. 265. ...колонны... составляют совершенно правильную пирамиду... сделаны вовсе не из гранита или какого-нибудь подобного минерала, а все составлены из таких же людей. - Создавая этот образ имущественно-правовой иерархии, Салтыков переосмысливает знаменитую пирамиду Сен-Симона. "Гранитное" основание ее составляли рабочие, средние слои "из ценных материалов" - ученые, люди искусства, а верхняя часть - дворяне, правители и прочие "богатые тунеядцы", поддерживающие "великолепный алмаз" - королевскую власть, была из позолоченного гипса (Сен-Симон, Избранные сочинения, т. II, стр. 330-331). К образу сен-симоновской пирамиды близок образ "свода", составленного из дворянства, буржуазии и народа, в романе Жорж Санд "Странствующий подмастерье", который читал Салтыков - См. примеч. к стр. 102). Народ, предупреждала Ж. Санд, сумеет сбросить с себя "нависший свод" и "выпрямиться во весь рост" (Ж. Санд, Избранные сочинения, т. I, M 1950, стр. 717). Сон Мичулина о пирамиде послужил одним из главных пунктов обвинения, которое предъявил к повести Салтыкова, после вмешательства III Отделения, так называемый "меншиковский" цензурный комитет, члены которого "нашли", что "в этом сне нельзя не видеть дерзкого умысла - изобразить в аллегорической форме Россию" (К. С. Веселовский, Отголоски старой памяти - "М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников", стр. 412-414).
   Стр. 267. бледная смерть pallida mors... Вы читали Горация. - Имеются в виду строки из оды Горация к другу Луцию Сестию ("Злая сдается зима "), кн. I, ода 4: "Бледная ломится смерть одной все и тою же ногою //В лачуги бедных и в царей чертоги" (Квинт Гораций Флакк, Полное собрание сочинений, "Academia", M- Л 1936, стр. 13).
   Стр. 273. А вот в Голландии... - цензурная замена России.
  
  

БРУСИН

  
   При жизни Салтыкова рассказ не был напечатан. Впервые опубликовано (А Н. Пыпиным или М. М. Стасюлевичем) в "Вестнике Европы", 1890, No 5, стр. 5-56. Рукописи - черновая и две беловых - хранятся в Пушкинском доме.
   Черновая рукопись представляет собой автограф с многочисленными поправками, вычерками и вставками (последние - на правой стороне листа, которую Салтыков оставлял обычно для будущих исправлений). Судя по цвету чернил коричневатого оттенка и почерку, значительная часть дополнений и стилистической правки более позднего происхождения, чем основной слой текста, написанный черными чернилами.
   Рукопись не озаглавлена. Первоначально главный герой ее именовался Николаем Иванычем Шипулиным. Но еще в процессе работы над основным текстом, начиная с листа 21, Салтыков стал именовать героя Александром Андреичем Брусиным и теми же черными чернилами всюду вычеркнул Шипулина и заменил его Брусиным. Рассказчик Николай Иваныч называйся прежде Дмитрием Петровичем. Вместо Ольги несколько раз встречается Надя, Наденька. Рукопись заключена в обложку - документ "Подписной лист пожертвований на покрытие расходов по Вятскому подвижному государственному ополчению". Отдельные фамилии подписчиков вставлены Салтыковым. На обложке надпись неизвестной рукой "Черновая переписанной повести "Брусин" 1849".
   Первая беловая рукопись представляет собой перебеленный текст черновой, частично рукой Салтыкова, частично рукой неустановленного лица. На заглавном листе рукописи шрифтом "Вятских губернских ведомостей", находившихся в служебном ведении Салтыкова, советника губернского правления, напечатано "Брусин. Рассказ М. Е. Салтыкова 1849 год". В рукописи многочисленные позднейшие изменения и вычерки карандашом, сделанные при выработке сокращенной редакции рассказа. По этой рукописи, без учета карандашной правки, "Брусин" печатался в "Вестнике Европы" [При публикации дано было описание рукописи. Современное состояние ее уже не вполне соответствует этому описанию - рукопись, найденная в письменном столе Салтыкова, была переплетена в "изящный шагреневый переплет". Сейчас это отдельные разрезанные листы, со следами наборной работы. Шагреневый переплет не сохранился] и воспроизводится в настоящем издании.
   Вторая беловая рукопись - перебеленный Салтыковым текст предыдущей рукописи с учетом карандашной правки. Текст этой сокращенной редакции см. в разделе "Из других редакций".
   Установить в точности время работы Салтыкова над "Брусиным" не представляется возможным из-за отсутствия соответствующих документальных данных. С. А. Макашин, опираясь на авторскую датировку первой беловой рукописи, относит эту работу к двум первым годам жизни Салтыкова в ссылке [С. А. Макашин, Салтыков-Щедрин, стр. 412]. Однако есть основание полагать, что вчерне рассказ был написан еще в Петербурге (первоначальный слой черновой рукописи темными чернилами), а в Вятке лишь дорабатывался и перерабатывался (второй слой чернового автографа чернилами коричневатого оттенка) [См. Т. Усакина, К истории создания повести М. Е. Салтыкова-Щедрина "Брусин" - "Русская литература", 1959, No 3].
   Сокращенная редакция "Брусина", судя по сходству почерка в рукописи этой редакции с почерком сохранившегося рукописного фрагмента "Губернских очерков", предположительно датируется 1856 годом.
   Содержание "Брусина" уясняется в свете литературно-общественной борьбы второй половины сороковых годов, когда передовая русская мысль подвергла анализу нравственно-философские основы романтизма как мировоззрения, "поселяющего отвращение ко всему действительному, практическому и истощающего страстями вымышленными" ["Из сочинения доктора Крупова" - "Современник", 1847, No 9. Ср. А И. Герцен, т. IV, стр. 267].
   Предостерегая молодежь от увлечения идеалистическими теориями славянофильства и романтическими построениями утопистов, Белинский выступил с разоблачением "романтиков жизни", объясняя их разлад с действительностью не только "фатумом обстоятельств", но "ничтожной натуришкой, неспособной ни к убеждениям, ни к страстям" ["Тарантас" - "Отечественные записки", 1845, No 6, стр. 41. Ср. В. Г. Белинский, Полн. собр. соч., т. IX, стр. 90].
   В статьях "Капризы и раздумье" Герцен обосновал несостоятельность романтико-идеалистического миросозерцания с материалистических позиций, призывая "восстать всеми силами против этого немужественного, ложного, стертого направления" ["Новые вариации на старые темы". - "Современник", 1847, No 3, отд. II, стр. 23. Ср. А. И. Герцен, т. II, стр. 88]. В романе "Кто виноват?" и повести "Доктор Крупов" Герцен истолковал романтизм как одно из самых ярких проявлений глубокой враждебности между человеком и средой, "насильственно исказившей" "весь нравственный быт" русского общества.
   Писатели и поэты "натуральной школы" обратились к критике романтизма во всех его проявлениях. В объяснении истоков и природы романтизма Некрасов, Гончаров, Панаев и др. шли за Белинским, призывавшим сокрушить романтизм "самым метким и страшным бичом" - юмором ["Русская литература в 1845 году". - "Отечественные записки", 1846, No 1, отд. V, стр. 8. Ср. В. Г. Белинский, т. IX, стр. 388]. Огарев, Кудрявцев, Анненков и др., вслед за Герценом, подчеркивали трагическую роль "тупой и беспощадной жизни".
   В "Брусине", открывающемся описанием споров о причинах всеобщего бездействия, воплощены обе эти точки зрения. Одну из них выражал "молодой человек", упрекавший действительность в отсутствии "выходов" "для полезной деятельности". Его "антагонист" Николай Иваныч обвинял "во всем" романтизм, подтверждая свои объяснения "крохотных и обидных" результатов современной деятельности рассказом о "жалкой" участи Брусина.
   В первоначальных черновых вариантах разоблачение романтизма Брусина сопровождалось прямыми выпадами рассказчика против "романтической природы" мировосприятия "всего молодого поколения": "То-то у вас в голове все романтизм ходит, - отвечал Д<митрий> П<етрович>, - вы бы вот на фуфу да на удалую! оттого именно и не выходит у вас ничего, что вы не видите цели, что действуете всю жизнь без системы". "Клеймя романтизмом" все формы выражения недовольства жизнью, рассказчик завершал свой спор с "молодым человеком" гневной тирадой в адрес "романтических натур": "А все романтизм, все крайности! - продолжал Д<митрий> П<етрович>, ободренный всеобщим молчаньем, - все оттого, что человек не сознает сам своих собственных действительных интересов, а заполняет жизнь свою какими-то глупыми пугалами, которым всю жизнь свою служит. Да! именно все оттого, что ложно глядят на вещи, не зная, откуда и куда идут".
   Как и в "Противоречиях", Салтыков сближал понятие "романтизм" с "отвлеченностями" утопического социализма. Беспомощность своего героя писатель мотивировал не только "мечтательным" воспитанием, но и влиянием кружка, способствовавшим превращению его в "нелепого утописта".
   Обличая умозрительность кружковых занятий, Салтыков использовал в рассказе отдельные штрихи из быта майковско-милютинского кружка. В этом отношении характеристика последнего представляет несомненный автобиографический интерес как отражение внутренней потребности писателя освободиться от "обилия деятельности чисто книжной". Но общая оценка кружка, подчиненная логике рассказа о беспочвенности романтизма Брусина, не совпадала с действительным содержанием поисков Майкова, Милютина и Салтыкова. В 1846-1847 годах все они включились в борьбу с романтизмом, требуя от писателей, экономистов и социологов разоблачения этого "комического периода призраков" и "индийского созерцания" ["Стихотворения Юлии Жадовской" - "Отечественные записки", 1846, No8, отд. VI, стр. 82. Ср. В. Н. Майков, Сочинения, т. II, стр. 97] "Это не были словопрения бесплодные, - писал впоследствии Салтыков-Щедрин в повести "Тихое пристанище", - напротив того, проходя через ряд фактов и умозаключений, мысль фаталистически подходила к сознанию необходимости деятельного начала в жизни". Именно поэтому с каждым новым произведением углублялось критическое отношение Салтыкова к романтизму.
   В характере Брусина сохранилось много от героя "Противоречий": "разлад с действительностью" как следствие воспитания и увлечения "призраками", постоянный самоанализ - каждый шаг свой Брусин сопровождал "непомерной умственной работой", "трудным процессом колебаний".
   В черновых вариантах рукописи прямо указывалось, что натура его была "исполнена всяческих чудовищных противоречий": "Присоедините к этому его почти ребяческую слабость, его совершенное неуменье управлять обстоятельствами жизни, и вы поймете, что, однажды взяв на себя обязанность вести его, я не мог уж отказаться от своей роли; скажу более, со временем роль эта сделалась как бы лучшим делом всей моей жизни". К этой характеристике первоначально был добавлен еще один психологический штрих, устраненный при переработке рассказа. Практическая беспомощность Брусина, подчеркивал Салтыков, оборачивалась в конце концов эгоистической привычкой жить за чужой счет: "Финансовое наше положение иногда ставило меня в совершенный тупик, но я боялся признаться ему в этом, боялся даже намекнуть ему, что он проживает более своих доходов. Во-первых, тут полился бы поток жалоб и проклятий, а это было для меня все равно что острый нож, а во-вторых, это значило бы сказать человеку, что вот, дескать, ты живешь на мой счет, а я искренно любил его и никаким образом не хотел оскорблять это и без того уже беспрестанно страждущее самолюбие. Притом же я так привязался к нему, что баловать его сделалось для меня страстью, и я готов был себе отказать, чтобы доставить ему какую-нибудь игрушку. Говорю это не в похвальбу себе, а чтобы, по возможности, подробнее обрисовать вам наше взаимное положение."
   Как и Нагибин, Брусин легко ориентировался "в будущих судьбах человечества", оказываясь между тем несостоятельным даже в незначительных житейских вопросах, не говоря уж о неудачах в сфере общественной деятельности и области чувств.
   Беспочвенность и фантастичность романтического мироощущения Брусина обличалась насмешливым описанием его попыток сделать из взбалмошной неразвитой Ольги "женщину в высоком значенье слова". В этом смысле в "Брусине" содержится отклик на жорж-сандовскую тему, подхваченную в сороковые годы Герценом, Дружининым, Кудрявцевым и другими писателями "натуральной школы". Вопрос о духовном раскрепощении женщины Салтыков решал со свойственной ему трезвостью и радикализмом, иронизируя над бесплодностью утопических проектов возрождения женщины при сохранении "гнусной" обстановки, способствующей умственному и моральному убожеству, разврату и т.п.
   В отличие от Нагибина с его мучительными философскими исканиями и трагической любовью, характер Брусина снижен в изображении его "любовишки" и попыток заняться делом - чувствуется оттенок мягкой, но неизменно присутствующей иронии. Ирония эта была овеяна горьким раздумьем автора над судьбой талантливого человека, кончившего тем, что родители "водят его, по воскресеньям, к обедне, к Николе Явленному".
   Развенчивая Брусина как своего рода "лишнего человека", Салтыков не принимал и требований Николая Иваныча - "избегать крайностей" и "покоряться обстоятельствам". Эта позиция "золотой середины", напоминающая рекомендации Валинского (см. "Противоречия"), по-видимому, связывалась в сознании Салтыкова и с позитивистскими принципами. Учение Огюста Конта получило широкое распространение в России второй половины сороковых годов, особенно после выхода в свет "Курса позитивной философии", который был в библиотеке петрашевцев и не прошел мимо майковско-милютинского кружка. Приверженцем "нового практического направления" стал В. П. Боткин, один из видных в то время публицистов "Современника", и др. "Узость" позитивистских теорий отметил Белинский [Белинский, т. XII, стр. 329-331]. Об "аналитической односторонности" методологии Конта писал в 1845-1846 годах и В. Майков, определяя ее как "трупоразъятие жизни", "бездушное разложение частей без уразумения их взаимных отношений" [В. Н. Майков. Сочинения, т. II, стр. 88.].
   Именно эту "односторонность" практицистских воззрений Николая Иваныча отмечал и Салтыков. Особенно близки к оценкам Майкова черновые варианты "Брусина", где противник Николая Иваныча, характеризуя его "предусмотрительность", заключал, что "таким образом можно оперировать только над трупом, а не над живым организмом".
   Как в "Противоречиях" и "Запутанном деле", Салтыков обличал теории созерцательного "наблюдения" жизни, вместо активного вмешательства в нее. В "Брусине" он придал этим теориям привкус позитивистской "философии жизни". Формулируя принципы общественной практики, Огюст Конт предлагал в 1844 году сосредоточить все "усилия" в "области действительного наблюдения" и познания "как нашего основного состояния, так и существенного назначения нашей беспрерывной деятельности", оставляя в стороне "всякую временную критику" [Огюст Конт, Дух позитивной философии, СПб 1910, стр. 16 - 17].
   Заключительной сценой полемики Николая Иваныча с "молодым человеком" Салтыков подчеркивал, что обличитель "идолов" и "призраков" Брусина сам впадает в своеобразное "идолопоклонничество" со своей преданностью "действительным интересам".
   В ранних вариантах рассказа непримиримость "молодого поколения" к практицистским настроениям и позиции "золотой середины" была выражена еще отчетливее: "Гнусно, Д<митрий> П<етрович>! - кричала толпа, - да ведь от старого поколения, кроме гнусности, и ожидать ничего нельзя". Сцена идейных споров между двумя поколениями, которой Салтыков намеревался вначале завершить рассказ, выглядела следующим образом.
   "Д<митрий> П<етрович> победоносным взором окинул все наше общество.
   [- А позвольте узнать, вступился вечный антагонист его, - что вы разумеете под "действительными интересами"?
   - То, что приносит человеку пользу и удовольствие.
   - В таком случае, ваша теория никуда не годится.
   - Почему так?
   - Да вследствие вашей же истории; из нее видно, что Брусину гораздо больше доставляла удовольствия эта беспокойная судорожная любовь, нежели такое безмятежное счастье.
   - Да, это было бы справедливо, если бы он сам не страдал глубоко от этого странного счастья.
   - А коли он сам хотел страдать, что ж вам до того за дело? Ведь вы сами ему толковали, чтоб он поступал таким-то и таким-то образом, если хочет быть счастлив, отчего ж он не послушался вас? Не дурак же он был, чтобы не понимать, что его счастье не есть истинное, да видно, дело не в том, каким образом быть счастливым, а в том, чтобы каким бы то ни было образом, да быть счастливым.
   - Да опять же я вам говорю, что так нельзя быть счастливым! вы, пожалуй, скажете мне, что и тот, кто будет сдирать с себя кожу, будет счастлив?
   - Отчего нет? сейчас видно, Д<митрий> П<етрович>, что вы принадлежали к тому обществу молодых людей, которое вы нам так остроумно описывали в начале вашего рассказа. Как же вы не хотите понять, что в ненормальной среде нормального счастья не может быть.
   - Ну допустим, что ему приятно было мучить себя. Вы согласитесь, по крайней мере, что это было вовсе не полезно?
   - Соглашаюсь, но ведь главное условие действительности интересов есть, если не ошибаюсь, нераздельность полезного с приятным? Потому что иначе, вы, которые ратуете против людей за то, что они создают себе кумиров, вы первые даете им пример такого идолопоклонничества.
   - Нет, как хотите, а это романтизм.
   - Да; а впрочем, ведь и сидеть беспрестанно над собою и беспрестанно вглядываться, нет ли в ваших действиях чего-нибудь такого, что служило бы не "действительным интересам", - есть тоже своего рода романтизм.
   Д<митрий> П<етрович> сконфузился.
   - Надо, впрочем, сказать, - продолжал молодой человек, - что ваша форма романтизма есть самая крайняя и что романтики в вашем вкусе - последние романтики".]
   До переработки "Брусина" в Вятке финал рассказа перекликался с критикой романтизма в статьях Майкова, который считал главной задачей времени разоблачение "скрытых" романтиков, прикрывающих свой романтизм "маской положительности и натуральности" из опасений, чтоб в их "чувствах, мыслях и делах не проглянуло как-нибудь романтическое направление" [Стихотворения Кольцова. - "Отечественные записки", 1846, No 11, отд. V, стр. 20. Ср. В. Н. Майков, Сочинения, т. I, стр. 27].
   Перерабатывая рассказ в первые годы своей подневольной жизни, Салтыков переосмыслил полемику Николая Иваныча с "молодым человеком" (все эти страницы и куски почти заново переписаны автором).
   Мир идейных кружков и социальных "мечтаний", где, по позднейшему определению Салтыкова-Щедрина, не было еще места "для деловых отношений с действительностью", сменился глухим провинциальным бытом. Критика романтизма отступила на второй план. Ссыльного писателя занимал вопрос, "как нужно действовать в данную минуту, в данной средине". В этом направлении Салтыков и правил рассказ, вычеркивая, видоизменяя или сокращая формулировки, связанные с обличением романтизма. Упоминания о конфликте молодого и старого поколений Салтыков устранил вообще. Идейным центром поединка Николая Иваныча с "молодым человеком" стал "запутанный вопрос" о причинах ничтожности деятельности русского интеллигента. Эти причины предстали перед Салтыковым в конкретной и безотрадной реальности вятского захолустья.
   Стремясь придать рассказу единую эмоционально-психологическую и бытовую окраску, Салтыков освобождал повествование от примет петербургской жизни, природы, восприятия того и другого героями рассказа. Так, например, Салтыков вычеркнул характеристику прогулки по Парголову: "Однако ж, господа, - сказал один из слушателей, - небо-то очистилось, не мешало бы нам и прогуляться немного, а историю мы и после успеем дослушать; притом же Д<митрию> П<етровнчу> и отдохнуть нужно".
   Мы все единодушно положили отправиться гулять.
   - Ну, что вы скажете про мою историю? - спросил Д<митрий> П<етрович> у молодого человека, который вначале беспрестанно прерывал его.
   - А вот подождем до конца, посмотрим, какое вы выведете из нее нравоученье.
   - Да нравоученье очень ясно...
   - Тсс, я хочу прослушать весь рассказ до конца, тем более что вы, право, недурно рассказываете. А теперь будем наслаждаться природою.
   Вечер был ясный, воздух чистый, но немного свежий, как будто бы на дворе стояла хорошая сухая осень; гуляющих по большой Парголовской деревне было много, но мы предпочли пойти в сад, этот великолепный сад, в котором есть и Парнас и Олимп, но нет только богов, которые оживляли бы их своим присутствием".
   Описание "цепенящего настроения" под "бременем" скуки, которое открывает рассказ, было навеяно атмосферой Вятки, где была написана эта страница, перекликающаяся с одной из глав "Губернских очерков" ("Скука").
   По-прежнему не принимая "скаредного болотного счастья", составленного по рецепту Николая Иваныча, Салтыков не осуждал его так категорически, как в ранних вариантах рассказа. Писатель отказался и от книжных представлений о "романтической" природе положительности Николая Иваныча, исключив обвинения его в "самой крайней форме романтизма".
   При переработке рассказа были внесены некоторые новые идейные акценты и в освещение главного его героя. Салтыков смягчил осуждение "романтической натуры" Брусина, вычеркнув компрометирующие его упреки в иждивенческих настроениях и усилив критику "ненормальной среды", где человек "скован, опутан обстоятельствами".
   "Неумелости" брусиных и бескрылому практицизму их обличителей Салтыков противопоставлял призыв "молодого человека" к действию, даже в условиях "сквернейшего уездного городишки", продолжив таким образом основную мысль "Противоречий" и "Запутанного дела".
   Девиз "молодого человека": "живи как живется, делай как можется" - был своеобразным протестом Салтыкова против социально-этических норм Вятки, где "вместо служения идеалам добра, истины, любви и проч., предстал идеал служения долгу, букве закона, принятым обязательствам и т.д. ("Мелочи жизни", "Имярек"). С этим же связан был бунт "молодого человека" против всех "идолов" - "долга", "пользы" и т.п., к свержению которых звал в сороковые годы Герцен, возмущаясь нелепым общественным устройством, когда "все превращается в кумир, даже логическую истину, даже самую свойственную человеку форму жизни превращает человек себе в тяжкий долг - так в нем искажены все понятия" [Новые вариации на старые темы - "Современник", 1847, No 3, отд. II, стр. 27. Ср. А И. Герцен, т. II, стр. 93]. С герценовской точкой зрения смыкалась и уверенность "молодого человека" в невиновности Брусина, оправданного мелочностью окружавшей его среды.
   Однако ироническим изображением Брусина в рассказе Николая Иваныча Салтыков указывал и на другую сторону вопроса, какую отмечал Белинский, высмеивая "слабость" романтических натур, "неспособных выдерживать отрицания и идти до последних следствий" [В. Г. Белинский, т. IX, стр. 92]. Рассказ предварял решение вопроса о взаимоотношениях человека со средой в дальнейшем творчестве писателя; подчеркивая решающую роль "обстоятельств", Салтыков не снимал нравственной ответственности и с самого человека, расчищая путь к революционно-действенному пониманию общественной практики.
   "Брусин" был шагом вперед и в художественном развитии Салтыкова, овладевшего мастерством бытописателя в духе сатирического обличения жизни, к которому звал Белинский.
   Стр. 276. "Северная пчела" - реакционная охранительная газета, издававшаяся в Петербурге Ф. В. Булгариным и Н. И. Гречем (1825-1859). Вспоминая свою юность, Салтыков-Щедрин писал в "Благонамеренных речах": "То было время поклонения Белинскому и ненависти к Булгарину" ("В дружеском кругу").
   Стр. 282. ...М-н будет упрекать М-ва за его систематическую ребяческую непосредственность и немного скифское удальство - По расшифровке С. А. Макашина, М-н - это Владимир Алексеевич Милютин, М-в - Валерьян Николаевич Майков, друзья Салтыкова и товарищей его по кружку (см. примеч. к "Противоречиям"). "Немного скифским удальством" Салтыков называл, по предположению того же исследователя, полемические выпады Майкова против Белинского во время их журнальной полемики 1846-1847 годов, когда Майков писал о бездоказательности его критики и идейном диктаторстве.
   радовались падению какого-нибудь нелюбимого министерства. - Речь идет о событиях французской революции 1848 года, начавшейся падением министерства Гизо (23 февраля), вслед за которым пало министерство Тьера, регентство, министерство Одиллона Барро и была провозглашена республика. Об отношении русских оппозиционно-настроенных кругов к февральской революции 1848 года Салтыков вспоминал в гл. IV цикла "За рубежом".
   ...а не у С* и не у М*. - Имеются в виду, очевидно, Салтыков и В. Майков, у которых чаще всего происходили встречи членов кружка. Но речь могла идти также о В. Стасове и В. Милютине.
   Стр. 283. В последнее время критики наши ввели похвальный обычай нападать на те произведения литературы, в которых изображаются так называемые "больные". - А. Д. Галахов называл книгу "Октавы" Е. Вердеревского. Больной (рассказ в стихах)" "анахронизмом", которому следовало "явиться несколькими годами раньше". "Что делать нашему времени с больными? - спрашивал он в обзоре "Русская литература в 1847 году". - Ему нужен человек здоровый... тот, которого не изображала еще поэзия. Советуем ей посмотреть на него пристальнее, оставив нравственных калек на содержании инвалидной фантазии" ("Отечественные записки", 1848, No 1, отд. V, стр. 26, см. также рецензию С. С. Дудышкина на "Октавы" Вердеревского -1847, No 9, отд. VI, стр. 1-8). С критикой героя Вердеревского выступал и В. Майков ("Современник", 1847, No 9, стр. 45-54).
   Стр. 284 Видов этого помешательства ужасно много... они имеют все признаки нормального, здорового состояния. - Скептические раздумья Салтыкова навеяны, вероятно, гротескной теорией Крупова, составившего "диагностику безумия", которое стало "естественным состоянием всего человечества" ("Современник", 1847, No 9. Ср. А. И. Герцен, т. IV стр. 257, 264).
   ...князя Чернышева. - Военный министр А. И. Чернышев. В его ведении находилась канцелярия военного министерства, где Салтыков служил в 1844-1848 годах. После замечания Николая I о "вредном направлении" повестей "Противоречия" и "Запутанное дело" Чернышев распорядился об аресте их автора, предлагая разжаловать его в солдаты и "упечь" на Кавказ. Распоряжение военного министра было заменено царем "высылкой на службу в Вятку".
   известное сочинение Тредьяковского "Езда в остров любви". - Это не оригинальное сочинение В. К. Тредьяковского, а изданный им в 1730 году перевод авантюрно-галантного романа французского писателя XVII века Поля Тальмана. Роман представлял собой своего рода аллегорическую энциклопедию любви, предусматривающую все случаи любовных отношений. Заглавие этой "книги сладкия любви" Салтыков использовал впоследствии для обобщенной иронической характеристики русского дворянства XVIII века с его стремлением срывать "цветы удовольствия".
   Стр. 296. ужасно не любила книг, настоящий Омар в юбке! - Историческая легенда (не соответствующая действительности) приписывала мусульманскому халифу Омару ибн-Хаттабу сожжение в 642 году знаменитой библиотеки в Александрии.
   Стр. 302. Кушелев сад, или Кушелева дача, - пригородное поместье гр. Кушелевых-Безбородко (в районе Выборгской стороны старого Петербурга).
   Стр. 303. не то мартинисты, не то коммунисты... солнцу молебны служат и обедни поют. - Салтыков намеренно смешивает коммунистов с мартинистами (мистическая секта, основанная в XVIII веке Мартинесом Паскалисом), чтобы завуалировать намек на "Город солнца" Томазо Кампанеллы (1602), где солнце воплощало божественное начало, руководящее миром. Это знаменитое сочинение одного из ранних представителей утопического коммунизма было, несомненно, знакомо Салтыкову, хотя бы в пересказе и оценках французских социалистов-утопистов.
   Стр. 308. Здравомысл и Добросерд - имена положительных персонажей резонеров, характерные для классицистской традиции XVIII века, когда имена героев прямо указывали на их добродетели или пороки.
   Ловеласа - мучителя сердец... она ведь не Кларисса. - Имеются в виду герои романа Самюэля Ричардсона "Кларисса Гарлоу, или История молодой леди" (1747-1748).
   Стр. 310. Фактотум - доверенное лицо (от лат. factotum - делай все), здесь - прислуга, лакей.
   повелительница острова Стультиции. Достойная супруга великого царя Комиса. - Эти образы были, по-видимому, навеяны сатирической мифологией знаменитого нидерландского писателя XV в. Эразма Роттердамского. Повелительницами островов Глупости (Stultitia - глупость, лат.), вскормившими ее, были нимфы Метэ (Опьянение) и Апедия (Невоспитанность), оргии которых разделял Комис - бог пиршеств (буквально - "разгул"), "верный слуга" Глупости. См. Эразм Роттердамский, Похвала глупости, гл. VIII-IX.
   Стр. 318-319. Один, однако ж, по-видимому, считался между ними гением... вот какая женщина, братец, ко мне является, а я просто сижу себе да записываю. - Сатирический портрет "гения" задевал, возможно, и Ф. М. Достоевского. Грандиозный успех "Бедных людей" вскружил голову молодому, крайне самолюбивому писателю. "Говорят, - подчеркивал Достоевский в 1846 году, - что после "Мертвых душ" на Руси не было ничего подобного, что произведение гениальное..." (Ф. М. Достоевский, Письма, т. I, М., 1928, стр. 86-87 и др.). Убежденность Достоевского в своей исключительности служила предметом шуток не только в кругу "Современника", но и среди ближайших друзей писателя (см., например, В. Г. Белинский, т. XII, стр. 467, П. В. Анненков, Литературные воспоминания, М., 1960, стр. 283). Пародируя "бессознательный" творческий процесс "гения", Салтыков, вероятно, намекал на мистическую фантастику повести Достоевского "Хозяйка" ("Отечественные записки", 1847, NoNo 10, 12). Над "нелепыми" "загадками причудливой фантазии" ее автора иронизировал и Белинский, вышучивая "электричество, гальванизм, магнетизм" в глазах героев повести ("Взгляд на русскую литературу 1847 года" - "Современник", 1848, No 3, отд. III, стр. 38-39. Ср. В. Г. Белинский, т. X, стр. 350-351).
   Стр. 323. ...создаете себе самый ужасный, самый мертвящий из всех - идол долга. - Критика категории "долга" очень близка к позиции Герцена, автора повести "Долг прежде всего", первые главы которой (написанные в 1847 г.) были посланы в редакцию "Современника" в начале 1848 года, но не напечатаны там из-за соображений цензурного порядка.
   Стр. 324. Закинь вас судьба в какой-нибудь сквернейший уездный городишко... - Автобиографический намек на подневольную жизнь в Вятке.
   1 "Отечественные записки", 1841, No 2. Ср. В. Г. Белинский, т. IV, стр. 522.
   2 См. подробнее: С. Макашин Салтыков-Щедрин, стр. 145-153.
  
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   ИЗ ДРУГИХ РЕДАКЦИЙ <"ТАК ЭТО ВАШЕ РЕШИТЕЛЬНОЕ НАМЕРЕНИЕ...">
  
   При жизни Салтыкова не публиковалось. Впервые напечатано в газете "Русские ведомости", 1914, 27 апреля, No 97, стр. 5.
   Автограф (черновой) хранится в Пушкинском доме. Рукопись не озаглавлена и не датирована.
   В настоящем издании воспроизводится по тексту рукописи.
   Набросок возник, по-видимому, в связи с работой над повестью "Противоречия". В напечатанном тексте этой повести находим приведенное в наброске рассуждение о контрасте между богатством воображения и жизнью в комнате с видом "прямо на помойную яму" и характеристику лакеев, "чмокающих губами и рассуждающих, про себя". Возможно, набросок является фрагментом неизвестной нам в полном виде первоначальной редакции "Противоречий". В таком случае он должен быть датирован 1847 годом. Эта дата подтверждается содержащимися в тексте параллелями между предстоящими горестями бедняка, который отваживается иметь семью, и бедствиями Ирландии. С начала 1847 года "ирландский вопрос", в частности, вопрос о быстром росте ирландского народонаселения, оживленно обсуждали в русской журналистике в связи с выходом в свет двухтомной монографии Густава де Бомона ("De l'Irlande sociale, politique et religieuse", Paris, 1846). Так, в февральском номере "Отечественные записок" за 1847 год была помещена вторая статья В. Л. Милютина из цикла "Пролетарии и пауперизм в Англии и во Франции", почти целиком посвященная Ирландии. В мартовском и апрельском номерах того же журнала на "страшное положение рабочего класса в Ирландии" указывал В. Майков [В. Н. Майков, Сочинения, т. I, стр. 125, т. 2, стр. 310]. О "бедности ирландского народа" говорилось и в третьем номере "Современника" (см. "Современные заметки", стр. 50-55).
   Набросок интересен также тем, что в нем появляется "предусмотрительный" Николай Иванович, рекомендующий другу вначале "обсудить положительно, принесет ли вам известное действие пользу, и какую именно". Этот образ был развит Салтыковым в повести "Брусин".
   Стр. 366. ... Клико... но Редерер лучше... - марки шампанских вин.
  
   <"БУДЬ ДОБРОНРАВЕН...">
  
   При жизни Салтыкова не публиковалось. Впервые напечатано в Полном собрании сочинений Салтыкова-Щедрина, т. I, М., 1941, стр. 369-373.
   Автограф (черновой) хранится в Пушкинском доме. Рукопись не озаглавлена и не датирована.
   В настоящем издании воспроизводится по тексту рукописи.
   Первые строки наброска <"Будь добронравен"> и повести "Запуганное дело" почти совпадают, отличаясь лишь мелкими стилистическими деталями. И тут и там повествование ведется об одном и том же герое - Иване Самойлыче Мичулине.
   Набросок можно рассматривать и как раннюю, более распространенную редакцию начала "Запутанного дела", и как этюд, имевший самостоятельное значение и лишь потом использованный для нового замысла.
   Стиль наброска выдержан в типично гоголевских патетико-иронических интонациях. Вместе с тем здесь проступает и воздействие романа Гончарова "Обыкновенная история". Влияние Гончарова ощущается и в сцене прощания Мичулина с родителями, и в описании родительских наставлений, перекликающихся с советом Анны Павловны Адуевой "смиряться перед господом богом" и надеждами ее на блестящую женитьбу сына, и в повествовании о романтических грезах Мичулина, напоминающих иллюзии Александра Адуева ["Современник", 1847, No 3. Ср. И. А. Гончаров, Собр. соч., т. 1, М., 1952, стр. 13-15, 39].
   Мичулина из наброска <"Будь добронравен"> Салтыков отнес к разряду юных Дон-Кихотов, заявив о намерении рассказать о них "довольно курьезную повесть". Это заявление было повторено и в заключительной фразе, впоследствии вычеркнутой. Вслед за словами: "Но здесь занавес опускается" - Салтыков писал: "Когда-нибудь автор расскажет похождения своего юного Дон-Кихота, но когда придет это "когда-нибудь" и придет ли оно когда-нибудь - неизвестно, тем более что обстоятельство это требует, чтобы об нем много и сильно подумать...". Возможно, что замысел такой повести был связан с выступлением Белинского против многочисленных "русских Дон-Кихотов", которые "умны, но только в сфере мечты", "способны к самоотвержению, но за призрак", которым "все доступно, кроме одного, что всего важнее, всего выше, кроме действительности" ["Тарантас" - "Отечественные записки", 1845, No 6. Ср. В. Г. Белинский, т. IX, стр. 81].
  
   БРУСИН
  
   При жизни Салтыкова не публиковалось. Впервые напечатано в Полном собрании сочинений Салтыкова-Щедрина, т. 1, М., 1941, стр. 377-374.
   Рукопись, хранящаяся в Пушкинском доме, представляет собою беловой автограф третьей сокращенной редакции повести или рассказа "Брусин". Рукопись, по-видимому, была подготовлена к набору Подпись: "М. С." Дата не проставлена. По сходству с автографом "Прошлых времен" (см. "Губернские очерки") Н. В. Яковлев относит работу над третьей редакцией "Брусина" к 1856 году. О первых двух редакциях см. выше. Перерабатывая вторую редакцию "Брусина", Салтыков изменил имя главного героя, назвав Брусина Дмитрием, значительно сократил повесть за счет полемики Николая Иваныча с молодежью, внес некоторые стилистические изменения и устранил фигуру рассказчика.
   В настоящем издании воспроизводится по тексту рукописи.
   Стр. 373. в среду Б*** будет развивать такой-то экономический вопрос... - Имеется в виду, вероятно, лицейский товарищ Салтыкова В. П. Безобразов, известный экономист и публицист пятидесятых - семидесятых годов. Накануне ссылки и после нее Салтыков поддерживал с ним дружеские связи и жил в одном доме (см. С. Макашин, Салтыков-Щедрин, стр. 140, 512).

Другие авторы
  • Диковский Сергей Владимирович
  • Буринский Захар Александрович
  • Потанин Григорий Николаевич
  • Петрарка Франческо
  • Спейт Томас Уилкинсон
  • Гуд Томас
  • Дурова Надежда Андреевна
  • Хвощинская Надежда Дмитриевна
  • Екатерина Вторая
  • Тарусин Иван Ефимович
  • Другие произведения
  • Мякотин Венедикт Александрович - Мякотин В. А.: биографическая справка
  • Пумпянский Лев Васильевич - Кантемир и итальянская культура
  • Сумароков Александр Петрович - Слово похвальное о Государе Императоре Петре Великом
  • Ибрагимов Лев Николаевич - Ты душа ль моя, красна девица!..
  • Ренье Анри Де - Сказки для самого себя
  • Кохановская Надежда Степановна - Любила
  • Лесков Николай Семенович - Соборяне. Старогородская хроника. Н. Лескова
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Литературные и журнальные заметки
  • Сенкевич Генрик - Старый слуга
  • Федоров Николай Федорович - О соединении двух разумов
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 124 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа