Главная » Книги

Крашевский Иосиф Игнатий - Осада Ченстохова

Крашевский Иосиф Игнатий - Осада Ченстохова


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  

Ю. И. Крашевский

  

Осада Ченстохова
(Кордецкий)

  
   Крашевский Ю. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 1: Осада Ченстохова (Кордецкий); Древнее сказание: Романы / Пер. с польск.- М.: ТЕРРА. 1996. (Библиотека исторической прозы).
  

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

  
   Ченстохов впервые упоминается летописцами в 1377 году.
   Ясная-Гора в Ченстохове, на которой возвышается знаменитый католический монастырь, представляет собою не только религиозную, но и национальную святыню польского народа, потому что судьбе угодно было сделать Ченстохов и Ясную-Гору центром исторических событий. Ясногорский монастырь для Польши то же самое, что Троицко-Сергиевская Лавра для России; а настоятель Ясногорской обители - или приор - Августин Кордецкий может быть уподоблен в известной степени Сергию Радонежскому или Авраамию Палицыну.
   Когда шведы в 1655 году под начальством Радзевского вторгнулись в Польшу, чтобы посадить на польский трон шведского короля Карла-Августа, и все разоряли и убивали на своем пути, польский король Ян-Казимир испугался и заперся в Кракове, а потом скрылся в Силезию. Великая Польша и Литва склонялись в пользу Карла-Августа. Защитником пылающей и разоренной Польши явился некто Стефан Чарнецкий с горстью рыцарей; а вдохновителем на борьбу со шведами польского народа выступил Кордецкий.
   Вести о наступлении шведов одна другой страшнее долетали до Ченстохова, и судьба Ченстоховской Матери Божией больше всего беспокоила монахов. Было несомненно, что Ясная-Гора будет обложена шведами, и драгоценный образ был на всякий случай вывезен из монастыря. А монастырь стали укреплять.
   Когда шведский отряд подошел под начальством Вржесчшовича, в монастыре было всего 68 монахов, сто шестьдесят солдат регулярных войск Петра Чарнецкого, сына Стефана, и пятьдесят шляхтичей Замойского. Кордецкий не согласился сдать монастырь Вржесчшовичу и приказал обороняться. Лучшим пушкарем оказался монах Доброш, а сам Кордецкий - великолепным комендантом.
   Шведы думали, что возьмут монастырь сразу, тем более, что подошел к ним с большими силами генерал Мюллер. Все-таки, должно быть, шведские войска были не так многочисленны, как о том говорят ченстоховские хроники. Но, с другой стороны, очевидно, что Ясная-Гора находилась в большой опасности.
   Кордецкий умел поднимать настроение польской души, и одушевление гарнизона угнетающим образом действовало на осаждающих, среди которых, надо заметить, было немало поляков, проникнутых католическим благоговением к Ченстоховской Богоматери. В то время как неприятель забрасывал монастырь разными разрушительными средствами, осажденные распевали божественные гимны и отстреливались с успехом. Сам генерал Миллер (суеверный солдат, несмотря на свое протестантство) стал подумывать, что "добра тут ждать нечего", и верил в чары, но верил также он и в военное искусство и в необходимость повиноваться своему главнокомандующему Виттембергу, который никак не мог понять упрямства Ченстоховского "курятника", как называли шведы Ясную-Гору. Весь край признал власть шведского короля, а "курятник" сопротивляется! Решено было взять монастырь приступом.
   Но тут один ченстоховский мещанин подметным письмом известил Кордецкого, что уже вся Речь Посполитая восстала против шведов, и что Ян-Казимир, наконец, стал во главе движения. Этот мещанин, Яцек, был уже старый человек. Переодевшись шведским солдатом, он приблизился к стенам монастыря и предупредил Кордецкого о готовящемся штурме. На обратном его пути шведы узнали его, и Миллер приказал его колесовать. Легенда говорит, что старик, изнывая в муках, блаженно улыбался, потому что увидел в небесах Божию Матерь.
   Была морозная ночь, когда Миллер, отложив штурм монастыря на время совершавшегося в нем богослужения, утром начал пальбу. Но стены выдержали натиск, и Миллер, махнув рукой, отпустил недомученного Яцека и снял осаду. В пятом часу не было уже ни одного шведа под Ясной-Горой. Ворота монастыря широко раскрылись, как бывало перед войной, и громко и торжественно на всю Речь Посполитую зазвонили монастырские колокола.
   Эпизод этот Крашевский, знаменитый польский романист, знавший и любивший историю своего края, взял темой романа и придал чертам своих исторических героев тот оттенок наивного восторга, который свойствен всем патриотическим легендам и национальным сказаниям.
   Несколько лет назад мне пришлось быть в Ченстохове, и монахи-паулины, владельцы Ясногорского монастыря, любезно показали мне все его сокровища и достопримечательности. Несмотря на то, что монастырь в значительной степени утратил характер былой простоты, благодаря новейшим пристройкам и в особенности безвкусным, недавно воздвигнутым статуям, изображающим двенадцать страданий Христа, старинные залы, коридоры и храмы, видевшие в своих стенах древних богобоязненных польских рыцарей, навевали невольные думы о трагическом великолепии, которым некогда блистала польская республика. И образ Августина Кордецкого, воспетый Крашевским, казалось, сопутствовал нам и глядел из сумрака на окружавшую его старину и, может быть, на всю Польшу спокойными и все еще по-прежнему верующими очами.

ИЕР. ЯСИНСКИЙ

  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Откуда взялась чудотворная икона, как прославилась чудесами и какие почести воздавали ей короли и простые смертные

  
   На крутой каменистой возвышенности среди равнины, усеянной деревушками, холмами, на которых торчат развалины замков, и песчаными полосами, посреди горизонта, опоясанного вдали полосой синих холмов, возвышаются монастырь и костел Ченстоховский; и кажется, что лежащие кругом его жилища людей, леса, поля, замки, часовни склоняются перед ним, как склоняет головы толпа слуг перед своим господином. Эта укрепленная старая громада - крепость девы Марии, медленно строившаяся в течение долгих лет, обнесенная стеной, как рыцарским поясом, ворота которой кажутся издали драгоценной пряжкой, - высоко взбегает стенами костела над всеми другими строениями, а еще выше, над ними, упирается в облака колокольня, неся на себе золоченый крест. Немного ниже, в тени ее, на костельной крыше в лучистом круге виднеется образ Пресвятой Девы, указывая издали паломникам путь к их вечной Заступнице. К зданию костела теснятся пристроенные часовни, из которых, как жужжание пчел, доносятся голоса молящихся монахов, - пчел этой Божьей пасеки. Тут же близко белеет фасадом большой и великолепный монастырь, по которому видно, что его строили королевские и княжеские руки, что украшала его набожность верующих людей и расширяла забота о славе Бога и Девы Марии. Издавна это святое место, лежащее на границе рыцарской страны, подвергалось вражеским нападениям и захватам и потому обнесено зубчатыми стенами. По четырем углам стен сторожат Ясную-Гору круглые и четырехугольные башни, обращенные в разные стороны, как бы высматривая неприятеля.
   У подножия горы в нескольких стах шагах от Ясногорской твердыни виднеется над зданием новициата маленький костел во имя святой Варвары, выстроенный недавно, несколько десятков лет тому назад. С другой стороны, костел св. Роха, защитника от мировой язвы, соединяет главную твердыню с монастырским селением, старинная приходская церковь которого гордо возносится над черными крышами домов. Вокруг стен (признак того, что они давно не видели войны и не служили для охраны) свободно прилепились деревянные клетушки, точно гнезда ласточек, и раскидываются все дальше и шире. Это лавочки торговцев, которые, стоя под стенами костела, ожидают паломников, покупающих памятки о Ясной-Горе: тут можно найти образки Богородицы, большие и малые, дорогие и дешевые, позолоченные и простые, на жести и на бумаге, божественные книжки, стихи в честь Божией Матери, безделушки с Ее именем, крестики, бусы, розаны и другие цветы, искусно сделанные так, что в сердцевине их сияет чудотворный образ, и тысячи других мелочей, какие освящают монахи-паулины каждый праздник и каждое воскресенье у алтаря, прикасаясь ими к кипарисовой доске и раздавая их потом уходящим домой. Под покровительством своей Заступницы немалая часть бедняков зарабатывает себе пропитание, живя набожностью толпы, которая волнами приливает к чудотворной иконе.
   И теперь там не пусто; так же, как и в былые времена, в золотой век непоколебимой и горячей веры и почитания Богородицы. Не только вся Польша, но Русь, Литва и пограничная Силезия доставляли набожных странников, приходили чехи, моравы, венгры и немцы и люди из более далеких стран, так как слава о Ченстоховской иконе расходилась по всему свету. Так же, как в Рим с юга, так со всего северо-запада Европы шли целые караваны пилигримов с молитвами и песнями к Заступнице угнетенных. Как в источнике света сходятся лучи его, так тут встречались и объединялись толпы людей, сошедшихся с разных сторон к Ясной-Горе с единым горем и единой просьбой: помоги!
   Одни шли пешком, ведя за собой запряжки и дворню, от услуг которой добровольно отказывались; другие медленно двигались три шага вперед, два назад, нарочно плетясь так с жаркими мольбами; одни питались в пути хлебом и водою; другие подаянием, в нищете, намеренно терпимой для Бога; третьи, исполняя обет, ползли на коленях, неся на себе кресты и тяжелые цепи; грешники, больные и нуждающиеся в помощи сходились вместе: убогий с богачом, крестьянин и вельможа, у одного алтаря, равными детьми единой матери. Великолепная и трогательная картина получалась тогда, когда навстречу утомленным пилигримам выходили монахи-паулины с крестом и хоругвями, здоровались с богомольцами и вели их в жилище, вверенное монашескому надзору. Уставшие набирались сил, погасшие взоры наполнялись новыми слезами; молитва горячей и усердней вырывалась из запекшихся уст, и каждый, падая ниц перед открытым образом, чувствовал, что с его плеч как будто скатывалось бремя, как будто вся тяжесть горя слагалась у ног Пресвятой Матери.
   Издавна чудотворный образ на Ясной-Горе озарял Польшу благословенным светом чудес, будя в сердцах веру, привлекая к себе грешников, рассыпая вокруг себя милосердие. Не было никого, кто ушел бы от него не исцеленным, не утешенным в душе, верой своей не избавившись от болезни, не сложив ее перед Матерью Того, Который, будучи Богом, пожелал терпеть за нас, как человек, и умереть, как преступник. При взгляде на лик Скорбящей Матери распятого Бога, при воспоминании о великой кровавой жертве, уменьшалось и исчезало людское горе. С XIV века хранила Ясная-Гора образ, а короли и князья, нищий и богатый одинаково постарались в создании трона Покровительницы Польского королевства. Каждый нес, что мог: король горсть золота; гетман вешал у образа свою булаву; нищий посвящал свое обручальное кольцо; калека приносил восковую руку или ногу, завернутую в холст вместе с деньгами, кладя ее около сокровищницы. Епископ дарил свой золотой кубок; шляхтич вешал лампаду; каждый строил, украшал и обогащал это место, прославляя свое имя пожертвованием. И из этих-то многочисленных жертв постепенно вырастал костел, воздвигались стены монастырские, выросла колокольня, засияли алтари; литые из серебра изваяния святых встали кругом Богоматери, а сокровищница стала действительно сокровищницей, так как в ней скопилось то, что дороже драгоценностей - исторические воспоминания.
   Не было костела, не было дома, где не знали бы Пресвятую Деву Ченстоховскую, а прославленные чудесами изображения ее были рассеяны по всему краю: в Глоговке в Силезии, в Сокале на Руси, в Топольне прусском, на Волыни, в Опорове в княжестве Ловичском, в Мстове, в Кракове, в Австрии в Нейштадте; и даже в Риме набожные люди, не имевшие возможности побывать в Ченстохове, постарались добыть копию с иконы, написанной св. Лукой, - чудотворную, как и та кипарисовая доска, на которой, по преданию, евангелист изобразил лик Пресвятой Девы в минуту вдохновения. Маленькие иконки встречались всюду: в хатах поселян, над убогой постелью, на доспехах шляхтича, на кольцах женщин и четках монахов.
   Нельзя не сказать хоть несколько слов об истории этого образа и этого места.
   Предание говорит, что св. Лука, евангелист-живописец, покровитель всех художников, сам нарисовал в минуту вдохновения образ Богоматери на кипарисовом столике, принадлежащем Пресвятой Деве, на котором, по словам легенды, "она занималась работой и читала святое писание, размышляя о небесном. Столик этот, его доску, она окропила и освятила своими слезами, а иногда принимала на нем пищу".
   На этой-то кипарисовой доске, которую сам Иисус, приемный сын убогого плотника, вытесал всемогущей рукой для матери, давая нам пример труда, - живописец начертал святой лик Богородицы Для набожных женщин иерусалимских. Икона в течение веков переходила из рук в руки, пока не попала в Польшу. Ее открыла Царица Елена, мать Константина Великого, после того, как она чудесно уцелела во время осады Иерусалима Титом, и увезла ее с собой в Константинополь. Царица Ирина спасла образ от ярости иконоборцев. В конце концов царь Никифор подарил его Карлу Великому (803-810). Позднее икона сопровождала этого воителя в его походах, но как она перешла из рук покорителя славян к славянским князьям на Руси, это известно одному Богу. Мы находим икону затем в руках Владислава, князя Опольского. Ченстохов - последнее место пребывания этой реликвии, которому суждено было хранить Покровительницу Польши, - был прежде маленьким поселением вблизи Олыптына. Олыптын, создание человеческих рук, ныне представляет развалины и находится в упадке; он едва виден с колокольни и чернеет грудой разрушенных стен. Ченстохов же, дитя вековой набожности, пережил его разрушение, возносясь все выше и выше. Кажется, в четырнадцатом веке место это должно было разрастись еще больше, а Владислав Опольский, который неспокойные русские владения променял в 1377 году на княжества Добржинское, Быдгощ, землю Велюнскую и староство Ольштынское, был первым творцом будущего величия святого места.
   Однажды Владислав был осажден в Бельзском замке татарами, этим бичом божьим славянских земель, удары которого выработали в поляках их рыцарский дух, мужество и силу. Нашествие татар было стремительное, неожиданное и застигло князя с горстью людей, слабого, более рассчитывавшего на Божью помощь, чем на отвагу гарнизона. Образ в то время находился в домовой часовне князя; перед ним упал ниц Владислав с горячей мольбой о спасении. Он еще молился, когда татарская стрела зазвенела в окне часовни, свистнула над головой князя и вонзилась в образ. При виде этого святотатства, следы которого до сих пор носит икона, князь залился слезами, прося Бога о мщении. И вдруг разыгралась буря с громом и вихрем, в помощь осажденным; среди осаждавших начался переполох, гарнизон в темноте, при свете молнии, сделал с князем во главе вылазку. Татары бежали разбитые. После этой победы над неверными Владислав, памятуя о чуде, хотел увезти икону с собою в Силезию в Ополь, но во сне ему было свыше указано, чтобы он оставил ее в Ченстохове.
   В 1382 году святой образ стоял на предназначенном ему месте и был отдан на попечение монахов-паулинов. Посреди равнины, по которой течет Варта, стремясь к Одеру, на высокой скалистой горе, господствуя над далекими окрестностями, были построены первые жилища для монахов, а старый маленький костел, уже существовавший тут ранее, обогатился новой святыней и стал зародышем тех зданий, которые медленно начали воздвигаться.
   Монахи-паулины, названные "братьями смерти", владели несколькими деревнями в окрестностях, имели чинши, подати и доходы с мельниц и пасек. После смерти Людовика княжество Ольштынское вместе с Ченстоховом отошло к Польше. Владислав Ягелло был первым из польских королей благодетелем этой обители. Паулинам к прежним владениям были прибавлены Старый Ченстохов, несколько ближайших деревень и годовой доход с чиншей местечка. Монастырь был освобожден от тяжелой подчас повинности содержания на свой счет чиновников и депутатов сейма. Набожный Ягелло несколько десятков лет спустя возобновил свои пожертвования, когда слава Ченстоховской иконы, распространяясь все дальше и дальше, не только в Польше, но и в соседней Силезии, Моравии, Пруссии и Венгрии, притягивала тысячи паломников.
   Как некогда при Болеславе Храбром, люди, только что обращенные из язычества, влекомые жадностью, нападали на только что заложенную обитель, прослышав о собранном там золоте, так и тут множество жертвований, рассказы о богатствах возбудили в людях, зараженных ересью гуситов, жажду к грабежу и воровству. К несчастью, также и свои, скрывшись под именем гуситов, собрав бродяг и разбойников с пограничных мест, явились виновниками нападения на Ченстохов.
   Некий Яков Надобный, Ян Куропавка и несколько других, собрав бездельников из Силезии, Чехии и Моравии, в день святой Пасхи напали на Ясную-Гору, не защищенную и открытую, так как никто не ожидал нападения; ибо всем казалось, что ее охраняет ее собственная святость. Они искали здесь богатств, а нашли только то, что набожность людей сложила на алтаре: чарки, кресты, пластины, покрывавшие кипарисовую доску, и священные костельные сосуды. Забрав все это, разбойники унесли даже сам образ, вырвав его из алтаря, вероятно, ради богатых риз, которых не сумели снять; желая это сделать, они рубили саблями и кололи рапирами старинный образ, но безуспешно и, расколов доску, бросили икону и убежали. Шайка эта скрыться не могла; два ее начальника и их сообщники окончили свою жизнь, кто на плахе, кто в тюрьме.
   Предание говорит, что святотатцы, охваченные ужасом перед своей виной, или из-за тяжести, которую вдруг принял чудотворный образ, защищаясь от похищения, или по какой другой причине, бросили его на землю, раскололи, а сами были поражены внезапною смертью. Монахи оправились от страха, побежали по следам злодеев и наткнулись на образ, изломанный, лежащий в болоте. Для омовения святого образа забил ключ; на этом месте позднее был построен костел св. Варвары. Напрасно старались зарисовать следы ударов мечей, они остались навеки, как свидетельство преступления; сто раз прикрытые краской, они снова появлялись и остались как бы следами мученичества.
   В пятнадцатом веке паулины из этого рассадника ченстоховского разошлись по всей Польше, неся с собой всюду поклонение Божьей Матери Ченстоховской: в Пинчов, Велюнь, Влодаву и другие места. Новое нападение чехов в 1466 году опустошило Ченстохов и его окрестности, но монахи смогли откупиться, и руки святотатцев не дотронулись до образа. С той поры на Ясной-Горе стало тихо, росли только пожертвования, толпились паломники и сыпались дары верующих. Казимир Ягеллончик приезжал с семьей и двором помолиться перед Заступницей Польши, неся ей новые королевские дары, а обители привилегии власти и свободы. Все другие короли подтверждали привилегии предшественников, увеличивая и обогащая монастырь и костел. Само поселение ченстоховское под покровом Заступницы сильно возвысилось, разрослось, и увеличилось его население, так что местечко вскоре превратилось в город.
   Сигизмунд I по примеру предшественников положил на алтарь не только подтвердительные грамоты, но и драгоценные произведения рук своих. Король-артист, любивший искусство и сам занимавшийся им в часы досуга под руководством видных художников, принес в дар крест дивной работы с куском дерева от Креста Господня и великолепными украшениями. Сокровищница Ченстоховская уже тогда имела множество даров и драгоценных приношений, часть которых сохранилась до наших дней.
   С той поры Ченстохов все рос и строился.
   При Сигизмунде III, когда вкус к новой архитектуре все больше распространялся, а старые маленьких размеров готические костелы стали по всей Польше заменяться громадными зданиями, Ченстоховский костел и монастырь, пожелав сравняться с другими, начали расти вверх.
   Как раз во время начали паулины обносить святыню стенами и строить здания лучше и прочнее, так как снова им стали угрожать нападения. В конце первой четверти XVII столетия наружная стена уже окружала Ясную-Гору.
   Достойна упоминания жертва убогого монаха, последнего проповедника, горевшего пламенем веры ксендза Петра Скарги. Он прислал для алтаря свечу, слепленную его собственными руками; она догорела вместе с ним и угасла в час его смерти.
   Сын Сигизмунда, набожный и храбрый Владислав IV, осыпал дарами Ченстохов. В 1633 году он, прося сил у неба на трудное управление краем, упал ниц с мольбой перед Божией Матерью. Точно предчувствуя грядущие бури, он поспешил с окончанием начатой твердыни и тем оградил обитель от напасти, которую, неизвестно, предвидел ли он. Быть может, он обладал пророческим даром, а может быть, тягостное предчувствие говорило ему, что он не оставит потомка и отдаст Ягеллонский скипетр в руки слабого Яна-Казимира.
   Провожая останки своей жены, посетил он еще раз Ченстохов, но тогда вместе с ним еще находился его сын, которого вскоре отняло от него небо. Передают, что ребенок дважды преклонял колени перед образом девы Марии, как бы прося защиты от смерти, как бы молясь невинной душою за край, над которым он должен был царствовать; но Бог взял его к себе, прежде чем он коснулся короны своих предков, чистой, печальной, святой, но повитой терниями.
   Предшественник Яна-Казимира был одним из королей, оставивших в Ченстохове наибольшую по себе память. Несколько раз он навещал это место; а угасая на смертном одре, он, почувствовав облегчение в страданиях, слал еще туда свои последние благодарственные молитвы. Он умер. После него Ян-Казимир принял в слабые руки тяжелое наследие. Отправляясь на коронацию, набожный потомок Ягеллонов не миновал образа Богородицы; на обратном пути, уже женатый, пришел он просить благословения в супружестве, а позже, в дни тревоги и бедствий, не раз заезжал он на Ясную-Гору, прибегая под покров Заступницы скорбящих.
  

II

Как разразилась над Польшей жестокая вьюга, и как сдавалась шляхта вместо того, чтобы бить врага

  
   Уже на вершине Ясной-Горы гордо возвышались стены нового костела, часовни и монастыря; у ее подножия в том месте, где забил ключ, был построен костел св. Варвары; с другой стороны, как бы на страже, встала часовня св. Роха, а с третьей - св. Иакова. Часовня иконы Марии расширилась и значительно увеличилась, а из даров и богатств, собранных веками, было решено отлить серебряные статуи и украсить большой алтарь черным деревом и серебром, как бы для возбуждения жадности новых гуситов.
   Тем временем небо над Польшей начало хмуриться, зловещие знамения, которые простой народ считал за предостережения милосердного Бога, предвещавшие бедствия, увеличивались с каждым днем. За несколько лет перед тем сгорело подожженное злоумышленниками местечко Ченстохов; за год до нашествия неприятеля огонь случайно уничтожил высокую колокольню костела. На небесах искрились кометы, и происходили таинственные явления; страх сжимал сердца людей.
   Набожные люди с ужасом наблюдали эти вещие знамения на земле и на небе, на звездах и солнце, и верили, что Отец Небесный, прежде чем послать наказание, шлет предостережения. И не напрасны были опасения, так как приближалось время небывалых бедствий и невиданных унижений и горя.
   На Руси восстали казаки, дав волю долго заглушаемому чувству ненависти. Царь Московский взял Вильну, которую Радзивилл даже не защищал: потому ли, что перешел на сторону шведов, или потому, что более занят был защитой собственных имений. Карл-Густав, побуждаемый изменником Радзеиовским, слишком хорошо знавшим положение Польши, нарушил под простым предлогом перемирие, заключенное до 1661 года, и высадился на берег 15 августа 1655 года, желая покорить Польшу и завладеть королевством, совершенно открытым для нападения неприятеля, которого удерживала только слава о его былом могуществе. У Польши не было ни защитников, ни союзников, ни друзей, вся ее надежда была на Бога.
   Весть о нападении Карла-Густава сначала казалась неправдой, и казалось невероятным, чтобы он отважился напасть на страну, население которой могло встать, как один человек, на защиту родного очага. Сначала говорили: он не перейдет Нотеца и Варты! Но Бог захотел покарать и орудием своей кары избрал изменника.
   Еще смеялись над шведами, когда подканцлер Радзеиовский готовил уже им в Великой Польше торжественный прием. Как вдруг широко распространились страх и молва о том, что Карл перешел Варту, а воевода калишский Грудзинский и воевода познанский Опалинский присоединились к нему. Великополяки отреклись от своего короля, широко отворили ворота пришельцам, протянув им вооруженную руку.
   Еще Польша не очнулась, пораженная нашествием шведов, когда они уже овладели Познанью, Калишем, Косцяной, Крушвицей, Быдгощем и быстро приближались к столице, к Варшаве. Измена великополяков была причиной всех позднейших бедствий, так как она была дурным примером, так как говорила о возможности того, о чем никто раньше, кроме Радзеновского, не думал - об отречении от своего короля, нарушении присяги, добровольной покорности бесправному пришельцу, не имевшему ничего общего с Польшей, явившемуся завладеть ею.
   Ян-Казимир, отчаявшись в силе королевства, сыны которого, даже не пролив капли крови, сразу перешли на сторону врага, - с тяжелым сердцем, от сознания своего бессилия, отступил к Кракову; но и здесь нечем было защищаться. Мужество Стефана Чарнецкого и горсти его товарищей не могло спасти столицу, и эта дорогая реликвия была обречена на разрушение. Из Кракова изгнанник-король уехал в Спиж, а Краков еще защищался остатками своих сил.
   Последний союзник католической Польши, ее наемный друг, хан татарский, который сегодня служил Хмельницкому, завтра гетманам, - видя разоренный край, захваченные области, а короля в изгнании, - ушел в свои степи, ожидая, на кого бы напасть, с кем воевать? Для него все неверные были одинаковы; лучшим был тот, кто платил.
   Трудно себе представить, каким ужасным было состояние страны в то время; короля не было, не хватало защитников; всюду были предатели, всюду появлялся неприятель, и растерзанное наследие Ягеллонов распадалось на части. В Вильне правил Хованский, Краков осаждал шведский генерал Виттемберг; в Варшаве губернаторствовал швед вместе с изменником; по воеводствам день ото дня все чаще присягали Карлу-Густаву. Не было надежды, не было спасения, и казалось, что последние минуты долгого беспечального житья погребальным звоном проносились над головами людей, не знавших, к кому склониться под защиту. Направление умов было таково, что исчезала последняя надежда; бежали к изменникам, к неприятелям; остальные вздыхали и ждали помощи... от татар. По рукам ходили какие-то письма, извещавшие об этих союзниках, а тем временем город за городом, крепость за крепостью сдавались, объятые ужасом, неприятелю.
   На границах всюду кипели бои, или, вернее, совершались нападения на беззащитных. Украина истекала кровью, Каменец был осажден Хмельницким, русские города уже приготовили ключи для казацких гетманов; шляхта дрожала на своих хуторах, хотя и обнесенных частоколом; по костелам шли моления; гибель казалась неизбежной.
   Шведы же в занятой ими части Польши хозяйничали по-своему. Шляхта завлекалась всеми возможными способами, подкупалась громкими словами; в будущем были обещаны деньги и пожертвования на костелы, защита веры и прав. Горсть оставшихся верными, хоть и небольшую, но страшную для него, Карл-Густав хотел устрашить эдиктом, дававшим право каждому, даже черни, верховодить над господами и выдавать живым и мертвым каждого, заподозренного в неприязни к нему, и получать за это награду. К счастью, это подстрекательство к убийствам и грабежу, раздувавшее огонь злодейства, больше возмутило, чем привлекло сердца к шведскому королю. Оправившись от первого страха, с грустью и болью, с тоской на сердце, каждый искал способа, как вернуться на чистый путь, на путь нравственного долга.
   Были, впрочем, люди, которые и в великих бедствиях не потеряли надежды на Бога, не утратили мужества и склонились к стопам Всеблагого, каясь в грехах, ожидая, когда Отец Небесный простит их.
  

III

Как со всех сторон в монастырь проникает страх, и какие гости дают Кордецкому советы

  
   В Ченстохов отовсюду доходили страшные вести о шведах. Гонец за гонцом, посол за послом приносили известия все ужаснее и ужаснее. Уже ожидали нападения, и наверху колокольни стоял монах-часовой, тревожным взглядом следивший за каждым домиком в поле, за каждой группой всадников, принимая их за неприятеля. Исчезли паломники, и кругом было глухо и пусто; везде шныряли шведы, или ожидались казаки; каждый боялся выйти из дома, разве только за тем, чтобы вместе с имуществом укрыться в укрепленных городах или в глубине лесов и гор. Окрестная шляхта лишь изредка навещала приора, не решаясь еще покинуть родные дома, но предвидя уже тот момент, когда ей придется искать защиты под покровом Божией Матери. Не один из шляхтичей уже привез сундучок, глубоко спрятанный в повозке, в котором хранились драгоценности его и жены, документы, деньги и дедовская утварь.
   Все это отдавалось на хранение паулинам, а святые отцы еще и сами не знали, как охранит их самих Бог. Говорили, что Карл-Густав гарантировал костелам и монастырям безопасность, неизменность веры и обрядов, но все-таки Ченстохов как укрепленное место, господствующее над границами Силезии и на пути шведов к Кракову, мог быть ему необходимым. Более набожные верили, что, хотя он и иноверец, но не покусится на такую прославленную святыню, чтобы не оттолкнуть тем от себя сердца католиков. Другие высказывали, и не без основания, предположение, что грабителей могут привлечь богатства, накопленные на Ясной-Горе так же, как и мысль о необходимости укрепиться в этом пункте. Но до сих пор еще ничего не было известно о намерениях шведов овладеть Ченстоховом, и ни один солдат из войска Густава пока не появлялся у подножия горы. Но это затишье было зловещим; отклики далекой бури все ближе и слышнее становились для монахов, а ночной осенний ветер, доносивший самый далекий звук, заставлял думать, что приближается неприятель.
   Ранним утром первого ноября 1655 года приор монастыря, ксендз Августин Кордецкий, находился в своей келье и молился, когда в нее внезапно постучали. Прося войти, капеллан закрыл книгу со вздохом, как бы страдая оттого, что из лучшего мира его возвратили на землю, и бросил взгляд на образ Распятого, как бы прося у Него помощи и совета.
   Вошел монах, ксендз Петр Ляссота, с несколькими письмами, поцеловал руку настоятелю по старинному обычаю для напоминания о послушании, молча вручил ему письма, но лицо его было испугано и подернуто грустью. Ксендз-приор посмотрел на печати и адрес и, не спеша распечатать, сел.
   Это был человек средних лет, небольшого роста и с обыкновенной внешностью; черты лица его говорили о великодушии, твердом характере и светлом уме. Добродушие и мягкость соединялись в нем с мужеством и выносливостью. Серые глаза смело и прямо смотрели на каждого, не опускаясь ни перед кем, не боясь ничьего проницательного взора, сами проникая вглубь души; густые брови, сросшиеся над ними, уже начинали седеть. Лоб у него был высокий, изрезанный несколькими морщинами, которые начертали время и труд, а не заботы. Красные и широкие губы выражали одновременно силу и доброту, которые отмечают великих людей, всегда готовых к борьбе и стойких пред опасностью. Было видно, что на них часто играла ласковая усмешка; говоря, он умел придать приятность своей речи, а временами и несокрушимую силу, объяснить которую никто не сумел бы, но всякий повиновался ей. Таков был ксендз Кордецкий, с важной осанкой, седеющими волосами и длинной, спускающейся на грудь, бородой, в повседневной жизни; но тот, кто увидел бы его на молитве, быть может, не узнал бы его: так изменяло его стремление души к Богу, так прояснялся и светлел его облик. Он становился совсем другим человеком. Никто, как он, не умел так соединять суровость с мягкостью, две совершенно противоположные черты, и никто лучше его не громил пороки людей.
   XVII век был, действительно, веком чистой и глубокой веры, но и в нем было мало людей, похожих на Кордецкого. Он не был ученым теологом и часто сам себя называл неучем, и каждый раз, когда приходилось решать какой-либо трудный вопрос, находил помощь в своей чистой душе, а эта христианская сокровищница была у него неисчерпаемой. Его ум, его речи были согреты сердцем, проникнутые богобоязнью и полные чистой любви к Богу. Никогда ни один земной помысел не осквернил его своим нечистым желанием. Дитя работящих и бедных родителей, слишком рано ушедший в монашество, влекомый к нему, как апостолы от сохи, облитой потом прадедов, из хижины, в которой царила бедность, он добровольно отрекся от света, вовсе не жалея о нем. От тихой пристани, наслаждаясь жизнью монаха, он проходил свой путь с христианскою надеждою на счастливую жизнь за вратами короткого земного существования и ожидал смерти с улыбкой на устах.
   Родители Кордецкого были бедные крестьяне из Ивановиц, в Калише. Воспитывался он среди простых людей на поле и свою деревенскую простоту принес в жертву Богу. С детских лет, еще сидя на руках набожной матери, Клеменс мечтал о монастырской тишине, стремился к одиночеству и посвящению себя Христу. Но не ранее тридцати лет удалось ему сделаться монахом. Среди монахов, которые в числе своих членов насчитывали немало потомков знаменитейших шляхетских родов, сын пахаря резко выделялся умом и набожностью; братия выбрала его настоятелем. Сначала он был приором в Опорове и Пинчове, затем сделался им на Ясной-Горе и вскоре засиял светочем добродетелей и заслуг.
   Неутомимый в труде, он никогда не боялся его; брался за него с радостью и, окончив, искал другого, и Бог посылал ему силы. С младшими он был старшим братом, для виновных любящим отцом, который прощает в надежде на исправление; с неисправимыми суровым судьей, но всегда милосердным, как только замечал искру раскаяния и слезу скорби; он повсюду являлся верным христианским служителем Бога, изливающего милосердие.
   Молча подал письма ксендз Ляссота, а приор оглядел их внимательным взором, не спеша распечатать; затем взглянул на монаха и спокойно спросил:
   - Слышно что-нибудь новое, отче?
   - Нет, все то же.
   - Все худое?
   - Это Богу известно, что худо, что хорошо, - ответил Ляссота, - мы только терпим.
   - Ты прав, брат! - живо отозвался приор. - Поправил неловкое слово мое, спасибо тебе.
   - Я?.. - вспыхнув румянцем, спросил Ляссота. - Разве я посмел бы...
   - Оно так и есть, - закончил Кордецкий, - Бог сам знает, что посылает нам, а мы из его рук должны принимать все с благодарностью. Из-за поспешности только вырвалось у меня злое слово. Трудно не жаловаться.
   Говоря это, ксендз вздохнул.
   - Кто дал тебе письма?
   - Одно из них от посланного Радзионтка, другое привез с собою пан Павел.
   - Пан Павел приехал?
   - Только что прибыл, посланный, как говорит, каштеляном.
   - Где же он?
   - Он хотел переодеться; я его провел в келью для приезжающих.
   - Спасибо тебе большое, я сам сейчас пойду к нему.
   Говоря это, он начал распечатывать письма, а ксендз Ляссота тихо поклонился, направился к двери и вышел.
   По лицу приора было видно, что письма принесли новые огорчения, так как лоб его нахмурился, тяжелый вздох вылетел из его груди, а глаза поднялись к небу; затем, как бы опомнившись, он принялся читать снова, потом положил письмо, опустился на колени, недолго, но горячо помолился и поспешно вышел.
   Одно из писем было особенно печально и предвещало Ченстохову тяжелую в будущем судьбу. С самого начала войны боялись паулины за судьбу чудотворного образа, но еще больше испугались они, когда королевские письма, разосланные по всем крепостям и замкам, дошли до них, предписывая готовиться к обороне и извещая, что шведы, соблазняемые богатствами Ченстохова, могут внезапно напасть и на него. Провинциал паулинов ксендз Теофил Брониовский немедленно отправился к королю просить у него какой-либо помощи. Но что мог обещать и сделать в то время Ян-Казимир? Провинциал возвратился с ненадежным обещанием помощи в случае внезапного нападения.
   - Делайте, что можно, - сказал король, - но если вас будут осаждать, я постараюсь послать вам помощь.
   Такой ответ короля прислал провинциал настоятелю, ждавшему от Бога того, чего не могли ему дать люди.
   Только что прибывший в монастырь пан Павел Варшицкий был двоюродным братом Станислава, каштеляна краковского, член семьи, считавшей паулинов своими покровителями и благодетелями. Он был человек уже не молодой, не особенно богатый, с помощью брата попавший в высшее сословие; чувствуя себя обязанным брату, он очень ценил его и боялся, чтобы двоюродный брат не повредил себе и родне своим упорством, оставаясь верным Яну-Казимиру. Немало его мучило и положение страны, и ничего он так не желал, как только успокоения, хотя бы даже под властью шведов, только бы оно позволило ему возвратиться к его стадам, хозяйству и мирной сельской жизни. Это был настоящий сельский хозяин, в полном значении этого слова: он занимался хлебопашеством, скотоводством и пчеловодством; он копал пруды, разводил в них рыбу, строил мельницы и не оставлял без внимания ни одной отрасли хозяйства, которая могла бы поднять доходы и улучшить имение. Война причиняла ему много огорчения, расстроив все его дела, нарушив порядок и разогнав его слуг и крестьян; шведы, а также и польские солдаты, избирали для постоя роскошные помещения, хозяйничали без позволения в амбарах, выпасывали поля, ловили скот, а любимое стадо пана Павла пришлось даже спрятать в лесу, чтобы и до него не добрался неприятель. Ксендз-приор застал пана Павла, лысого, круглого, длинноусого человечка, уже одевавшим кунтуш; слуга держал приготовленный пояс.
   - Ах, прошу извинения, отец приор!
   - Ничего, ничего, я ведь хозяин, и мне можно войти.
   - Простите, ваше высокопреподобие, что застаете меня в таком виде, и позвольте засвидетельствовать вам мое нижайшее почтение.
   Говоря это, пан Павел, хотя и без пояса, бросился навстречу почтенному настоятелю и, кивнув слуге, чтобы тот ушел, сам поспешил подать кресло ксендзу Кордецкому. Дверь закрылась за слугою, и они остались наедине. Но едва пан Павел открыл рот, чтобы говорить, как на пороге после легкого стука появилось новое лицо: это был высокий, статный мужчина во цвете лет и здоровья, с черными волосами и усами, с саблей в черных ножнах у пояса, с шапкой в руке и с плащом на плечах. Он отворил двери с поклоном, как бы спрашивая разрешения войти.
   - Можно? - спросил он, улыбаясь.
   - Пан Христофор! Дорогой гость, просим, просим! - воскликнул приор, подходя к дверям.
   Пан Христофор (это был некто Жегоцкий, добрый приятель ксендза Кордецкого и всего монастыря, а также и близкий сосед) сбросил плащ и с любезным видом подошел, приветствуя сначала хозяина, затем пана Павла. Приятно было смотреть на новоприбывшего: такой у него был спокойный вид, отличавший его от хмурых и насупившихся лиц, которые его окружали. Каково лицо, такова и душа, и под небом, быть может, не было счастливее его человека; вера в Провидение и надежда на Бога так были сильны в нем, что ксендз-приор называл его часто лилией, вспоминая слова псалма о птицах небесных и полевых лилиях, часто повторяемого Жегоцким. Ни одно несчастье доселе не могло омрачить его души, ни одно сомнение не поколебало его веры ни на мгновение. И в тот момент, когда вся страна была терзаема неприятелем, когда он потерял большую часть своего имения, когда будущее представлялось мрачным, он шел с таким ясным и веселым лицом, что ксендз Кордецкий обнял его, указывая пану Павлу:
   - Вот, пане, это Божий человек, - сказал он, целуя новоприбывшего, - посмотрите на него и на нас и рассудите, в ком есть вера.
   - Но, дорогой отец приор, не конфузьте же меня так, - скромно прервал пан Жегоцкий.
   - Справедливая похвала не есть конфуз, дай нам Бог ваше спокойствие и веру. Но... что же там слышно?
   - Чего захотели: старую песню поем; верно будет как-нибудь нам лучше, так как теперь становится все хуже и хуже, а зло вечно продолжаться не может. Другая новость, - добавил пан Христофор, - привез отцу приору гостей.
   - Хвала Богу! Гость в дом, Бог в дом!
   - Да, но во время войны так объедать монастырь Ченстоховский, не знаю, пристало ли, - усмехаясь, добавил пан Жегоцкий, - кто знает, что может случиться, каждый кусок хлеба дорог.
   - Не беспокойтесь, Бог нам поможет; если не хватит хлеба, вороны, носившие хлеб пустыннику, и нам бросят хоть крошку его.
   - Сегодня и я буду отчасти вороном, - сказал смеясь Жегоцкий, - но я принес не хлеб, - немного рыбы и извиняюсь за то, что не особенно хороша.
   - Вы всегда с подарками; да воздаст вам за это Господь. Садитесь. Но какие же это гости? - спросил Кордецкий.
   - Не издалека, отец приор, не издалека: это пан Себастиан Богданский и пан Стефан Яцковский.
   - Соседи гостями не считаются.
   - Я видел, как они подъезжали к воротам, когда проезжал через мост; верно, спешат с новостями, потому их сейчас ходит по свету столько, сколько комаров над болотом.
   - Вот брат пана краковского каштеляна, благодетеля нашей обители, - перебил приор, обратившись к пану Павлу, - он может рассказать нам самые верные новости.
   Пан Павел взглянул, поднял глаза к небу и, как бы не зная, что сказать, минуту помолчал, потом очень тихо проговорил, приблизившись:
   - Его величество король уже в Спиже, в Любовле.
   - Но это, надеюсь, временно, - проговорил приор, - пока не соберет войск и не обдумает, что делать, не покинет же он нас сиротами.
   - О чем тут советоваться и думать, - подхватил, вскидывая плечами, пан Павел, - несчастие полное, общее разорение и гибель! Шведы завладели почти всей Польшей, казаки же бунтуются.
   - Ну а князь Бранденбургский и хан татарский! - воскликнул, не теряя надежды Жегоцкий. - Наконец, есть же и у нас: силы, которых мы еще и не пробовали.
   Пан Павел только снова повел плечами.
   - Татары в степях, князь Бранденбургский думает о себе, а? наши силы! Ба!..
   - Как так! Да ведь это наши союзник и вассал!
   - Признаюсь вам, - добавил Кордецкий, что татарин-друг хуже врага. Избави Бог на него рассчитывать, срам и стыд. Но мы принуждены будем клин клином вышибать, что ж делать! Пусть придут басурманы, если иного ничего нельзя поделать. Ну, а что же слышно о хане?
   - Хан, говорят, как увидел, что в Польше правит Густав, - продолжал пан Павел, - отправился в свои пустыри, говоря, что был союзником короля Яна-Казимира, а так как поляки выбрали себе нового короля, то он будет ждать, когда новый король заключит с ним новые условия.
   - Так обойдемся и без него, - сказал приор. - Баба с возу, лошадям легче! - промолвил он тихонько.
   - Между тем, - сыпал, как из рукава, пан Павел, - все сдается, складывает оружие, присягает и переходит на сторону неприятеля. Пан воевода Тышкевич в замке в Ухаче присягнул шведскому королю; в Варшаве верховодит Радзеновский, а Краков; осажден и скоро сдастся, так как некому будет защищать его.
   - Что вы говорите! - перебил пан Жегоцкий. - До этого не; дойдет: а гетманы, Чарнецкий, шляхта, народное ополчение, войско... нет, мы не дадимся, нет!
   - А мы уже дались! - сказал пан Павел.
   - Ну, так и отберем себя назад, - воскликнул шляхтич, весело махнув рукой.
   Приор холодно слушал, не выдавая себя ни движением лица, ни словом, как вдруг дверь снова отворилась, и вошли обещанные гости: Себастиан Богданский и Стефан Яцковск

Другие авторы
  • Касаткин Иван Михайлович
  • Прутков Козьма Петрович
  • Коллонтай Александра Михайловна
  • Орлов Е. Н.
  • Грин Александр
  • Габриак Черубина Де
  • Вилькина Людмила Николаевна
  • Зейдер Федор Николаевич
  • Толстой Лев Николаевич
  • Мочалов Павел Степанович
  • Другие произведения
  • Андреев Леонид Николаевич - Письмо Л. Н. Андреева в "Северный вестник"
  • Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - В усадьбе помещицы Ярыщевой
  • Измайлов Александр Ефимович - Руслан и Людмила. Поэма в шести песнях. Соч. А. Пушкина
  • Пестель Павел Иванович - Конституция - государственный завет
  • Мельников-Печерский Павел Иванович - Гриша
  • Кудрявцев Петр Николаевич - Кудрявцев П. Н.: биографическая справка
  • Горький Максим - Открытое письмо А. С. Серафимовичу
  • Вельтман Александр Фомич - Не дом, а игрушечка
  • Дроздов Николай Георгиевич - Около полового вопроса
  • Каменский Андрей Васильевич - Джеймс Уатт. Его жизнь и научно-практическая деятельность
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
    Просмотров: 379 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа