Главная » Книги

Слезкин Юрий Львович - Столовая гора, Страница 7

Слезкин Юрий Львович - Столовая гора


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

p;    ее локтя, спрашивает Алексей Васильевич.
   Лицо ее становится строгим и сосредоточенным. Она точно
   проверяет себя, колеблется. Он впервые видит ее такою сдержанной и
   серьезной. Она точно выросла за эти несколько минут. Улыбка
   невольно стирается с его губ, и он пристально смотрит на нее.
   - Всех люблю и всем верю, - отвечает она. - Без этого не стоило
   бы жить. Да - это так.
  
  
  
  
  
  
  
  
  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  
  
   1
  
   У Милочки в комнате всегда ералаш. На столах, под столами, на
   стульях, на платяном шкафу - книги и трубкой свернутые рисунки,
   покрытые тройным слоем пыли. По стенам - пастель, масло, цветные
   литографии, портреты углем. Самая любимая - сомовская "Дама в
   голубом" и еще "Танцовщица" Дега.
   На оттоманке подушки, подушечки, цветные платки, парча. В углах
   под потолком паутина.
   Дарья Ивановна давно махнула рукой. Прибрать - сил никаких
   недостанет.
   Милочка целыми днями в разгоне, возвращается домой поздно
   вечером. Волосы растрепаны, щеки пылают - тысяча планов, идей,
   необычайных мыслей занимают ее.
   Она бросает на стол свой колпачок, служащий ей шляпкой, -
   всегда какой-нибудь яркий, сшитый на живую нитку из старой
   кофточки, - и идет в кухню умываться. Там, плескаясь в тазу,
   сообщает она матери все дневные свои похождения и происшествия.
   Потом идет в столовую пить чай.
   За столом сидит нахлебник, актер Вахтин, снимающий угол у Дарьи
   Ивановны за ширмой в той же столовой. Он бывший прапорщик военного
   времени, дезертировавший от Деникина, прятавшийся у Дарьи Ивановны
   во время отступления добровольцев - большевик, арестованный
   красными как зарегистрировавшийся офицер и теперь по болезни
   освобожденный от военной службы.
   Милочка называет его "комячейкой". Он председатель месткома
   труппы. Мечтает ставить "Стеньку Разина" В. Каменского, преподает в
   красноармейском клубе, играет героев-любовников. С Милочкой на "ты"
   и всегда спорит. Они большие друзья и единомышленники, но
   столковаться никак не могут.
   Когда он почему-либо запаздывает, не приходит вовремя, Дарья
   Ивановна беспокоится по старой памяти. Еще так недавно, прячась от
   белых, он сидел у нее на чердаке за бочками, и она носила ему есть.
   Тогда патрули обходили квартиры, ловили дезертиров. Многих
   приканчивали тут же или вешали на фонарных столбах.
   Потом явились ингуши и грабили.
   Все-таки было спокойнее от того, что в доме мужчина.
   - Невзгоды сближают, - говорит Дарья Ивановна, - мы теперь
   свои. Но объясните мне, пожалуйста, почему - скольких я ни знала -
   все дезертиры славные ребята.
   - А многих вы знали?
   - Ох - многих. И с той стороны, и с этой. Прошлый раз мы одного
   от ваших спасали. Мальчишка совсем, молоко не обсохло. Ворвался в
   дом, я думала, грабитель. Бледный, едва на ногах держится, губы
   синие, трясутся - погоня. Потом, когда поутихло, ушел. Глаза у него
   такие печальные были и ласковые. "Чего вы воюете, - я спрашиваю, -
   вам бы в куклы играть". А он улыбается совсем по-детски. "Мне бы
   теперь это очень хотелось - да нельзя. Начал драться, так сам не
   кончишь. Или с одними, или с другими. Вот я попробовал сам по себе
   - так теперь и тех и других боюсь. Одни повесят, другие
   расстреляют". Просил ему на картах погадать. "Я все равно знаю, что
   скоро конец - только вот какой и когда? - от пули лучше, пожалуй".
   И это мальчик говорит, вы подумайте только. На картах ему тоже
   плохо выходило, но я врала.
   - Да, конечно, - отвечает Вахтин, - в наше время нужно твердо и
   ясно сказать себе: да-да, нет-нет. Колебания неминуемо ведут к
   гибели.
   - А ты думаешь, что это всегда возможно? - задорит Милочка.
   - Так должно быть, - упористо возражает актер.
   - Правда может быть и на той, и на этой стороне.
   Раньше чем выбрать - человек колеблется. Это естественно.
   - Правда - понятие отвлеченное и относительное. У революции
   свои железные законы, и ни с чем иным она не считается. Напрасно
   только ты подымаешь этот разговор. Революции нужны мужественные
   души, осознавшие себя частицей своего класса.
   - Такие, как ты, - не унимается Милочка.
   - Не знаю, но, во всяком случае, не такие, как твои приятели из
   подотдела искусств. Все это бывшие люди...
   И они начинают длинный, запутанный диалог, в котором упрекают
   друг друга в легкомыслии и односторонности. Поддевают друг друга,
   стучат кулаками по столу, пожимают плечами, спорят до хрипоты, сидя
   за столом у потухшего самовара.
   Потом актер идет за ширму, а Милочка к себе в комнату.
   Дарья Ивановна прибирает со стола, тушит огонь в столовой.
   - Милочка, - кричит Вахтин, - в котором часу ты встанешь
   завтра?
   - В девять.
   - Так не забудь разбудить меня. Мне на заседание нужно перед
   репетицией.
   - Хорошо. А ты помнишь: "Дайте мне, пожалуйста, миткедедутен.
   Один аршин миткедедутена".
   - Да, да. Как же, это была картина! Надо было только видеть
   лицо Дайдарова, когда он сказал так. А армянин кланяется и
   отвечает: "Сейчас, извини, у нас такой нет, скоро получим". Можно
   было умереть со смеху!
   И актер начинает смеяться за ширмой, а Милочка у себя в
   комнате. Они смеются все громче, заражая друг друга.
   - Миткедедутен! - кричит Милочка. - Надо же придумать такую
   чушь.
   - Миткедедутен! - вторит ей Вахтин и, помолчав, неожиданно
   добавляет: - А ты все-таки славный парень, Милка! Я бы, пожалуй,
   женился на тебе. У тебя чутье верное. Только бы с глаз повязку
   долой. Помнишь, как в песне Гейлюна.
   - Дурак, - хладнокровно отвечает Милочка, - не ты ли эту
   повязку снимешь? Руки коротки!
   Дарья Ивановна ворочается на узкой мужской походной кровати,
   которую она раскладывает только на ночь, чешет затекшие от
   усталости ноги, шепчет:
   - Ведь дети - просто дети! И зачем только затеяли на муку!
   Господи! Не жизнь - житие какое-то!
  
  
   2
  
   А дела у Дарьи Ивановны идут все хуже. Жизнь становится
   тяжелей, продукты на базаре дороже, многие клиенты платят с большой
   рассрочкой или вовсе не платят. Нужно изворачиваться изо всех сил,
   вставать чуть свет, ловить арбы с овощами и молочными продуктами на
   дороге до базара, продавать то ту, то иную вещь, до предела
   сокращать свой скудный гардероб и свои потребности, на одну латку
   ставить другую.
   Но следует готовиться к худшему: оно никогда не медлит своим
   приходом. Одно кафе опечатывают за другим, каждый день можно ждать,
   что та же участь постигнет столовую Дарьи Ивановны. Правда, это
   совсем скромная, домашняя столовая, но все же... Кому она нужна, если
   отдел общественного питания организовывает свои собственные
   столовые.
   Дарья Ивановна не привыкла жаловаться, она многое в жизни
   сносила терпеливо, от многого отказывалась, но и она начинает
   падать духом.
   - Что с тобой, мамуся? - спрашивает Милочка.
   - Со мной? Ничего... Этот противный лук - он разъедает глаза.
   Но не всегда лук оказывается под руками. И Милочка может
   догадаться, а это было бы тяжелее всего. Не дай бог.
   - Мы с вами отжившие люди, - говорит Дарья Ивановна Игнатию
   Антоновичу, - нам уже немного осталось. Мы знали и другие, светлые
   дни, у нас хоть есть воспоминания, а у молодежи - у нее очень
   грустное настоящее. Я хочу сказать, что жизнь их сурова и
   безрадостна. Они лишены были всего того, что мы привыкли называть
   юностью.
   - Да, вы правы, - отвечает Томский, морща точно от физической
   боли свой высокий лоб. - Но все же мне кажется, что тот, кто не
   знал истинного счастья, не может жалеть о нем. Мы более несчастны,
   чем они. У них есть свои надежды, свои цели и уверенность в
   будущем, а у нас их нет, как нет надежды когда-нибудь оживить свое
   прошлое. Еще вчера я получил письмо от жены. Она в буквальном
   смысле - голодает, и я ничем не могу помочь ей. А ведь она двадцать
   пять лет на сцене. Она служила в лучших делах, пользовалась
   уважением и успехом и имеет право на обеспеченное существование...
   "Кто не работает, тот не ест" - я готов подписаться под этим
   лозунгом, но ведь мы работаем. Работаем с утра до вечера. Никто не
   смеет сказать, что мы на старости лет даром жуем наш черствый хлеб.
   У старика начинают дрожать губы.
   Секач в руках Дарьи Ивановны ожесточенно бьет по доске, где
   лежит мясо.
   - Маруся, посмотрите, хорошо ли разгорелась печка?
   Уже десять часов. Скоро окончится спектакль, и актеры нагрянут
   ужинать. Они наработались за сегодняшний день.
   Маруся сидит на корточках перед плитой и подкладывает поленья.
   - Вчера ночью пятнадцать разменяли, - говорит она, тупо глядя
   на огонь, отражающийся в ее глазах. - Кирим считал. У него сад как
   раз у того места... пятнадцать.
   - Что такое? - морща высокий свой лоб, спрашивает Томский. -
   Что разменяли?
   Дарья Ивановна бросает секач на доску и бежит к печке. Где тут
   до объяснений! Ну надо же быть такой растяпой!
   - Маруся, неужели вы не видите, что у вас загорелась юбка?
   - Юбка?
   Маруся подымается с колен, оторопело смотрит на хозяйку.
   - Это дым повалил из печки, а юбка целешенька.
   - Ну, тем лучше... Тем лучше... Значит, мне показалось. А вот уже и
   наши голодающие.
  
  
   3
  
   Дверь на блоке скрипит, впуская все новых и новых посетителей.
   Аркадьин с Вольской садятся за отдельный столик - этот простачок,
   похожий на клоуна, и вторая инженю - всегда вместе, они сейчас же
   склоняются друг к другу. Остальные устраиваются у большого стола
   посреди комнаты.
   - Добрый вечер, Дарья Ивановна!
   - Добрый вечер, добрый вечер!
   Они все голодны, как звери. У них у всех волчий аппетит,
   который никогда не бывает удовлетворен.
   Вот если бы сейчас съесть бифштекс, сочный, кровавый бифштекс с
   кабулем! Или телячью головку с каперсами. А то еще когда-то
   подавали расстегайчики и жидкую селянку.
   Но все можно было бы отдать за эдакий пузатенький запотевший
   графинчик водки!
   - Нет, вы только представьте себе - рюмка водки и балычок или
   свежая икорка.
   - Когда я служил в Саратове у Собольщикова-Самарина, я пьян был
   каждодневно и даже больше.
   - А вы знаете, что сделал Володька Бельский в Полтаве? Он съел
   на пари полную миску вареников со сметаной. Настоящей густой, как
   мед, сметаной.
   - Разве это неправда? Тогда все было возможно!
   Они съедают свою порцию котлет на подсолнечном масле, но им все
   еще хочется есть. Приятные воспоминания вызывают в них все больший
   голод. Прошлое кажется каким-то блаженным сном.
   У них помятые, усталые, нечистые от плохого грима лица,
   блестящие, голодные глаза, неестественные жесты. Скрытая горечь
   проскальзывает в каждом их слове. Они не верят друг другу и самим
   себе и потому не жалеют красок, не боятся преувеличения. Не все ли
   равно? Можно подумать, что все они в недалеком прошлом, "в доброе
   старое время", только и делали, что ели, пожинали лавры,
   участвовали в необычайных приключениях. Это дети, больные,
   искалеченные дети, запутавшиеся в своей игре.
   И Дарья Ивановна смотрит на них с мягкой, печальной улыбкой. Ей
   хорошо знакомы эти дети. Она видела их в лучшие времена и тогда не
   очень завидовала им. Нет, она не сказала бы, что они родились под
   счастливой звездой. Далеко нет. А вот теперь их предоставили самим
   себе, они имеют свой союз - Рабис. Надо только видеть, что они там
   делают. "Нам нужна палка, - говорят простосердечно они, - нам нужен
   антрепренер, тогда все пойдет как по маслу. Эти комитеты, эти
   коллегии, эти общие собрания погубят нас". "Антрепренер - жулик, но
   он знал свое дело и давал есть, а мы умеем только разговаривать".
   Вот что говорят растерявшиеся дети.
   "Хлам" - называют они себя - художники, литераторы, артисты,
   музыканты, - коротко и ясно - хлам!
   Дарья Ивановна, сидя у конторки, вяжет из серой шерсти чулок
   для Милочки на зиму. Она слушает одним ухом - пусть болтают. Самое
   важное - хлеб, дрова, белье: от них все, а без них - нищета и
   смерть.
  
  
   4
  
   - Погадайте мне, - просит Ланская, отодвигая от себя свой
   стакан с недопитым чаем. - Миленькая, дорогая, бесценная Дарья
   Ивановна, погадайте!
   Весь день ее томит, она не знает, что с собой делать, под
   сердцем сосет страх.
   - И мне, и мне! - кричат другие, мужчины и женщины, все
   одинаково мнительные, суеверные, любопытные.
   Ланская встает, подходит к Дарье Ивановне, обнимает ее, шепчет
   на ухо:
   - Вы должны погадать мне. Для меня это вопрос жизни.
   Дарья Ивановна откладывает вязанье; глядя на Зинаиду Петровну,
   по глазам догадывается, что нельзя отказать. Садится за отдельный
   столик - на конторке неудобно, - Милочка подает ей карты -
   скользкие от жира, настоящие гадальные карты, - медленно начинает
   тасовать их.
   - Снимите!
   Зинаида Петровна слышит, как бьется сердце. Она протягивает
   руку, пальцы ее дрожат. Готово.
   Карты ложатся веером, по траектории уходят в будущее. Восьмерка
   бубей, туз червей, валет пик. Каждая из них меняет свои обычные
   игральные черты, они становятся почти живыми знаками. Только стучит
   сердце.
   Милочка стоит над матерью. Она, конечно, не верит. Но улыбка
   почему-то не дается. Глупые предрассудки.
   Дама треф - посредине. У ног ее восьмерка пик, семерка треф,
   валет бубей.
   Ланская зажала зубами верхнюю губу, грудью до боли оперлась о
   край стола, руки сцепила между колен.
   - На сердце у вас смутно, - медленно и точно издалека звучит
   голос Дарьи Ивановны, - вас стерегут неприятности, встреча со
   светлым человеком, который будет мешать вам исполнить то, что вы
   задумали. Вы думаете о дороге.
   Дарья Ивановна замолкает. Лицо ее строго, непроницаемо. Может
   быть, она сама верит тому, что говорит? Все, кому она гадает,
   думают о дороге. Или ей и без гадания это известно?
   - Но на пути у вас казенный дом, большие хлопоты...
   Она опять замолкает.
   Дама пик.
   Она лежит у сердца.
   Дарья Ивановна слишком хорошо знает, что это значит. Теперь
   карты ведут ее за собой.
   - Ну что же, что?..
   Этого говорить не следует... Этому человек не верит даже тогда,
   когда видит своими глазами...
   - Вам предстоит удар, - бесстрастно, непроницаемо молвит она.
   Всегда найдутся слова, ничего не выражающие и вместе с тем
   заключающие в себе истину.
   - Вы переживете этот удар, но путь ваш лежит в другую от
   намеченной цели сторону.
   Ланской тяжело дышать. Она отрывает глаза от карт, на лицах
   актерских видит их кабалистические знаки.
   - Но я все-таки уеду? - растерянно улыбаясь, шепчет она. - Я
   все-таки уеду!
   Дарья Ивановна оставляет карты, идет к конторке рассчитываться
   с посетителем.
   Ланская пытается встать, но не может - почему-то ослабели ноги.
   - Уеду, - повторяет она.
  
  
   5
  
   - А разве вы верите в гаданье?
   Ланская смотрит на того, кто говорит, не понимая его вопроса,
   видит его сквозь сетку.
   Другие тоже смотрят на него с удивлением. Его раньше здесь не
   было, или, может быть, его просто не замечали.
   Он стоит рядом с Аркадьиным. Должно быть, подошел во время
   гадания, смотрел, как веером на стол ложились карты. Ведь это
   столовая-кафе, и каждый имеет право делать то, что ему нравится.
   У кого могут быть секреты в кафе-столовой?
   Теперь все глаза устремлены на незнакомца. На нем красный
   башлык, обмотанный вокруг лица, как носят его мингрельцы, и
   щегольской черный бешмет, у пояса кобура с револьвером. Видны
   только его глаза с веселым живым блеском, глядящие на Ланскую, и
   вздернутый нос.
   - Вы верите в гаданье? - повторяет он с каким-то непривычным
   для этих мест акцентом. - Пустяки! Человек и без карт может знать
   свою судьбу.
   - Вы думаете? - спрашивает Ланская, равнодушная к тому, что
   говорит.
   Но тотчас же подымает голову, всматриваясь в незнакомца. На
   щеках ее появляются красные пятна, сетки уже нет перед глазами -
   она видит остро и ясно. Кровь быстро бежит по телу. Она встает,
   ноги ее точно впиваются в пол, так напряжен каждый ее мускул.
   А где же Милочка? Нет, она у большого стола. Тем лучше.
   - Вы думаете? - повторяет Ланская небрежно, прищурившись,
   разглядывает черный бешмет.
   - Уверен в этом, - несколько тише говорит незнакомец, делая
   движение вперед, точно желая подойти ближе и пояснить свои слова,
   но внезапно оборачивается к большому столу.
   Он смеясь смотрит на любопытствующие лица. У него детский,
   широкий, располагающий к себе смех - смех полным ртом.
   - Приятного аппетита, - говорит он, кланяясь. - Пожалуйста,
   извините, что помешал. Я сейчас уйду.
   Он вынимает бумажник.
   - Я взял сам порцию мацони - извините! Не хотел отрывать от
   серьезного занятия! Вот!
   И кладет бумажку на разбросанные карты - Дарья Ивановна занята
   другими, - еще раз кланяется и уходит.
   Милочка слабо вскрикивает. Глаза ее широко раскрыты. Зинаида
   Петровна подходит к ней сзади и берет ее за плечи, больно сжимает
   их своими сухими пальцами.
   - Молчите!
   - Это чекист! - говорит кто-то испуганным голосом.
   - Чекист?
   На лицах тень испуга и насмешливая неловкость. Давно ли он
   здесь? Не знаю, не все ли равно? Глаза бегают по стенам,
   останавливаются на двери. Кажется, в столовой слишком душно.
   Который час? Пора по домам. Что? В конечном итоге - каждый сам по
   себе. Надо же где-нибудь ужинать. И потом...
   - Завтра репетиция в десять, - говорит помреж.
   - Безобразие!..
   Дарья Ивановна торопливо собирает карты. Горит левое ухо. А, да
   все равно! Теперь уже поздно прятать. Он видел. Надо же быть такой
   дурой, - а еще старуха.
   - Прошлый раз выцыганили столовую - сколько стоило, - шепчет
   она. - А уж теперь непременно закроют! Нагадала! Дура!
   И тотчас же вспоминает, подымает голову, ищет глазами дочь.
   - Милочка, ты поужинала? Нет? Так поешь, родная, а то опять
   забудешь.
  
  
  
  
  
  
  
  
  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
  
  
   1
  
   На улице серебряный туман. Полнолуние. Кажется, самый этот свет
   пахнет акацией. Все деревья в медовом густом цвету. Цветы стекают с
   ветвей тяжелыми белыми каплями.
   И безлюдье. Одинокие человеческие шаги отдаются гулко то
   вверху, то внизу улицы, потом стук в подъезд или в ворота,
   рассыпающийся барабанной дробью и всегда вызывающий волнение.
   В такую ночь хорошо побродить до зари - все-таки можно дышать и
   не видишь неприятных, опротивевших лиц.
   Но уже проверещали первые свистки - каждый спешит домой.
   Открывается дверь и захлопывается снова. Человек у себя в клетке.
   Покойной ночи, если у вас спокойная совесть! До утра!
   Кое-где сквозь ставни пробивается желтый луч света. Кто-то
   копошится, кто-то ходит по комнате, курит, кашляет, ест свой
   скудный ужин. Думает, предоставленный самому себе.
   А ведь по солнцу еще только десять часов. В мирное время весь
   город был на ногах, на треке играла музыка, в клубе стучали
   тарелки, на берегу Терека целовались влюбленные пары. Какие это
   были глупые, беззаботные, счастливые люди. Им некогда было
   задуматься, уйти в себя, внимательно проверить прожитые дни. Они
   жили, как птицы небесные, которые не сеют и не жнут... Да, это были
   совсем несмышленые дети.
   А теперь город предоставлен луне, ночи и самому себе.
   Только Терек никак не может успокоиться, ничто не научит его
   быть менее болтливым. И потому Алексей Васильевич не любит его. Он
   раздражает, как надоедливый, непрошеный собеседник. У него нет
   тайн, он весь нараспашку. Положительно, в стране, где течет такая
   река, народ не может быть умен. Хе, хе, пожалуй, эта мысль не
   лишена остроты. Об этом не мешает подумать в свое время.
  
  
   2
  
   Алексей Васильевич идет не спеша. Он даже иногда помахивает
   своей палочкой по воздуху, описывает ею круг перед собой, потом
   ставит точки. Дикси. Я сказал.
   Он не спешит, потому что в заднем кармане его брюк среди
   десятка всевозможных удостоверений и мандатов лежит пропуск. На
   лиловой бумажке - "разрешается хождение до двух часов ночи". Да.
   Будьте покойны - разрешается. С этим ничего не поделаешь.
   Пожалуйста, можете свистеть, сколько вам угодно. Это к нему не
   относится. Ни в какой мере. Он "спец", идущий с академического
   экстренного заседания облиткультколлегии, а может быть, только
   направляющийся туда. Но это неважно. Совершенно все равно. Я вам не
   обязан давать отчета. Разрешается - вот и все. Дикси. Я сказал!
   Алексей Васильевич идет, помахивает палочкой, смеется. В лунном
   свете лицо его ясно видно каждой своей морщинкой. Смех его
   беззвучен, но красноречив. Он без шляпы, ворот парусиновой блузы
   расстегнут, обнажены худая шея, кадык и ключицы. Светлые волосы не
   совсем в порядке - должно быть, растрепаны нервной рукой во время
   горячих дебатов. Облиткультколлегия...
   Грудь выгнута вперед, навстречу ночи и луне, ноги ступают
   твердо, достаточно твердо для того, чтобы не сойти с тротуара.
   Но все же лучше не встречаться. Ночью так много пустых улиц,
   право, всегда можно свободно разойтись, не причиняя друг другу
   беспокойства. Нет никакой надобности останавливаться и вступать в
   ненужные разговоры. Достаточно того, что каждый знает свое дело. И
   Алексей Васильевич вытягивает шею, прислушивается, в какую сторону
   направляются шаги, и идет дальше. Не обязан же он искать встреч,
   это вовсе не входит в его планы.
   Гораздо приятнее идти одному по безлюдному городу, закинув
   голову смотреть в небо. Все знают прекрасно, что арака отнюдь не
   пахнет так же нежно, как акация. Запах ее никому не может доставить
   особого удовольствия. И он дает всем полную возможность
   наслаждаться акацией. Он вовсе не эгоист.
   Сделайте одолжение, будьте любезны - я охотно уступаю вам
   дорогу. Да, да, с величайшей готовностью.
   По правде говоря, все имеет свою закономерность. Одно вытекает
   из другого, и если есть люди, которым приятно гулять ночью по
   улицам, то должны быть и такие, которые лишают их этого
   удовольствия. Дело все в том, чтобы и те и другие, по возможности,
   не встречались друг с другом.
   Он видел одного солдата. Это было после жестокого боя,
   длившегося более суток, огненного ада, палившего все и вся. Солдат
   сидел у тлеющего костра и пек картошку. Около него лежало несколько
   консервных банок, он сидел, согнувшись, как мужик, уставший после
   трудового дня. Фуражки на нем не было - вся голова его была в
   спутанных пыльных волосах. Он жадно ел и тотчас же прикрыл свою
   пищу полой шинели, когда к нему подошли. Но солдат не был ранен и
   не отстал от своей части как слабосильный. Даже ружье свое он кинул
   далеко отсюда. Просто ему захотелось побыть наедине с самим собою.
   "Вы бы только посмотрели, что там делалось, - сказал он, не
   переставая жевать, - разве же можно оставаться там? Никто не может.
   Все убегли. Буде. И я пошел". "Куда же ты идешь?" "Да куда же -
   домой!"
   Вот человек, не лишенный здравого смысла. Он увидел, что делать
   ему нечего, бросил ружье и пошел домой. Просто, скромно и умно
   уступил дорогу. Сделайте одолжение, будьте любезны... Но, пожалуй, он
   был слишком уверен в своей правоте. Больше, чем требовала
   осторожность. Да, да - чуть больше, и его вернули обратно. Вот в
   этом-то и штука.
  
  
   3
  
   Алексей Васильевич останавливается закурить папиросу. Он
   смотрит на огонь спички и тихо, под сурдинку, смеется. Нельзя
   сказать, чтобы он стоял достаточно твердо. Нет, этого он не сказал
   бы. Огонь танцует, прыгает, танцует и прыгает, как бесшабашный
   парень, которому все равно - загорится ли ответным пламенем его
   возлюбленная или нет. Когда-то и он был таким. Уверяю вас. Он
   смеялся раньше, как боги на Олимпе. И для этого вовсе не
   требовалось... Отнюдь нет. Самый воздух пьянил его...
   Однажды к нему пришла пациентка. Это было в первые месяцы его
   практики. Он провел ее в кабинет, предложил кресло и спросил, что с
   нею. Она села и, не снимая черной вуалетки, сидела неподвижно и
   смотрела на него молча.

Другие авторы
  • Майков Леонид Николаевич
  • Решетников Федор Михайлович
  • Зилов Лев Николаевич
  • Трубецкой Сергей Николаевич
  • Колычев Евгений Александрович
  • Вогюэ Эжен Мелькиор
  • Озеров Владислав Александрович
  • Муравский Митрофан Данилович
  • Собинов Леонид Витальевич
  • Губер Петр Константинович
  • Другие произведения
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Игорь Северянин
  • Некрасов Николай Алексеевич - Летопись русского театра. Апрель, май
  • Герцык Аделаида Казимировна - Стихотворения 1906-1909 годов
  • Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Желтый уголь
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Введение в философию. Сочинение... Карпова
  • Тарасов Евгений Михайлович - Стихотворения
  • Крылов Иван Андреевич - Рецензия на комедию А.Клушина "Алхимист"
  • Горький Максим - О новом человеке
  • Давыдов Денис Васильевич - Из "Записок, в России цензурой не пропущенных"
  • Шаликова Наталья Петровна - Шаликова Н. П.: биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 246 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа