Главная » Книги

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Повести, Страница 10

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Повести


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

...
   Фигура Емели преследует его, давит ему грудь, стесняет дыхание... Наконец он делает над собою сверхъестественное усилие, хватает шляпу и опрометью бежит из комнаты.
   Но на пороге его останавливает Беобахтер.
   - Вы поняли, что я говорил вам вчера? - спрашивает он с таинственным видом.
   - То есть... догадываюсь, - отвечает Иван Самойлыч, совершенно смущенный.
   - Разумеется, это были только некоторые намеки, - снова начинает кандидат философии, - ведь это дело сложное, очень сложное, всего и не перескажешь!
   Минутное молчание.
   - Вот, возьмите это! - прерывает Беобахтер, подавая Мичулину крохотную книжонку, из тех, которые в Париже, как грибы в дождливое лето, нарождаются тысячами и продаются чуть ли не по одному сантиму.
   Иван Самойлыч в недоумении берет книжку, решительно не зная, что с нею делать.
   - Прочтите! - говорит Беобахтер торжественно, но все-таки чрезвычайно мягко и вкрадчиво, - прочтите и увидите... тут всё!.. понимаете!
   С этими словами он удаляется, оставив господина Мичулина в совершенном изумлении.
  
  

V

  
   Погода на дворе стояла сырая и мутная; как и накануне, сыпалось с облаков какое-то неизвестное вещество; как и тогда, месили по улицам грязь ноги усталых пешеходов; как и тогда, ехал в карете закутанный в шубу господин с одутловатыми щеками, и ехал в калошах другой господин, которому насвистывал вдогонку ветер: "Озяб, озяб, озя-я-яб, бедненький человек!" Словом, все по-прежнему, с тем только незначительным прибавлением, что всю эту неблаговидную картину обливал какой-то бледный, мутный свет, которого первоначальные цвета до сих пор еще с большим успехом ускользали от всеразлагающего взора оптики.
   Навстречу Ивану Самойлычу ехала очень удобная и покойная карета, придуманная в пользу бедных людей, в которой, как известно, за гривенник можно пол-Петербурга объехать.
   Иван Самойлыч сел. В другое время, при "сем удобном случае", он подумал бы, может быть, о промышленном направлении века и выразился бы одобрительно насчет этого обстоятельства, но в настоящую минуту голова его была полна самых странных и черных мыслей.
   Поэтому кондуктор не получил от него ни улыбки, ни поощрения - ничего, чем так щедро любят наделять иные охотники до чужих дел.
   А между тем в карету набираются другие господа; сперва вошла какая-то скромная девушка, потупив глазки; бедная девушка, но честная, должно быть, и живет своими трудами, и так чистенько одета, и в руках картоночку держит - славная девушка! Вслед за девушкой вошел в карету и белокурый студент весьма приятной наружности и сел прямо против нее. Иван Самойлыч поневоле начал прислушиваться.
   - Здравия желаем-с! - сказал белокурый студент, обратясь к девушке. Но девушка не отвечает, а, посмотрев исподлобья на юношу и лукаво улыбнувшись, подносит ко рту платок и отворачивает к окну свое личико, изредка испуская из-под платка скромное "ги-ги-ги! "
   - Наше почтение-с! - начал снова студент, обращаясь к веселой девушке.
   Но ответа и на этот раз не последовало; только скромное "ги-ги-ги!" выразилось как-то резче и смелее.
   - А что вы скажете насчет этого нововведения? - ласково спросил Ивана Самойлыча очень опрятно одетый господин с портфелем под мышкою.
   Господин Мичулин махнул головою в знак согласия.
   - Не правда ли, как дешево и экономически? - снова и еще ласковее обратился портфель, в особенности нежно, хотя и не без энергии, напирая на слово "экономически" и, по-видимому, питая немалую надежду поднять посредством его из праха умирающее человечество.
   - Да-с, выгодная спекуляция! - отвечал Иван Самойлыч, усиливаясь, в свою очередь, поощрительно улыбнуться.
   - О, очень выгодно! очень экономически! - отозвался в другом углу господин с надвинутыми бровями и мыслящей физиономией, - ваше замечание совершенно справедливо, ваше замечание выхвачено из натуры!
   И надвинутые брови, произнося слова: "Выхвачено из натуры", сопровождали их таким усиленным движением рук, как будто чрезвычайно тупым заступом копали глубокую-глубокую яму.
   - Впрочем, это смотря по тому, с какой точки зрения смотреть на предмет, - глубокомысленно заметил господин с огромными черными усами, и тут же физиономия его приняла такой таинственный вид, как будто спешила сказать всякому: знаем мы, видали мы!
   - Батюшки, пустите! да отворяй же, лакей! батюшки, вспотел, измучился! Ну, уж город! эк его угораздило!
   Разговор, принимавший несколько назидательное направление, вдруг прервался, и взоры всех пассажиров обратились на толстого господина в какой-то странной лилового цвета венгерке, который, пыхтя и кряхтя, влезал боком в карету.
   - Ну уж, город! - говорила венгерка, - истинно вам скажу, божеское наказание! я, изволите видеть, здесь по своему делу - так, поверите ли, просто, то есть, измучили, проклятые! душу тянут, вздохнуть не дают! И всё этак - в белых перчатках! на красную, подлец, и смотреть не хочет - за кого, дескать, вы нас принимаете, да правосудие у нас не продажное! а вот, как сто рублев... Эка бестия, эка бестия! поверите ли, даже вспотел весь!
   И венгерка снова начала кряхтеть и пыхтеть, со всех сторон обмахиваясь платком, что возбуждало немалую веселость в скромной девушке, и чуть слышные "ги-ги-ги!" снова начали вылетать из-под платка, закрывавшего рот ее.
   - Уж вы меня извините, сударыня! - снова начала венгерка, - я, может быть, и стесняю вас своею корпуленцией... Я вам скажу, господа, у нас в семействе престранное дело! матушка-то моя, царство ей небесное! - фамилии Чесоткиных, если изволили слыхать, а батюшка, и мы все по нем, по фамилии Чекалин, имею честь рекомендоваться! Так вот-с, тут-то самая штука и есть! вот я, братец Платон Иванович, сестрица Лукерья Ивановна да сестрица Авдотья Ивановна - хорошая была женщина, покойница, и прехлебосолка! - так вот мы все вышли в фамилию Чекалиных - и препотливый народ! то есть, два шага сделал - и уж вспотел! а вот братец Семен Иванович и сестрица Варвара Ивановна - те пошли по фамилии Чесоткиных и не потеют. Истинно вам говорю! честью вас уверяю, не лгу!.. У, вспотел! то есть, просто вспотел, как какая-нибудь каналья!
   - То есть, что же вы разумеете под точкой зрения? - прервал портфель, которого видимо конфузил санфасон [непринужденность (от франц. sans-faГon)] лиловой венгерки, - если вы хотите сказать этим то, что французы так удачно называют поэнь де вю, кудель... [точка зрения, взгляд (от франц.point de vue, coup d'oeil)]
   - Знаем мы! пожили мы! и французов видали, да и немцев тоже! - отвечали усы - и потом, наклонясь с таинственным видом и оглядываясь во все стороны, прошептали вполголоса:
   - Что-то скажут об этом извозчики... вот что!
   Присутствующие вздрогнули; действительно, никому из них до тех пор и в голову не приходило, что-то скажут о том извозчики, а теперь около них, и сзади, и спереди, и по бокам, вдруг заговорили тысячи извозчичьих голосов, кивали тысячи извозчичьих голов, весь мир покрылся сплошною массою воображаемых извозчиков, там и сям прерываемою... опустелыми извозчичьими колодами!
   И все вдруг присмирели; только надвинутые брови почли за нужное мимоходом отрыть воображаемым и чрезвычайно тупым заступом ужасно большую глыбу промерзлой земли.
   - Да, если иметь такого рода консидерацию [осмотрительность (от франц. consideration)], - бледнея, прошептал портфель, - но уж не спасал погрязшее человечество затейливым словом "консидерацию".
   - Да уж что тут? - говорили между тем усы еще таинственнее и ударяя себя при этом кулаками в грудь, - уж я знаю, уж вы меня спросите! мне это дело как своя ладонь известно!
   И усы действительно показали немелкого разбора голую ладонь и, еще более наклонившись и предварительно оглянувшись на все стороны, вполголоса приговаривали:
   - Уж мне это дело ближе известно - я служу там...
   - Так вы тоже бюрократ? - спросил портфель, оправившись от первого ошеломления и как в каменную стену упираясь в слово "бюрократ".
   - Да ведь это опять-таки с какой точки зрения посмотреть на предмет! - лаконически отвечали усы.
   - А я вам скажу, господа, что все это вздор! совершенный вздор! - загремела венгерка.
   По соседству чуть слышно раздалось знакомое "ги-ги-ги!" веселой девушки.
   - Истинно так! - продолжала греметь венгерка, - истинно так! что это за народ, хоть бы и извозчики! дрянь, осмелюсь вам доложить, просто слякоть!.. Вот кабы вы у нас, в нашей стороне, побывали, вот народ! тот, так уж действительно, усахарит! вот природа так природа! это уж, истинно вам говорю, смотреть в свое удовольствие можно! А то что это за народ у вас, взглянуть не на что! просто дрянь, слякоть!
   И венгерка тоскливо покачивала головою.
   - Да; это если смотреть на предмет с одной точки, - сказал между тем портфель, улыбаясь и не обращая внимания на пессимистское возражение венгерки, - но если взглянуть на дело, например, со стороны эманципации животных...
   Усы жалобно замычали.
   - Да ведь это все пуф! - сказали они, - это всё французы привезли! Извозчики - вот главное дело! извозчики - вот корень причины! извозчики, извозчики, извозчики!
   И снова в глазах всех присутствующих замелькали извозчики, извозчики, извозчики!
   - Вот оно дело-то! - продолжали усы, - вон он сыт, наелся, - его и колом с печи не своротишь! А вот как хлебца-то нет, он и пошел, и пошел, а уж как пошел, так известно, что будет! знаем мы! видали мы!
   - О, ваше замечание совсем справедливо! ваше замечание выхвачено из природы! - отозвались брови, - голод, голод и голод - вот моя система! вот мой образ мыслей!
   - Так вот с какой точки зрения должно смотреть на предмет! - таинственно повторили усы, - а уж что тут животное! Животное, известно, скотина! скотина и есть, и пребудет вовек!
   - Однако ж, читали ли вы в "Петербургских ведомостях" артикль? [статью (от франц. l'article)] - возразил портфель, с необыкновенным усилием напирая на слово "артикль".
   - Знаем мы! читали мы! вздор все это, надуванция! Гога и Магога!
   - Однако ж с большим увлечением написан.
   - Увлечение? - загремела венгерка, - уж позвольте, насчет увлечения.
   - Ги-ги-ги! - отозвалось по соседству.
   - Так вот, изволите видеть, я все насчет увлечения-то! - продолжала венгерка, - да вот барышенке-то все что-то смешно - веселая барышенка!.. так вот, насчет того-то, у меня, смею вам доложить, покойник батюшка, царство ему небесное! - предводителем был, так вот увлечение! Как замахает, бывало, руками... у! Отстаивал, нечего сказать! умел-таки постоять за своих, покойник! Нет, нынче такие люди повывелись! с фонарем таких не отыщешь! нынче всё разбирают: может, дескать, и прав!.. о-о-ох, времена тугие пришли!.. и барышенка-то все смеется... веселая барышенка!
   - Когда же можно вас видеть? - говорил между тем исподтишка студент.
   - Ах, какие вы, право, странные! - отвечала веселая барышенка, еще пуще закрываясь платком.
   - Вы находите? - снова начал студент.
   - Разумеется! ги-ги-ги!
   - Отчего же разумеется?
   - Да как же это можно!
   - Да отчего же это не можно?
   - Да нельзя!
   - Странно! - сказал студент, хотя, по-видимому, не отчаивался еще в успехе своего предприятия.
   - Главное дело в том, - соображали вслух усы, - чтоб человеку цель была дана, чтоб видел человек, зачем он существует, вот главное - а прочее все пустяки!
   Иван Самойлыч начал прислушиваться.
   - О, ваше замечание совершенно справедливо! ваше замечание, так сказать, выхвачено из природы!
   Очевидно, что слова: "так сказать" - были сказаны бровями единственно для красоты слога и что на самом деле брови ни капли не сомневались насчет выхвачения из самой природы глубокомысленного замечания усов.
   - То есть вы разумеете под этим то, что у французов зовется проблемою жизни? - спросил портфель, сильно напирая на слово "проблемою".
   - Что французы? что немцы? - лаконически отвечали усы, - уж поверьте моей опытности, уж мне лучше знать это дело, уж я там и служу... все это надуванция, всё Гога и Магога!.. это дело мне вот как известно!
   И снова усы показали обнаженную ладонь чрезвычайно почтенного размера.
   - Однако ж, согласитесь со мной, ведь и французская нация имеет свои неотъемлемые достоинства... Конечно, это народ ветреный, народ малодушный - кто же против этого спорит?.. Но, с другой стороны, где же найдете столько самоотвержения, того, что они сами так удачно назвали - резиньясьйон? а ведь это, я вам скажу...
   И портфель с таким увлечением уверял и напирал на свою речь, что все присутствующие закивали головами и действительно убедились, что "резиньясьйона", кроме французов, нигде не найти.
   - Знаем мы! видали мы и французов и немцев! пожили-таки на своем веку! - говорили бесчувственные усы, - все это вздор! главное дело, чтоб человек видел, что он человек, знал бы цель!.. Цель-то, цель - вот она штука, а прочее - что? вздор! все вздор! уж поверьте моей опытности...
   - Вот вы изволили выразиться насчет цели нашего существования, - скромно прервал Иван Самойлыч, - изволите видеть, я сам много занимался насчет этого предмета, и любопытно бы узнать ваши мысли.
   Усы задумались; Мичулин ожидал с трепетом и волнением разрешения загадки.
   - Лакей! что ж ты, братец, не остановишь! ворон считаешь, тунеядец! - загремела венгерка.
   - Так и я тут выйду, - меланхолически сказали усы.
   - А как же ваши мысли насчет этого обстоятельства? - робко заметил Иван Самойлыч.
   - Все зависит от того, с какой точки взглянуть на предмет! - разом сообразили усы.
   - О, это совершенно справедливо! ваше замечание выхвачено из натуры! - отозвались надвинутые брови, в последний раз с особенным напряжением копая воображаемым заступом воображаемую яму, - все, решительно все зависит от точки зрения...
   Усы и брови вышли из кареты. Медленно и неповоротливо поплелся снова экономический экипаж по гладкой мостовой.
   - Когда же вас можно видеть? - по-прежнему спрашивал студент у веселой барышенки.
   - Ах, какие вы странные! - по-прежнему отозвалась барышенка, закрывая рот платком.
   - Отчего же странный? - приставал студент.
   - Да как же это возможно!
   - Да отчего же это невозможно?
   - Да оттого, что нельзя!
   - А я так думаю совсем напротив, - отвечал студент и дернул за снурок.
   - Пойдемте! - сказал студент.
   Барышенка вздохнула.
   - Пойдемте же! - снова сказал юноша.
   - Ги-ги-ги!
   Карета остановилась, студент вышел, барышенка немножко подумала - и все-таки пошла за ним, сказав, однако ж: "Ах, право, какие вы странные! уж чего не вздумают эти мужчины!" - но сказала она это решительно только для очищения совести, потому что студент уж вышел и ждал ее на улице.
   Наконец и Ивану Самойлычу пришлось выходить. На улице, по обыкновению, сновала взад и вперед толпа, как будто искала чего-то, хлопотала о чем-то, но вместе с тем так равнодушно сновала, как будто сама не сознавала хорошенько, чего ищет и из чего бьется.
   И герой наш отправился искать и хлопотать, как и все прочие.
   Но и на этот раз фортуна, с обыкновенною своею настойчивостью, продолжала показывать ему нисколько не благовидный зад свой.
   Как нарочно, нужный человек, к которому уж в несчетный раз пришел Иван Самойлыч просить себе места, провел целое утро на воздухе по случаю какого-то торжества. Нужный человек был не в духе, беспрестанно драл и марал находившиеся перед ним бумаги, скрежетал зубами и в сотый раз обещал согнуть в бараний рог и упечь "куда еще ты и не думал" стоявшего перед ним в струнке маленького человека с весьма лихо вздернутым седеньким хохолком на голове.
   Лицо нужного человека было сине от свежего еще ощущения холода и застарелой и уж прогорклой досады; плечи вздернуты, голос хрипл.
   Иван Самойлыч робко вошел в кабинет и совершенно растерялся.
   - Ну, что еще? - спросил нужный человек отрывистым и промерзлым голосом, - ведь вам сказано?
   Иван Самойлыч робко приблизился к столу, убедительным и мягким голосом стал рассказывать стесненные свои обстоятельства, просил хоть что-нибудь, хоть какое-нибудь, хоть крошечное местечко.
   - Я бы не осмелился, - говорил он, заикаясь и робея все более и более, - да ведь посудите сами, последнее издержал, есть нечего, войдите в мое положение.
   - Есть нечего! - возразил нужный человек, возвышая голос, - да разве виноват я, что вам есть нечего? да что вы ко мне пристаете? богадельня у меня, что ли, что я должен с улицы подбирать всех оборвышей... Есть нечего! ведь как нахально говорит! Изволите видеть, я виноват, что ему есть хочется...
   Седенький старичок с хохолком тоже немало удивился.
   - Да ведь и я не виноват в этом, посудите сами, будьте снисходительны, - заметил Иван Самойлыч.
   - Не виноват! вон как отвечает! На ответы-то, брат, все вы мастера... Не виноват! Ну, да положим, что вы не виноваты, да я-то тут при чем?
   Нужный человек в волнении заходил по комнате.
   - Ну, что ж вы стоите? - сказал он, подступая к господину Мичулину и как будто намереваясь принять его в потасовку, - слышали?
   - Да я все насчет места, - возразил Иван Самойлыч несколько твердым голосом, как бы решившись во что бы то ни стало добиться своего.
   - Говорят вам, что места нет! слышите? Русским языком вам говорят: нет, нет и нет!.. Поняли вы меня?
   - Понять-то я понял! - глухим голосом отвечал Мичулин, - да ведь есть-то все-таки нужно!
   - Да что вы ко мне привязались? да вы знаете ли, что я вас, как неблагонамеренного и назойливого, туда упеку, куда вы и не думаете? Слышите? есть нужно! точно я его крепостной! Ну, в богадельню, любезный, идите! в услуженье идите... хоть к черту идите, только не приставайте вы ко мне с вашим "есть нечего"!
   И нужный человек снова начал разминать по комнате окоченевшие члены.
   - Тут целое утро на холоду, да на сырости... орешь, кричишь, как на бестий, а они еще и дома покоя не дают...
   - Да ведь я не виноват, - снова возразил Иван Самойлыч дрожащим голосом, худо скрывая накипевшую в груди его злобу, - я не виноват, что целое утро на холоду, да на сирости.
   - А я виноват? - с запальчивостью закричал нужный человек, топнув ногою и сильно пошевеливая плечами, - виноват? а? да ну, отвечайте же!
   Иван Самойлыч молчал.
   - Что ж вы привязываетесь? Да нет, вы скажите, что ж вы пристаете-то? виноват я, что ли, что вам есть нечего? виноват? а?
   - Стыдно будет, если на улице подымут, - заметил Иван Самойлыч тихо.
   - Отвяжитесь вы от меня! - вскричал нужный человек, теряя терпение, - ну, пусть подымут на улице! я вам говорю: нет места, нет, нет и нет.
   Иван Самойлыч вспыхнул.
   - Так нет места! - закричал он вне себя, подступая к нужному человеку, - так пусть на улице подымут! так вот вы каковы! а другим, небойсь, есть место, другие, небойсь, едят, другие пьют, а мне и места нет!..
   Но вдруг он помертвел, малый-то был он смирный и безответный, и робкая его натура вдруг всплыла наружу. Руки его опустились; сердце упало в груди, колени подгибались.
   - Не погубите! - говорил он шепотом, - виноват - я! я один во всем виноват! Пощадите!
   Нужный человек стоял как оцепенелый, с бессознательным изумлением смотрел он на Ивана Самойлыча, как будто не догадываясь еще хорошенько, в чем тут дело.
   - Вон! - закричал он наконец, оправившись от изумления, - вон отсюда! и если еще раз осмелитесь - понимаете?
   Нужный человек погрозил, сверкнул глазами и вышел из комнаты.
  
  

VI

  
   Иван Самойлыч был окончательно уничтожен. В ушах его тоскливо и назойливо раздавались страшные слова нужного человека: нет места! нет, нет и нет!
   - Да отчего же нет мне места? да где же наконец мое место? Боже мой, где это место?
   И все прохожие смотрели на Ивана Самойлыча, как будто исподлобья и иронически подпевали ему: "Да где же, в самом деле, это место? ведь кто же нибудь да виноват, что нет его - места-то!"
   Мичулин решился немедленно обратиться с этим вопросом к людям знающим, тем более что его мучили уж не одни материальные лишения, не одна надежда умереть с голода, но и самая душа его требовала успокоения и отдыха от беспрестанных вопросов и сомнений, ее осаждавших.
   Знающие люди были не кто иные, как известные уж читателю Вольфганг Антоныч Беобахтер, философии кандидат, и Алексис Звонский, недоросль из дворян.
   Оба друга только что пообедали и, сидя на диване, покуривали себе папироски. У Вольфганга Антоныча была в руках гитара, на которой он самым сладкозвучным образом тренькал какую-то страшную бравуру, у Алексиса плавала в глазах какая-то мутная влага, на которую он беспрестанно и горько жаловался, говоря, что она мешает ему прямо и бодро взглянуть в самые глаза холодной, бесстрастной и безотрадной действительности. Друзья, казалось, были в хорошем расположении духа, потому что говорили о будущих судьбах человечества и об эстетическом чувстве.
   Оба друга равно стояли грудью за страждущее и угнетенное человечество; разница состояла только в том, что Беобахтер, как кандидат философии, непременно требовал ррраз-рррушения, а Алексис, напротив того, готов был положить голову на плаху, чтоб доказать, что период разрушения миновался и что теперь нужно создавать, создавать и создавать...
   - Ну, клади, - говорил Беобахтер самым равнодушным голосом, делая при этом обычное движение разжатою рукою сверху вниз и уже совсем приготовившись отмахнуть Алексису его легковесную голову.
   Но Алексис головы не клал.
   - Уж ты не коварствуй, - возглашал Беобахтер мелодическим голосом в ту минуту, когда вошел Иван Самойлыч, - ты не уклоняйся, а говори прямо: любишь или не любишь? любишь - так прочь их, с лица земли их - вот что! А иначе не любишь!
   - Однако ж за что ж их с лица земли? - заметил, с своей стороны, Алексис, - я, право, никак не могу понять этой жестокости.
   И действительно, по лицу Алексиса можно было угадать, что он точно никак не мог понять.
   Кандидат философии крошечным сжатым кулачком описал самую незаметную дугу.
   - И знать я ничего не хочу, и видеть ничего не хочу! - говорил он медовым своим голоском, - и не представляй ты мне своих резонов! все это софизмы, любезный друг! Не любишь, говорю тебе, не любишь - и всё тут! Так бы и сказал с первого слова! Разрушить, говорю тебе, ррразрушить - вот что нужно! а прочее все вздор!
   И господин Беобахтер сделал несколько аккордов на гитаре и запел совершенно особенную и крайне затейливую бравуру, но запел таким голосом, как будто гладил кого-нибудь по головке, приговаривая: "Паинька, душенька! умница, миленький!"
   - Странно, однако ж! - заметил после некоторого молчания, собравшись с мыслями, Алексис.
   Беобахтер сделал совершенно незаметное движение плечами.
   Буква р снова посыпалась в страшном изобилии.
   - Странно, однако ж! - не переставал возражать, с своей стороны, Алексис, всякий раз все более и более собираясь с мыслями.
   - Уж я тебя, подлеца, насквозь знаю, - говорил Беобахтер, - ведь ты "буржуазия", я тебя знаю.
   На это Алексис отвечал, что, ей-богу, он не "буржуазия", и что, напротив того, для человечества готов всем на свете пожертвовать, и что если уж на то пошло, то, пожалуй, хоть сейчас же, среди белого дня, пройдет по Невскому под руку с необразованным невеждой мужиком.
   - Ну, уж это будет не эстетически! - заметил господин Беобахтер.
   - Ну, я не думаю, - отвечал Алексис, еще раз собравшись с мыслями.
   - Что такое эстетическое чувство? - спросил господин Беобахтер, видимо намереваясь дать своим доказательствам вопросительную форму, столь часто употребляемую самыми знаменитыми ораторами.
   Алексис задумался.
   - Эстетическое чувство, - сказал он, собравшись с мыслями, - есть то чувство, которым в высшей степени обладает художник.
   - Что такое художник? - столь же отрывисто спросил кандидат философии.
   Алексис снова задумался.
   - Художник, - сказал он, в последний раз собравшись с мыслями, - есть тот смертный, который в высшей степени обладает эстетическим чувством...
   - Гм, - заметил господин Беобахтер, - прочь их! с лица земли их! Нет им пощады!.. я тебя знаю, всю твою душу насквозь вижу: ты подлец, ренегат...
   - Странно, однако ж, - заметил Алексис.
   Но Вольфганг Антоныч не слушал; он сделал аккорд на гитаре и сладким тенором запел известную: "Разгульна, светла и любовна", всячески стараясь выразить что-нибудь удалое, отколоть какое-нибудь отчаянное коленце, но решительно без всякого успеха, потому что коленце оказывалось самым смирным и снисходительным.
   - А я к вам, господа, насчет одного дельца, - приступил Иван Самойлыч.
   Беобахтер и Алексис начали вслушиваться.
   Мичулин вкратце изложил им свои утренние похождения, рассказал, как он был у нужного человека, как просил о местечке и как нужный человек отвечал, что места ему нет, нет и нет. Затем Иван Самойлыч уныло поник головой, как бы ожидая решения знающих людей.
   Но Беобахтер и Алексис упорно молчали: первый - потому что не вдруг мог отыскать в голове своей неизвестно куда завалившуюся сильную мысль, которую он давно уже припас и которая могла одним разом сшибить с ног вопрошавшего; второй - потому что имел благородную привычку всегда выждать мнение кандидата философии, чтоб тут же приличным образом возразить ему.
   - Да ведь мне есть нужно, - начал снова Иван Самойлыч.
   - Гм, - сказал Беобахтер.
   Алексис начал собираться с мыслями.
   - Конечно, он не виноват в этом, - продолжал Мичулин, с горечью вспомнив полученный утром от "нужного человека" жесткий отказ, - конечно, жизнь - лотерея, да в том-то и штука, что вот она лотерея, да в лотерее-то этой билета мне нет...
   Беобахтер положил в сторону гитару и посмотрел ему пристально в глаза.
   - Так вы меня не поняли? - сказал он с укором, - а прочли вы книжку?
   Иван Самойлыч отвечал, что не имел еще времени. Беобахтер грустно покачал головой.
   - Вы ее прочтите! - убеждал он самым меланхолическим тоном, - там вы все узнаете, там обо всем говорится... Все, что я вам ни говорил, - все это только предварительные понятия, намеки; там все полнее объяснено... но уж поверьте, тут иначе и быть не может! Или любишь, или не любишь: тут нет средины: я вам говорю!
   - Однако ж это странно! - тотчас же возразил Алексис, хотя и не развивал далее своей мысли.
   - Так вы думаете? - перебил Иван Самойлыч.
   - Прочь их! с лица земли их! вот мое мнение! Ррррр...
   - А вы как насчет этого дела? - спросил Мичулин, обращаясь к Алексису.
   - Моя грудь равно для всех отверста! - отвечал Алексис совершенно невинно.
   За сим водворилось глубокое молчание.
   - Извините, что обеспокоил вас, господа, - сказал Иван Самойлыч, намереваясь удалиться восвояси.
   На это знающие люди отвечали, что это ничего, что, напротив, они очень рады, и что если вперед случится какая-нибудь нужда, то смело обращался бы прямо к ним. При этом с немалым также искусством дано было ему заметить, что если между ними и существует некоторое разногласие, то это только в подробностях, что в главном они оба держатся одних и тех же принципов, что, впрочем, и самый прогресс есть не что иное, как дочь разногласия, и если их мнения не безусловно верны, то, по крайней мере, об них можно спорить.
   Со всем этим Мичулин, конечно, не мог не согласиться, хотя, с другой стороны, не мог и не сознаться внутренно, что все это, однако ж, чрезвычайно мало подвигало его вперед.
   На столе у себя он нашел тщательно сложенную записку. Записка была следующего содержания.
   "Иван Макарович Пережига, свидетельствуя свое совершенное почтение его высокоблагородию Ивану Самойлычу, честь имеет иметь честь покорнейше просить его высокоблагородие, по случаю дня тезоименитства, пожаловать завтрашний день, в три часа пополудни, откушать обеденный стол".
   С досадою отбросил он от себя затейливую записку и лег на кровать.
   Но ему не спалось; кровь его волновалась, злоба кипела в груди, и все нашептывал тайный голос какую-то вкрадчивую и вместе с тем страшную легенду.
   Вокруг все тихо; ни шороха не слышно в комнате соседки. Мичулин встал с постели и начал ходить по комнате - средство, к которому прибегал он всякий раз, когда что-нибудь его сильно тревожило.
   А между тем ветер все шумит на улице, все стучится в окно к Ивану Самойлычу и совершенно вразумительно свистит ему в самые уши: "Озяб бедный ветер! пусти его, добрый человек, бог наградит тебя за это!"
   И герой наш решительно не знает, кому отвечать: продрогнувшему ли ветру или комоду под красное дерево и картине, изображавшей, в противоречие свидетельству всей истории, погребение кота мышами, и уж не висевшей, а как будто бегавшей по стене, потому что и комод и картина тоже, в свою очередь, допекали ужасно и насмешливо спрашивали: "А отвечай нам, отчего оно лотерея? какое твое назначение?"
   Господин Мичулин хотел уж было извиниться, сказать, что он, дескать, человек и в этом качестве не может разорваться и удовлетворить разом все требования, но тут поднялся такой шум и гам; неуклюжий комод так настойчиво наступал ему на ноги, вертлявая картина так громко светилась на стене, требуя немедленного удовлетворения, а с другой стороны, бедный ветер так продрог, дожидаясь на улице, что Иван Самойлыч решительно не знал, что ему предпринять.
   А Наденька между тем вкушала в соседней комнате на маленькой своей кроватке то удивительное кушанье, полное разных десертов и неимоверно воздушных пирожных, которое называется сном. В ее позе было нечто необыкновенно грациозное и девственное; маленький, уютный ротик был полуоткрыт; булавочное ее сердечко быстро и усиленно билось в миньятюрной темнице своей.
   Но она не обращала внимания ни на страстное буйство ветра, который, смотря на нее из окошка, злился и завывал, ни на полный томления взор молодого месяца, только что скинувшего с себя черную епанчу из туч, которая, на досаду, не давала ему до тех пор пощеголять перед людьми своею молодостью и удальством. Она спокойно спала себе, как и всякая другая смертная, и надо же какому-то злому недругу беспокоить и будить ее в эту сладкую минуту; надо же, чтоб какая-то безобразная белая фигура дернула ее за руку в самый патетический момент сна!..
   Открыв заспанные глаза, Наденька немало струхнула. В околотке давно уже носились слухи насчет какой-то странной болезни, которая ходила будто бы из дома в дом в самых странных формах, проникала в самые сокровенные закоулки квартир и, наконец, очень равнодушно приглашала на тот свет.
   Сообразив все эти обстоятельства, Наденька сильно встревожилась, потому что была крайне животолюбива и ни за что в свете не согласилась бы умереть. А привидение между тем не шевелилось и молча устремило на нее глаза свои. Наденька заключила, что дело-то плохо и что конец ее пришел невозвратно, и потому, простившись мысленно с ученым своим другом и поручив, кому следует, свою крошечную душу, обдумывала уж, какой даст там ответ в своем бренном и несколько легком земном странствии, как вдруг молодой и щеголеватый месяц взглянул прямо в лицо привидению.
   - Так вы так-то! - вскричала Наденька, оправившись внезапно от своего испуга и быстро вскочив с постели, несмотря на очевидную легкость своего костюма, - так вы вот как! вы не удовлетворяетесь тем, что по целым ночам стонете и не даете мне спать - вы еще и подсматривать вздумали! Вы думаете, что я не благородная, не мадам, так со мною все, дескать, можно! Ошиблись, сударь, очень ошиблись! Конечно, я простая девица, конечно, я русская, да не хуже иной барыни, не хуже немки; вот что-с!
   И маленькие глаза ее горели, маленькие ноздри раздувались, маленькие губы дрожали от гнева и негодования... Но привидение, которое было не что иное, как сам Иван Самойлыч, вместо ответа издало чрезвычайно простой и односложный звук, более похожий на мычанье, нежели на вразумительный ответ.
   - Я все понимаю! - бойко сыпала между тем Наденька, - все понимаю не хуже всякой другой... Бесстыдник, сударь, срамник!
   Иван Самойлыч отвечал, но как-то отрывисто и бессвязно и притом звук его голоса был так сух и беззвучно-бесстрастен, как будто ему и не шутя было больно и тошно жить на свете.
   Говорил он все прежнюю свою историю, что вот, дескать, другие едят, другие пьют... всё другие...
   Наденька слушала его в страхе и трепете; никогда она не видала его столь решительным; сердце ее упало; голос замер в груди; она хотела звать на помощь и не могла; умоляя, простирала она свои маленькие ручонки к лукавому нарушителю ее спокойствия, жалобен и безмолвно-красноречив был ее взор, взывавший о пощаде... Привидение остановилось.
   - Так вам очень гадко со мною?.. - сказало оно голосом, заглушаемым накипевшими в груди рыданиями, - так я очень противен?..
   - Оставьте меня! - едва слышно шептала Наденька.
   Привидение не трогалось; молча стояло оно у заветного изголовья, и невольные слезы непризнанной горести, слезы оскорбленного самолюбия, крались по впалым и бледным, как смерть, щекам его.
   - Бог с вами! - сказало оно шепотом и медленно направило к двери шаги свои.
   Наденька вздохнула свободно. Сгоряча она хотела было закричать и объявить всем и каждому, что вот, дескать, так и так; но - странное дело! - ни с того ни с сего почувствовала она, как будто в груди ее вдруг зашевелилось что-то такое, что, с одной стороны, очень и очень намекало на совесть, а с другой - могло назваться, пожалуй, и жалостью. Грустно взглянула она вслед удаляющемуся Ивану Самойлычу и даже чуть-чуть не решилась позвать его назад, чтоб объяснить ему, что не виновата же и она, что дело такой оборот приняло... и все-таки ничего не сказала, а просто посмотрела, как он вышел из комнаты, заперла поплотнее дверь, покачала головой, прибрала с полу две или три завалявшиеся бумажки и снова легла почивать.
   А ветер по-прежнему дрогнул на дворе и стучался в окна бедных обитателей бедного "гарнира" и молил их, чтоб они пустили его обогреть окостеневшие от стужи руки - и по-прежнему никто не хотел сжалиться над его сиротскою участью... С другой стороны, юный месяц все еще гулял по небу, подсматривая во все окна, как гуляет иногда по Невскому щеголь из должностных, тоже подсматривающий в окна великолепных магазинов, а по временам и подмигивающий какой-нибудь красотке, живущей своими трудами и летящей, как муха, с картонкой в руках... Словом, все было благополучно; даже пьяный мужик преспокойно лежал себе посреди самой улицы и не был поднят.
  
  

VII

  
   Именинный обеденный стол был устроен на славу. Шарлотта Готлибовна не пожалела ни трудов, ни издержек, чтоб угодить своему любезному кавалеру. Она истоптала себе все ноги, но к трем часам все уж было готово. Даже она, сухопарая и продолговатая хозяйка, приличным образом подкрасившись, рисовалась в столовой, производя приятный для слуха шум своею накрахмаленною, как картон, юбкою.
   Когда Иван Самойлыч явился в столовую, вся компания была уж налицо. Впереди всех торчали черные, как смоль, усы дорогого именинника; тут же, в виде неизбежного приложения, подвернулась и сухощавая и прямая, как палка, фигура Шарлотты Готлибовны; по сторонам стояли известные читателю: кандидат философии Беобахтер и обольстительный, но несколько апатический недоросль Алексис под руку с девицей Ручкиной.
   Казалось, Наденька была совершенно довольна своею судьбой, потому что очень любила порядочную компанию и вообще чувствовала некоторый недуг к людям, которые не принадлежали к так называемой швали - мастеровым, лакеям, кучерам и далее до бесконечности.
   Конечно, рассуждая строго, происхождение Шарлотты Готлибовны было покрыто весьма густым мраком неизвестности, но Наденька смотрела на этот предмет особенно снисходительно. Она, разумеется, не могла не допустить, что Шарлотта Готлибовна, действительно, не русская.
   И теперь, как и всегда, Иван Макарыч шутил над ученым Алексисом, приговаривая:
   - А подлец Бинбахер-то! Знать ничего не хочет! ничего, говорит, не надо! все уничтожу, все с глаз долой! А всё немцы! хитрые немцы!
   И, по обыкновению, Шарлотта Готлибовна, потупив глаза, отвечала: "О, ви очень любезни кавалир, Иван Макарвич!" и, по обыкновению, осталось покрыто мраком неизвестности, что именно разумел господин Пережига под словом Бинбахер.
   - А не выпить ли нам водочки, мадам? - возопил именинник, обращаясь к Шарлотте Готлибовне, - ведь нынче времена-то опасные! слышь ты, холера по свету бродит! а вот мы ее, холеру! вот мы ее! по-свойски-то, по-нашему!
   И действительно, холера, вероятно, сильно поморщилась, когда господин Пережига вытянул одним глотком огромную рюмку, которую он, не без едкости, называл стаканчиком на ножке.
   За обедом было очень весело, лица всех смотрели как-то благоприятно и ободрительно. Алексис беспрестанно, и кстати и некстати, улыбался, Беобахтер тоже не делал обычного движения рукою сверху вниз, Пережига же всех по чести уверял, что Бинбахер ничего не знает, потому что немец, а вот у него спросите, так он - русский и знает, да еще так знает, что у Шарлотты Готлибовны от одной этой мысли закатывались под лоб глаза.
   - У, как я был на своей-то стороне! - гремел он, с самодовольным видом покручивая усы, - то-то было время! то-то житье было! истинно скажу, уж было житье! Одних зайцев больше тысячи передушил, а уж про другую, про мелкую-то дичину, и говорить нечего!
   Иван Макарыч с особенным наслаждением напирал на слово "дичину", но что хотел он сказать им - осталось тайной.
   - Я вам скажу, - продолжал он, - у меня был двор!.. то есть, что все эти здешние дворы! просто дрянь! Одних егерей было человек пятьдесят! Музыканты свои были! Театр домашний был! плясуньи были, комедии представляли! Вот оно, какое житье-то было! любезное житье!
   Конечно, Иван Макарыч большую половину прихвастнул, но присутствующие из учтивости почли долгом не возражать ему, а Шарлотта Готлибовна даже совершенно была уверена в истине слов своего

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 143 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа