Главная » Книги

Шеллер-Михайлов Александр Константинович - Лес рубят - щепки летят, Страница 6

Шеллер-Михайлов Александр Константинович - Лес рубят - щепки летят



его лета. Наступала зима - мальчуган катался на рогоже с обледеневшего откоса, скользил по расчищенному льду, воображая, что он катается на коньках. По целым часам стаивал он в праздничные дни перед какой-нибудь кучкой разгулявшихся фабричных и, заложив за спину ручонки, с разинутым ртом слушал и их удалые песни, и развеселые звуки гармоники, иногда внезапно переходившие в какие-то мучительные, медленные не то стоны, не то вздохи. Такие же точно переходы замечались и в самом веселье этого люда,- оно иногда начиналось бесшабашно удалым смехом и беззаботными шутками, потом гулякам как будто становилось все тяжелее от этого смеха, от этих шуток, и они все чаще заглядывали в ближайший кабачок; наконец, в сумерках уже слышались крупная брань, проклятия, плач и женский визг. С каждым годом все шире и шире делалась область наблюдений Антона. Скоро он узнал, как весело смотреть на рыбную ловлю на бердовских тонях и сам смастерил себе удочку, с которою, забравшись куда-нибудь на судно, на плот, на барку, просиживал целые часы, добывая иногда к ужину изрядное количество мелкой рыбы. Познакомился он и с "голубятнею". Под этим именем был известен окрестным жителям один каменный дом, выходивший фасадом на речку. Его можно было узнать издали, так как он сплошь, от крыши до мостовой, по карнизам и окнам был покрыт голубями. Ни днем, ни ночью они не слетали с него; никогда не было на нем ни одного местечка, свободного от них. Издали он казался почти черным. Ежедневно из года в год, зимой и летом, хозяин дома кормил своих пернатых гостей, знавших его так же хорошо, как знали его окрестные жители. Но не голуби привлекали здесь внимание Антона. У этого дома собирались и другие "птицы" - это были оборванные, грязные дети с рогоженнымя мешками и палками с железными крючьями на плечах. Бледнолицые, иногда голодные, злые, дерзкие и наглые, переругиваясь между собою, высыпали они из ворот "голубятни" и расходились в разные стороны, в далекое странствование по задним дворам и помойным ямам города. Каждый из них уже успел быть заподозренным в воровстве, каждый из них уже испытал, как тяжелы кулаки дворников, каждый из них уже знал, как выглядят арестантские покои при полиции. Некоторые из них были уже действительными ловкими ворами, другие уже умели тянуть сивуху, третьи давно уже искусились в разврате. Часто видел Антон, как они возвращались по вечерам к "голубятне" усталые, сгорбленные под тяжестью вонючих мешков. Его поражала зеленоватая бледность их лиц, поражал запах, царивший около голубятни, поражали ожесточенные драки и отборная брань этих исхудалых детей, когда они выходили из этого дома, на котором уже давно дремали, словно приросшие к стене, жирные голуби. Быть может, он не раз сравнивал этих воркующих сытых голубей с этой озлобленной голодной толпой, быть может, у него не раз сжималось детское сердце, когда эти бледные дети медленно тащились в далекий путь для отыскивания в помойных ямах, в грязи тряпок, за которые им дадут жалкий кусок хлеба, тащились в то время, когда голуби с веселым мелодическим шумом большими стаями слетались вокруг насыпанного им корма. Через долгие годы Антон сам не мог дать себе отчета, задумывался ли он в детстве над этим контрастом: но он сознавался, что жизнь "голубятни", виденная им ежедневно в годы детства, играла не последнюю роль в направлении его развития. Особенно ясно врезались в память Антона слова, сказанные его отцом, когда однажды отец и сын проходила мимо "голубятни". Поравнявшись с "голубятнею", Александр Захарович мотнул головой и пробормотал:
   - Ишь, птиц людьми кормят!
   Антон не понял тогда слов отца, но он невольно вздрогнул, когда масса голубей, испуганная ими, с шумом приподнялась с земли и закружилась черною сетью над их головами. Его детскому воображению представилось, что он никак бы не справился с этою стаей птиц, если бы они напали на него. Под влиянием невольного страха он побежал вперед.
   - Что, испугался, что отдам им на съедение? - послышался ему вслед вопрос отца.- Небось еще не годишься, в тело не вошел.
   Эти слова отца, его безнадежно холодный тон навсегда остались в памяти Антона. А сколько подобных фраз уцелело в памяти Катерины Александровны!
   Мальчик начал довольно рано работать. Ловля рыбы, приносившая очень незначительную пользу, считалась им просто забавой. Но у него был и более серьезный труд. На восьмом году жизни он не только помогал матери таскать корзины с бельем, но и начал ездить с отцом на взморье, на ловлю дров, помогал отцу пилить небольшие доски. Рано утром, забрав с собою хлеба и луку, иногда огурцов, если огурцы были уже дешевы, отец и сын отправлялись в путь. Пробираясь среди кораблей, пароходов и лайб, они направлялись к островам и забирали в свою лодку каждую щепочку, каждое полено, каждый кусок березовой коры. Нередко попадала их лодчонка на мель, иногда наталкивалась на мертвые тела, раздутые и посиневшие, тихо плывшие по течению; порою заставали их буря и дождь, но, несмотря на страх и опасности, Антон любил этих поездки. Любил их и за то чувство приволья, которое разливалось во всем его существе, когда они приставали где-нибудь около пустынного зеленого острова, где совершалась ими их скудная трапеза, где отец ложился отдохнуть, где мальчик бродил по малорослому лесу, отыскивая ягоды или грибы или сидел на берегу и любовался широкою гладью ясного и тихого залива, облитого яркими лучами солнца. Любил он, освободившись от своих лохмотьев, купаться в этой прозрачной воде, бросать рикошетом камушки, считая, сколько раз прыгнут они по воде, рыться в песке, отыскивая отполированные водою древесные угли и обломки кирпичей, представлявшие иногда такие красивые черные и красноватые шарики или плоские овалы. Любил он эти поездки и за то, что его отец делался здесь добрее, сообщительнее, человечнее и под внешнею грубостью сказывалась и любящая душа, и природная честность этого человека. Во время этих поездок Антон успел даже узнать отчасти историю своего отца, и хотя не понял ее, но она запала в его память и потом через долгие годы воскресла снова, во всех подробностях.
   И вся эта жизнь, голодная, холодная, но свободная жизнь, прошла безвозвратно. Нельзя сказать, чтобы Антон не любил и прежде отца, он просто не любил пьянства отца; он боялся, когда отец бывал пьян, теперь же, при разлуке с родным домом, в сердце ребенка вдруг проснулась страстная, болезненная любовь к отцу. Он скорбно думал: "Эх, если бы отец-то был жив, не пришлось бы нам идти по миру". Его детскому воображению представлялось, что они покидают родное гнездо именно затем, чтобы идти по миру.
   - Вот теперь по разным углам разойдемся,- прервала тишину Марья Дмитриевна.- И где предел, предел-то где господь положит? Вот, Митревна, думаю я теперь, подрастут детки, куда их судьба занесет - бог весть; может, на край света уйдут. И придется мне, как тебе, одной где-нибудь в углу век доживать. Тяжело это, больно, голубушка!
   Старуха вздохнула.
   - Не говори лучше, Марья Дмитриевна, знаю, мать моя, все знаю,- глухо пробормотала она, качая всклокоченной головой.- И я не без детей век прожила, сама их поила, сама грудью кормила... И отнял господь всех, и все ушли, и одна осталась... Сын в Сибирь пошел... при мне и клеймили за разбой... Молодец был, в гвардии бы служить, а не в каторжной работе молодость загубить... Дочь в больнице умерла... Сперва в каретах ездила... потом в больнице умерла... Она, мать моя, всем дорога...
   Опять как-то глухо, как-то пророчески звучали слова полубезумной седой старухи в мертвом затишье среди опечаленной семьи. Старуха говорила о своих страшных несчастиях, о гибели своих когда-то любимых детей с тою ледяною холодностью, с тем невозмутимым спокойствием, с которыми говорит иногда старый инвалид об отнятых у него за десятки лет тому назад руке и ноге. В этой холодности, в этом спокойствии есть что-то роковое, леденящее кровь слушателя. Действительно, сколько страданий, сколько потерь нужно перенести, чтобы говорить с невозмутимым хладнокровием об оторванном у нашего собственного тела куске мяса, о вырванных из наших объятий любимых существах? Еще страшнее становится слушателю, когда старый инвалид, рассказывая свою историю, хладнокровно пророчит такой же исход новобранцу, только что идущему в битву, черпающему силы к борьбе в одних надеждах на победу.
   - За собой, касатка, смотри, за собой смотри,- еще глуше заговорила старуха, обращая к Катерине Александровне свое морщинистое, серо-желтое лицо.- Ишь очи-то у тебя черные, волосы кудрявые, как ночь темные: ночью-то греха бы не было!.. За собой смотри!
   Все молчали. Катерина Александровна смотрела хмуро. Она не любила старую нищую и не возражала ей только потому, что не хотела ссориться с ней в последний вечер.
   - И паренек-то твой, вот как мой Ваня, огонь,- продолжала старуха, указывая Марье Дмитриевне на Антона.- Как раз погасят, как раз погасят!
   - Полно, Дмитриевна, мои дети скромные,- начала Марья Дмитриевна.- Бог помилует их; он их заступник...
   - У всех один заступник; у всех один заступник, мать моя, да не всем одно счастие! - глухо проговорила старуха.- Или ты думаешь, мать моя, что у других-то дети так с ножом в руках и из утробы матери на свет божий вышли? Не-ет, не-ет, голубушка ты моя: все ангелами христовыми в колыбели-то были... С Вани-то моего, как он махоньким был, богомаз один на Васильевском острову целителя Пантелеймона списывал. Похож, видишь, Ванюша на батюшку Пантелеймона был... Я потом и свечку ставила сама за Ванюшу этому самому образу... Не помогло, мать моя, ничего не помогло...
   Женщины опять смолкли. Катерина Александровна и Антон не вмешивались в разговор, хотя по выражению их лиц было видно, что он задевал их за живое и пробуждал в них неприятные чувства. Чай был допит как-то тоскливо, почти с боязнью.
   - Все ли приготовила ты ребятишкам? - спросила мать у старшей дочери.
   - Что же приготовлять? В казенную одежду оденут,- коротко ответила старшая дочь.
   - И то правда, и то правда, в казенную,- вздохнула мать.- Ну, детки, ложитесь. Рано вставать надо завтра.
   Мать начала крестить и целовать детей; казалось, она хотела в этот вечер обласкать и благословить их на всю жизнь, за все то время, когда они не увидят ее ласк, не примут ее благословлений. Скоро в подвале настало полное затишье и мрак. Свеча была погашена. Все улеглись. Давно уже спала старуха нищая; давно отмолилась хозяйка, стоявшая на коленях перед темным образом; давно крепко спали маленькие дети. Но не спали старшие брат и сеетра. Они по обыкновению лежали вместе у стены, тесно прижавшись друг к другу.
   - Ты ходи ко мне,- протяжно шептал брат задушевным, ласковым голосом сестре, обвивая ее рукой.
   - Буду, буду ходить,- торопливо шептала она, целуя его.- Ты не бойся... Тебе худо не будет...
   На его лицо упали горячие слезы. Он еще крепче обнял сестру и поцеловал ее в губы.
   - Что же ты плачешь? Полно. Не плачь,- снова шептал он протяжным голосом.
   - Я тебе все, все отдам,- тихо говорила она.- Ты вырастешь умным, ученым...
   Брат притаил дыхание и внимательно слушал сестру, не понимая ее странных для него речей. Он не мог себе представить, что отдаст ему она, ничего не имеющая, такая же нищая, как он.
   - Ты не будешь таким, как отец,- продолжала она страстным, глубоко убежденным тоном.- Не будешь таким, как сын этой колдуньи... Ты не пойдешь в Сибирь; ты не умрешь на улице... Я тебе все отдам, все, все...
   Она на минуту замолкла: ей показалось, что ее брат уснул. Ей не пришла бы в голову эта мысль, если бы она могла видеть его широко открытые глаза, как будто силившиеся рассмотреть что-то в этой непроглядной тьме.
   - Ты спишь?
   - Не-ет,- послышался медленный, в раздумье произнесенный ответ.
   - Я все думала,- продолжала сестра,- долго думала... Теперь я знаю, что делать... Учиться тебе надо, умным быть надо, чтобы не умереть с голоду... В училище тебя надо отдать...
   - Я завтра и по-ойду в шко...
   - Ре то, не то ты говоришь,- живо перебила его сестра.- Эта школа что! Это нищих учат! Надо тому учиться, чему богатых учат. Я тебя в гимназию отдам. В этой школе ты недолго пробудешь.
   Брата так поразили эти неожиданные слова, что он поднялся и сел на постели, стараясь всмотреться в сестру. Но кругом царила тьма и не было ничего видно. Он снова опустил голову к самому лицу сестры.
   - Да, в гимназию! - продолжала она.- Пусть тебя научат всему, всему, что знают они, что знают ребятишки дяди... Да! чем они лучше тебя? За что тебе гибнуть, хороший мой!
   Сестра покрыла горячими поцелуями лицо мальчугана.
   - А где же ты денег возьмешь? - спросил он в раздумье.- Ведь денег-то, поди, много надо.
   - Где? - переспросила сестра.- Не знаю еще, не знаю, но дай подумать, дай осмотреться. Все отдам, что достану, все, а ты не погибнешь! Только люби меня, не забывай никогда, никогда, какая бы я ни была, где бы я ни была. Будь всегда со мною, чтобы мне не жить, как мать прожила весь век, брошенная, чтобы мне не ходить по миру, как эта старая колдунья ходит!
   Брат впотьмах нашел руку сестры и впервые поцеловал ее с каким-то чувством благоговения. По тону сестры он понимал, что она хочет сделать что-то такое, что сделает его богатым и барином, но что именно и как она сделает - этого он не понимал вовсе.
   - Вот тебе крест,- проговорил он тем убедительным тоном, каким обыкновенно говорят простые дети, несправедливо в чем-нибудь заподозренные, и перекрестился, сидя на постели,- я тебя не забуду, и мать не забуду, и их не забуду,- указал он на младших детей, забывая, что сестра не видит его жеста.
   - И соберемся мы все вместе, все соберемся, и мать-старуха будет с нами, и дружны мы будем и счастливы, и ни к кому мы за милостыней не пойдем, а ты будешь вместо отца в семье! - говорила сестра, увлекаясь картиной, которая, быть может, уже не раз представлялась ее воображению в последние дни, во время ее страстных стремлений завоевать счастье, завоевать во что бы то пи стало.- Я долго думала, все эти дни думала, как нам жить, что нам делать, чтобы никому не кланяться,- продолжала она.- По мне лучше не жить, лучше света не видеть, чем эту каторгу терпеть, которую мать наша, отец наш, мы сами до сих пор терпели. Что мне в жизни, если в ней одно горе, да один позор, если тебя никто и за человека не считает, наругается над тобой?.. Помнишь, отец говорил: вы меня связали, без вас давно бы порешил с собой. Ведь это он оттого говорил, что и он не умел терпеть, как вон мать терпит... И что терпеть, если надежды нет?.. Уж лучше один конец! Отец-то у нас умный был...
   Еще долго, долго слышался страстный шепот двух молодых существ, прерываемый то слезами, то поцелуями, и когда они уснули, они были вполпе спокойны, вполне счастливы. Им казалось, что будущее так светло, так отрадно.
   Они, как бойцы, шли в мир на завоевание счастья... Быть может, это были несбыточные, детски-незрелые, безумные мечты, но за эти мечты отныне должен был начаться тяжелый, неотступный, напряженный бой; это были те капли, которые, ударяя в одно и то же место, пробивают камень. Цель жизни была найдена, и чем бы ни кончилась борьба - все равно; герои умирают спокойно даже тогда, когда победа остается за их коварными врагами, и посаженный в клетку лев все-таки прекраснее, более достоин удивления, чем его оборванный, полупьяный вожак, праздно добывающий хлеб показыванием толпе зевак измученного каленым железом, пленного царя лесов.
   И на что жизнь, если в ней одни муки, позор и неволя?
  

КНИГА ВТОРАЯ

  

I

ДЕТСКИЙ ПРИЮТ ГРАФОВ БЕЛОКОПЫТОВЫХ

  
   В одной из отдаленных от центра города местностей, где гнездится небогатый люд, где редко слышится шум экипажей, где вечером тускло светят масляные фонари, стояло довольно большое здание самой невзрачной архитектуры, лишенное всяких украшений, похожее на выкрашенный желтою краской ящик с десятками окон. Двери подъезда этого дома были постоянно заперты и иногда не открывались в течение целого дня, как будто в этом доме давным-давно умерли все его обитатели и никто посторонний не решается и не считает нужным заглянуть, что делается за этими желтыми голыми стенами. Впрочем, если бы кто-нибудь посторонний и вздумал постучаться в эти двери не в урочный час, не в определенный день, то ему навстречу появилась бы грубая фигура старого отставного солдата, облеченного в звание швейцара, и сухо ответила бы: "Сегодня нет приема". Прежде чем посетитель успел бы что-нибудь возразить, перед ним снова захлопнулась бы дверь и загадочный дом снова стоял бы, как могильный склеп, пугая своими закрашенными до половины белою краской окнами, как глазами, у которых зрачки покрыты бельмами.
   Не веселее выглядел дом внутри. Большие комнаты и длинные коридоры со сводами были выкрашены голубовато-серой краской; нижняя часть стен, покрытая масляной краской, выглядела почти черной. Здесь слишком жидкая краска, положенная на серые стены, уже во время крашения расползлась пятнами, окаймленными сотнею бурых зигзагов, змеек и ручейков, делавших эту часть стен похожею на фантастические, темные географические карты или на исписанное иероглифами пространство. Стены коридоров и большей части комнат были лишены всяких украшений и убивали своим однообразием, своим мутно-голубым колоритом, похожим на цвет вечернего осеннего неба. В крайних комнатах дома помещались два ряда железных кроватей, покрытых грубыми шерстяными одеялами. Между кроватями стояло по небольшому шкапику и табурету неуклюжей формы; и шкапики, и табуреты, и кровати были выкрашены темно-зеленой краской. Эта смесь серого и темно-зеленого цветов придавала картине холодный колорит, усиливавшийся еще более при помощи замазанных пожелтевшей белой краской окон. Вглядевшись попристальнее в эти окна, вы увидали бы, что чьи-то руки усиленно и настойчиво постарались процарапать тонкий слой краски, плотно приставшей к стеклам. Как трудно было достигнуть каких-нибудь благоприятных результатов в этих усилиях, было уже видно из того, что царапины появлялись в сотне различных мест и почти нигде не были сделаны настолько удачно, чтобы сквозь них можно было действительно рассмотреть что-нибудь. Только в трех, в четырех местах настойчивые руки, по-видимому, добились желанной цели и отскоблили довольно большие куски краски, но следы их работы были тотчас же уничтожены: замазаны новым слоем краски. В этих проскобленных местах, в этих пятнах была целая потрясающая история тщетных усилий со стороны неизвестных и темных человеческих личностей, стремившихся взглянуть на жизнь своих ближних, на живой мир; над этими проскобленными местами и пятнами можно было так же серьезно задуматься, как над каким-нибудь подземным ходом, прорытым без помощи инструментов, прорытым в бессонные ночи, прорытым одним арестантом, в течение долгих лет жившем одной мыслью о свободе, о бегстве из острога.
   Еще мрачнее выглядела одна небольшая комната. В ней вместо кроватей стояли черные матовые столы и черные скамьи, походившие ва половинки тех катафалков, которые приносятся гробовщиками в дом, где лежит покойник. Сходство с катафалками и напоминание о смерти могло тем скорее броситься в глаза, что именно в этой комнате стены были увешаны десятками картин, походивших на образа преддверия бедной сельской церкви. Эти картины, покрытые пожелтевшим лаком, изображали "потоп", "изгнание Адама и Евы из рая", "смерть Авессалома", "казни Египта", "распятие Христа" и тому подобные мрачные события священной истории. Перед скамейками стоял черный же квадратный стол, как будто приготовленный для панихиды. В этой комнате царствовал особенно холодный воздух; ее почти не топили.
   Рядом с нею была большая зала с большим столом посередине и с табуретами около стен; рядом с этой залой была другая зала с несколькими узкими столами, со скамейками вокруг них и с гравированными портретами каких-то важных и надутых личностей, грозно смотревших со стен. И везде, куда бы мы ни взглянули, царствовали все те же серые, черные и темно-зеленые цвета, убийственно однообразные, убийственно холодные.
   Но здесь жили люди, даже очень много людей.
   Тсс! вот идут они. Подобранные в сырых подвалах, на темных чердаках, среди кабачных оргий, брошенные пьяными отцами и голодными матерями, выросшие среди грязи и разврата темных углов, уже знающие все мерзости и тайны трущобной жизни, наделенные с детства задатками будущих страшных недугов - чахотки, золотухи, ревматизма, готовящиеся в будущем встретить нужду, непосильный труд, грубое обхождение, быть может, преждевременную смерть в больнице или каторжную жизнь в домах терпимости,- эти люди-дети, пробужденные оглушительным звонком колокольчика, идут по мрачному, холодному коридору в мрачную большую залу. Зимнее темное утро еще не пропустило в комнаты ни одного дневного луча; тьма, унылая, серая тьма еще охватывает мир; в комнатах еще теплятся тусклые масляные лампы. Где это мы: в остроге, в тюрьме, в монастыре, в исправительном доме?
   - Нет! Мы в благотворительном заведении.
   Какой-то остов женщины с отцветшим и исхудалым лицом землистого цвета, с гладко причесанными жидкими волосами, в синем шерстяном платье открывает шествие. За нею идут попарно подобранные под рост дети, начиная с едва видных от земли пятилетних девочек и кончая взрослыми шестнадцатилетними девушками. У всех у них одинаково причесаны волосы: на всех надеты узенькие холстинковые платья голубовато-серого цвета с коротенькими рукавами и вырезными гладкими лифами, на всех надеты узенькие холщовые длинные нарукавники и такие же пелеринки. Они идут попарно, стуча грубыми башмаками, и представляют странную картину. Это какая-то коллекция детей всех возрастов, до крайности похожих друг на друга. Их трудно узнать в лицо, так как почти все лица выглядят одинаково тупо, одинаково скучно; все они большею частью бледны, почти прозрачны. За ними идет толстая краснощекая женщина в синем шерстяном платье, очень похожая на гренадера в юбке или на зажиревшую торговку с толкучего рынка. Чем-то нахальным и грубым веет от ее самодовольной, красной и лоснящейся физиономии; по-видимому, у нее не существует нервов и вся она состоит из жира и мяса. Девочки сходят в залу с узенькими столами и становятся лицом к переднему углу. В комнате раздается чей-то детский голос, и вслед за ним поднимаются другие голоса. "Отче наш, иже еси на небесех" оглашает комнату и среди однообразных тоненьких голосов звучит особенно сильно один контральто, силящийся перейти в нечто вроде мужского баса.
   - Зачем ты, Скворцова, так басишь! - произносит худенькая женщина, обращаясь к высокой девушке с черными глазами и румяными щеками.
   Скворцова бросает насмешливый взгляд на худенькую женщину и молчит.
   Все, дрожа от холода, садятся пить чай из глиняных кружек и жадно накидываются на куски черного хлеба. В комнате слышится говор; едва можно расслышать, что в одном конце говорят:
   - Отдай мне свой хлеб. Я тебе завтра отдам свой, вот те Христос! Сегодня страсть как есть захотелось.
   - Да, а ты думаешь, я не хочу есть!
   - Скаред! Шидоморка!
   В другом конце гораздо явственнее слышится разговор, переходящий в ссору:
   - Это ты мой хлеб украла? - говорит один голос.
   - Чего мне воровать? у меня свой кусок был.
   - Неправда. Ты и свой и мой съела!
   - Тише! - кричит худенькая женщина в синем платье.
   - Марья Николаевна! Скворцова мой хлеб украла! - слышится пискливая жалоба.
   - Я и не думала воровать! Суслова врет,- отзывается контральто.
   - Да, да, украла! Ты быка съешь! - кричит Суслова;
   - А ты семь коров съела, а все толще не сделалась! - отзывается контральто.
   - Вы обе станете на колени во время занятий,- произносит худенькая женщина в синем платье.
   - За что же я стану стоять на коленях? Я не брала ее хлеба! Вы рады ко мне придираться,- отозвался контральто.
   - Ты, Скворцова, без свидания с родными останешься на две недели.
   - Нет-с, я буду жаловаться Анне Васильевне! Вы все на больших нападаете,- снова отозвался контральто.
   Женщина, которую Скворцова называла Марьей Николаевной, быстро изменилась в лице. Оно приняло странное выражение гнева и в то же время мучительной горечи. На пожелтевших щеках выступили багровые зловещие пятна. Она быстро встала со своего места, подошла к Скворцовой и, дрожа всем телом, нервно сдернула ее с табурета.
   - На колени! Сейчас на колени! Стой до прихода Анны Васильевны! - задыхающимся голосом произнесла она.- Ты жаловаться хочешь, жаловаться! Ты думаешь, что мне за тебя, за девчонку, за нищую, дадут выговор! Вы все думаете, что мы ваши горничные, что мы ваши служанки! Вы на голову нам сесть хотите! Подлые!
   Марья Николаевна, не помня себя, схватила за ухо Скворцову и пригнула ее чуть не к самому полу.
   - Здесь, здесь, у моих ног настоишься, наползаешься, прежде чем мне дадут из-за тебя выговор! - проговорила она, едва сдерживая подступавшие к ее горлу слезы.
   Она неверной походкой удалилась на свое место, но уже не могла пить поданный ей чай.
   - Вы бы воды выпили,- хладнокровно заметила с другого конца стола толстая женщина, одетая в такое же платье, как и Марья Николаевна.- Вам вредно сердиться!
   Марья Николаевна Постникова промолчала. Она от всей души ненавидела это толстое создание, занимавшее, подобно ей, место приютской помощницы. Толстое создание - Ольга Никифоровна Зубова - в свою очередь тоже не любила "ледащую" Марью Николаевну, не любила, впрочем, только потому, что она никого не любила, кроме своей собственной особы.
   - Старая девка... завидно, что я молода! - злобно ворчала между тем Скворцова.- Ты думаешь, я не пожалуюсь? Еще как пожалуюсь-то! Распекут еще, голубушка; опять истерика сделается! Женихи не сватаются, так и бесишься, что в девках приходится сидеть.
   Дети между тем допили чай и встали. В комнате снова раздалось заунывное пение молитвы. Только теперь уже не слышалось контральто Скворцовой. Она сердито молчала и не молилась. Через минуту все перешли в залу с большим круглым столом. Здесь начиналась раздача работ. Дети, кроме шитья на заказ, должны были, как гласил приютский устав, "заниматься постройкой своей одежды". Работами распоряжалась Зубова. Все разместились по табуретам. Сидеть на этих табуретах без спинок было крайне неловко; девочки невольно горбились, и в комнате поминутно раздавались возгласы двух помощниц: "Как вы сидите!" Утренняя тьма между тем начинала рассеиваться; белый, мутный день вступал уже в свои права и налагал на все свой болезненный отпечаток. Лампы были погашены. Все маленькие и большие девочки казались теперь еще бледнее, болезненнее; они шили и вязали, вязали и шили. Зубова раздавала работу и показывала, как и что делать. Не шили только Скворцова и Суслова. Они стояли на коленях.
   - Ступайте шить! - промолвила им несколько успокоившаяся Марья Николаевна.
   Суслова поспешно вскочила с коленей и пошла за работой, но Скворцова не трогалась с места.
   - Я тебе говорю: иди шить! - промолвила Марья Николаевна, уже снова начинавшая раздражаться.
   - Вы велели стоять на коленях до прихода Анны Васильевны,- отозвалась Скворцова.
   - А теперь я велю тебе шить! - приказала Марья Николаевна.
   - Уж я лучше подожду Анну Васильевну. Пусть посмотрит, как я стою на коленях.
   - Так ты не хочешь слушать меня? Так ты не хочешь? - снова вспылила Марья Николаевна, и опять на ее желтом лице появились багровые пятна и мучительное выражение.
   Постникова подбежала к Скворцовой и, по-видимому, была готова прибить девушку.
   - Что это вы, Марья Николаевна, на весь дом кричите? Точно на базаре! - послышался ленивый голос, звучавший тоном пренебрежения.
   В комнате начался шум: девочки раскланивались с начальницей, видимо, радуясь возможности хоть на мгновенье выйти из своей неподвижности. Марья Николаевна съежилась, понурила голову и потупила глаза перед высокою, полною седоволосою женщиной в роскошном чепце и шелковом платье.
   На первый взгляд лицо старухи казалось очень добродушным, и только всматриваясь в него, наблюдатель мог заметить в опущенных углах губ выражение брезгливости, презрения и недовольства, да в глазах замечалось что-то убийственно холодное.
   - Скворцова, ты на коленях? - промолвила старуха.- Это за что?
   - Не знаю-с, Анна Васильевна,- скромно ответила Скворцова, невинно потупляя лукавые глаза.
   - Как же не знаешь? Ведь за что-нибудь поставили тебя? - брюзгливо проговорила Анна Васильевна.
   - Она отняла хлеб у Сусловой; та пожаловалась,- в замешательстве начала объяснять Марья Николаевна.
   - Вы сами видели? - пренебрежительно спросила Анна Васильевна.
   - Не видала, но...- начала Марья Николаевна.
   - Что же, Скворцова сама созналась?
   Прежде чем Марья Николаевна успела ответить на этот вопрос, Скворцова проговорила:
   - Марья Николаевна об этом не спрашивали-с, а прямо велели мне стать на колени и заставили в ноги им кланяться, когда я сказала, что вы не позволяете ставить больших на колени! Марья Николаевна не любит выпускных.
   - Она мне нагрубила,- начала Марья Николаевна.
   - Да разве можно не грубить вам, если дети составили о вас такое мнение? - с пренебрежением произнесла Анна Васильевна.
   - Марье Николаевне полечиться бы надобно,- вмешалась Зубова.- Она, бедненькая, нездорова все.
   - Здесь не больница и не богадельня! - с раздражительностью произнесла Анна Васильевна.- Если вы чувствуете себя дурно, если вас все волнует, то кто мешает вам оставить место? Вы знаете - здесь насильно людей не держат.
   Анна Васильевна велела Скворцовой встать и, с пренебрежением взглянув на Марью Николаевну, отошла к другим воспитанницам посмотреть их работы; около нее вертелась и юлила толстая Ольга Никифоровна, тихим и вкрадчивым голосом передававшая начальнице разные мелкие сплетни.
   Прошло около получаса, когда в комнате появился какой-то приземистый и довольно коренастый господин с большим орденом на шее, с гладко выбритым лицом, с коротко остриженными волосами, тщательно приглаженными на висках вперед в виде шор, и с оловянными глазами. Что-то сухое, деревянное и черствое было во всей фигуре этого господина. Это был доктор Федор Федорович Грохов, обрусевший немец, член благотворительных обществ и казначей приюта. Анна Васильевна встретила его с заискивающей улыбкой, на которую не последовало никакого ответа. Густые брови обрусевшего немца хмурились по-прежнему угрюмо и сердито.
   - Есть больные? - обратился он к Зубовой на ломаном русском языке; Грохов презирал этот язык "татар" и потому в течение сорокалетней жизни в России не выучился говорить по-русски.
   - Маленькая Иванова нездорова,- ответила Зубова.
   Доктору представили маленькую бледную девочку. Он посмотрел на нее своими бесстрастными оловянными глазами и сквозь зубы промолвил:
   - Язик.
   Девочка с испугом и недоумением взглянула на доктора; ей еще впервые приходилось лечиться.
   - Покажи свой язык,- пояснила Зубова.
   Девочка повиновалась не без некоторого смущения. Доктор взял ее руку, вынул часы и как бы замер в этом положении. Через минуту он приложил руку к голове девочки и грубо потыкал ее указательным пальцем в живот.
   - Ленивий лихорадка,- процедил он сквозь зубы.- Ставить горшишник на затилок. Покрепше. Пусть покусаэт.
   Он медленно перевел свои глаза на Зубову и снова спросил:
   - Еще есть больний?
   - Нет, больше нет,- ответила Зубова.
   Доктор мелкими, но твердыми шагами, не сгибая толстых, коротеньких ног пошел по комнате. Его провожала Анна Васильевна.
   - У вас опять передершка,- сухо заметил он начальнице.- Этак нельзе, этак нельзе!
   - Я, доктор, решительно не могу содержать детей на отпускаемые деньги,- заискивающим и извиняющимся тоном ответила Анна Васильевна.- Теперь все так дорого.
   - Надо давайт то, что дешево,- произнес доктор.- Их нельзе приучайт к роскош. Это нишие, это слюжанки, их нельзе кормить, как господ. Я богаче их, но я все ем, все ем. Ви дров много тратите, ви их так в пешь бросайт, без счету.
   - Вы знаете, доктор, как холоден и сыр этот дом,- оправдывалась Анна Васильевна.
   - Холод здоров для детей. Это только русский мушик к бане привик, на пешке любит валяться ленивый свинья. Ви дольшни приучайт их к порядошной жизни, шеловеками сделайт... Но я еще не смотрел ваш отшет подробно. Потом у вас в кухне, я слишал, они не шистят посюды, они не стирайт в прашешной, они поли не моют.
   - Доктор, они слабы, и, кроме того, черная работа огрубляет руки; им будет трудно шить тонкое белье.
   - Глюпости! Моя мать и моя шена все сами делают, все! Это у вас, русских, кашдая бариня стидится работать на кухне. Это негодяйство, это лень! Ви дольшни заставляйт девшонок все делать. Ви не барышен воспитует. Им палка нужна. Русский шеловек без палька шить не может. Это скот, грязний скот.
   Доктор сухо протянул два пальца Анне Васильевне и, не кланяясь, вышел в переднюю.
   Анна Васильевна возвратилась в свои комнаты в тревожном состоянии духа. Она уже предчувствовала, какая буря разразится над нею, когда Грохов вполне просмотрит ее отчет и увидит, что она передержала сто рублей в год. Ей придется добавить эти сто рублей из своего жалованья или лишиться места, последнего источника, поддерживавшего последние дни ее когда-то бурного существования.
   В рабочей комнате продолжались между тем занятия; скука царила здесь невообразимая. Зевота и сон одолевали всех. Наконец раздался звонок и настал желанный час обеда. Кислые щи и поджаренный на горьком масле картофель были двумя блюдами, составлявшими на этот раз обед. Только Ольга Никифоровна и Марья Николаевна, хотя и обедали с детьми, но наслаждались более изысканными и более здоровыми блюдами, так как эти личности были помощницами, а не нищими, не будущими служаннами, и потому их не нужно было приучать к нездоровой пище. После обеда был час свободного времени, потом для взрослых воспитанниц наступал класс русского языка. Тотчас же по выходе из-за стола в комнатах начался невообразимый гам. Все дети бросились, толкая друг друга, в кухню с небольшими кофейниками варить свой собственный цикорный кофе. Брань, толкотня, хохот смешались вместе и не давали возможности разобрать, кто о чем говорил. У некоторых девочек появлялись целые груды булок, колбасы, ветчины. Все спешили насытиться, насладиться более питательной едой, чем казенные щи. Пить свой кофе, есть свои булки и колбасы - все это было запрещено высшим начальством. Но Анна Васильевна понимала, что дети могли бы умереть с голоду на одной казенной пище и потому разрешила им варить их собственный кофе и есть купленные ими съестные припасы. Только через час, мало-помалу, утих весь этот гам и старшие воспитанницы пошли в холодный класс ожидать учителя.
   Учитель русского языка Антон Антонович Рождественский был человек лет двадцати пяти, очень некрасивый собой, постоянно небогато одетый и неловкий, как большинство людей, вышедших из семинарии. Несмотря на это его "обожали" все воспитанницы. Он был единственным молодым мужчиной, появлявшимся в этом монастыре два раза в неделю, за что ему выдавалось восемьдесят рублей в год. Кроме Рождественского сюда имели доступ из мужчин необъятно толстый красноносый дьякон Зубцов - учитель пения, отец Иона, дряхлый и глухой священник,- учитель закона божия, зоркий и строгий Боголюбов - делопроизводитель приюта, неподвижный и грубый доктор Грохов и, наконец, Иван Демченко, пьющий и дерзкий отставной солдат, исполнявший обязанности швейцара. Не мудрено, что взрослые воспитанницы, давно уже проскабливавшие краску на окнах, давно уже задыхавшиеся от скуки за бессменным шитьем и вязаньем, радовались, когда два раза в неделю наставал урок русского языка и к ним появлялся "душка" Рождественский. Уже между ними не раз слышалось: "Душка, уступи мне Рождественского: я тебе на будущей неделе все свои булки отдам".- "Да, так я и соглашусь! а у меня-то кто останется? Иона, что ли?" Сильнее всех волновалась перед появлением Рождественского Скворцова. В этой крепкой и неподатливой натуре долгие годы затворнической жизни, ежедневные придирки, сиденье за шитьем, еда щей, картофеля и каши не могли убить ни здоровья, ни страстности, ни настойчивости характера. Напротив того, ее страстность только разгоралась все сильнее и сильнее среди скучных занятий, невольно наводивших ее мысль на более отрадные предметы; ее настойчивость и резкость укреплялись все более и более при каждом новом притеснении. Теперь, ожидая Рождественского, Скворцова вся горела, как в огне. Ее щеки пылали ярким румянцем; ее глаза то подергивались как бы туманом, то ярко светились и сверкали. Заслышав шаги Рождественского, она проскользнула в коридор и в полутьме быстро сунула что-то в руку учителю. Он испуганно отшатнулся в сторону, взглянул на девушку, потом на сунутую ему бумажку и поспешно опустил руку в карман. Все это совершилось так быстро, что не было замечено даже Марьей Николаевной, тоже торопливо вышедшей в коридор навстречу к учителю. Она встретила его с томной улыбкой и мягким голосом спросила о здоровье.
   - Ничего-с! - неуклюже раскланялся Рождественский.
   - А я вот все нервами страдаю,- проговорила Марья Николаевна, закатывая глаза.
   - Да-с! - некстати ответил Рождественский и в совершенном замешательстве спросил: - Ученицы в классе-с?
   - В классе... они всегда ждут вас с таким нетерпением, вы...
   - Сейчас, сейчас иду-с,- произнес Рождественский, полагая, что помощница торопит его идти в класс.
   Марья Николаевна вздохнула глубоким вздохом, и в ее голове промелькнула мысль: "Как он скромен. Божественный!"
   При входе Рождественского в классе поднялся шум. Девочки лезли к нему с вопросами, с просьбами, с тетрадями. Учитель находился буквально в осадном положении, от которого его не могло спасти даже вмешательство Марьи Николаевны, кричавшей девочкам:
   - Садитесь по местам! Тише, тише!
   Это был глас, вопиющий в пустыне; девочки перестали шуметь только тогда, когда учитель принялся за диктовку. Он диктовал очень плохо, путался на каждом слове и, по-видимому, думал совсем не о том, о чем говорил. Бедняга был совершенно смущен полученной им запиской от Скворцовой. Это была уже не первая записочка, сунутая ему в руку смелой девушкой, но тем не менее он волновался, не зная, чем кончится вся эта переписка. Сначала он не хотел открывать эту историю начальнице, не желая навлекать неприятностей на влюбившуюся в него девушку. Теперь же он уже не мог этого сделать, так как буря разразилась бы и над ним и, может быть, повлекла бы за собой его отставку из приютов Белокопытовых. Не бояться подобного конца этой истории Рождественский не мог, потому что, кроме ста шестидесяти рублей в год, получаемых из двух приютов, у него не было никаких определенных доходов и были только случайные заработки. Но разыграться история должна была скоро: содержание записочек делалось все решительнее. Рождественскому хотелось теперь поскорее вырваться из класса. Продиктовав несколько строчек стихов, отобрав тетради и спросив уроки, он, несмотря на сентиментальные вопросы и нежные взгляды Марьи Николаевны, торопливо ушел из класса, как только прошел урочный час. За этим часом следовал чай и отдых. В большой рабочей зале девочки играли и отдыхали от дневных трудов. Эта большая комната, довольно слабо освещенная большой лампой, выглядела в эти вечерние часы не очень весело. В среде детей не было никакого оживления; старшие воспитанницы собрались отдельными группами и о чем-то шептались; младшие неслышно играли; обе помощницы сидели за своей собственной работой в какой-то полудремоте и, уж конечно, не думали о том, что по уставу они должны "занимать играми маленьких воспитанниц". В комнате начинало по обыкновению делаться все холоднее и холоднее. Все кутались в зеленые байковые платки и, по-видимому, нетерпеливо ждали только ужина и сна. Сон был здесь единственным благом для людей, единственной целью, к которой стремились эти люди, вставая утром с постели.
   Еще ужин не был подан, когда в залу вошла просто одетая, бледная девушка с черными вьющимися волосами. При ее появлении в комнате к ней бросилась навстречу маленькая, худенькая девочка. Они обнялись и горячо поцеловались. Это были две сестры Прилежаевы. Катерина Александровна, поцеловав сестру, поздоровалась с помощницами.
   - Котик, а я без вас так соскучилась! - воскликнула Марья Николаевна, целуя старшую Прилежаеву и оттопыривая свои поблекшие губы.
   - Что так рано из гостей воротились? - спросила с гримасой Ольга Никифоровна.
   - Я не в гостях была; ходила домой, к матери,- заметила Катерина Александровна, садясь около Марьи Николаевны.
   Зубова окинула глазами ее наряд.
   - А это платье совсем не идет к вам, милейшая Катерина Александровна,- проговорила она.- Вам бы нужно лиф попышнее делать: у вас плечи узенькие.
   - Я не забочусь о том, идет или не идет ко мне мое платье: было бы чисто,- холодно ответила Катерина Александровна.
   Она почти не поднимала глаз, устремленных с любовью на маленькую Дашу, сильно похудевшую и окончательно притихшую в приюте.
   - Что ж, ведь одним лицом нельзя удивить! - продолжала Зубова.
   - Мне некого удивлять,- промолвила Катерина Александровна, задумчиво лаская свою сестренку.
   - Какая скромница! какая скромница! - громко засмеялась Ольга Никифоровна, придавая добродушное выражение куску мяса, носившему название лица.
   Ольга Никифоровна отошла от Катерины Александровны и Марьи Николаевны.
   - Успела уже обидеть вас, кисынька! Змея, просто змея! Не огорчайтесь, пупенька,- шепотом промолвила Марья Николаевна, горячо сжимая руку Катерины Александровны.
   - Меня трудно огорчить,- спокойно сказала Катерина Александровна.- После того горя, которое я видела, я, право, и не чувствую всех этих мелких царапин.
   - Вы ангел, божественная! - воскликнула Марья Николаевна и чмокнула Катерину Александровну в щеку.- У-у, кисенок!
   Катерина Александровна рассеянным взглядом посмотрела на детей и молча продолжала ласкать свою сестренку, которая прижалась к ней, как маленькая птичка под крыло матери.
    

Другие авторы
  • Достоевский Михаил Михайлович
  • Логинов Ив.
  • Щеголев Павел Елисеевич
  • Петрищев Афанасий Борисович
  • Толстой Николай Николаевич
  • Замятин Евгений Иванович
  • Карлейль Томас
  • Пушкин Александр Сергеевич
  • Теплов В. А.
  • Лаубе Генрих
  • Другие произведения
  • Страхов Николай Николаевич - Из писем
  • Незнамов Петр Васильевич - Стихотворения
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Могильный холм
  • Брешко-Брешковский Николай Николаевич - Дикая дивизия
  • Грот Константин Яковлевич - (Предисловие к 5 тому Собрания сочинений Я. К. Грота)
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Ночь на рождество Христово. Русская повесть девятнадцатого столетия
  • Розанов Василий Васильевич - Психика и быт студенчества
  • Ратгауз Даниил Максимович - Ратгауз Д. М.: биографическая справка
  • Измайлов Александр Алексеевич - Цветы новой романтики
  • Андреев Леонид Николаевич - Мысль
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 265 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа