Главная » Книги

Ермолова Екатерина Петровна - В свете и дома, Страница 4

Ермолова Екатерина Петровна - В свете и дома


1 2 3 4 5 6 7 8 9

ашей такое дельное замечание, что оба согласились с ней и признали в ней редкий такт. Оленька торжествовала. Так проходили последние дни пребывания молодых людей в деревне.
   Накануне отъезда, к вечеру, часу в восьмом, все трое ушли гулять через сад в поле. У Катерины Дмитриевны был какой-то прескучный господин, по делу, и она сама предложила молодым людям эту прогулку. Они долго ходили у реки, наконец, усталые пришли в беседку. Оленька села, прислонясь к дереву, на край скамьи, Саша подле нее. Неверский продолжал ходить взад и вперед перед ними, уверяя, что он не устал. Всегда веселый, Саша что-то пригорюнился, Оленьке тоже было грустно, да она хотела скрыть это от брата, а особенно от Неверского. С некоторых пор она стала скрывать свое чувство перед ним, верно догадавшись, что оно стало ему известно. Она старалась развеселить брата, разговорить его, но он отвечал нехотя, и разговор не ладился.
   - Полно болтать, Оля, как тебе не надоело, - сказал Саша вдруг, перебивая сестру: - мне что-то очень скучно, спой мне что-нибудь, я послушаю.
   Оленьке не хотелось петь при Неверском в саду, почти глаз на глаз с ним. Ей казалось это неловким. Но Саша приставал; она должна была поневоле согласиться и, не задумываясь долго, спела первую песню, которая ей припомнилась. Песня была русская, заунывная и шла к ее голосу. У Оленьки был звучный голос, к которому более шли напевы грустные, чем веселые; переливаясь с ноты на ноту тихим legato, он был особенно мягок и хорош. Она глядела вперед на пропадающую вдали реку, и пела, и думала, и песня ее неслась далеко в чистом, тихом воздухе, и мысли неслись также далеко в эту минуту, как бы ища впереди ответ на этот вопрос, который так часто задаешь себе нечаянно: "Что-то будет со мной?"
   Неверский, слушая ее, вспомнил, что может быть в последний раз ему приходится слышать ее пенье, он понял, что в Москве они не могут видеться так часто; что-то сказало ему в эту минуту, что, прощаясь с Грачевыми, он должен проститься навсегда и со всеми ощущениями, которые родились у него на сердце в это лето в деревне. Ему стало жаль их, ему не хотелось оторваться от тихого влияния, которое производило на него присутствие Оленьки. Ему пришло на ум попросить ее, чтоб она его не совсем забыла, чтоб она не отказала ему в дружбе и участии после, когда они будут встречаться реже. Он подошел было к ней, желая говорить, но в это время она кончила, и Саша заговорил с ней.
   - Ты стала лучше петь с некоторых пор, - сказал он сестре, - тебе надо будет взять учителя пения нынешнюю зиму.
   - Еще Бог знает, что будет зимой! - невольно вырвалось у Оленьки. - К чему загадывать наперед?
   - Что будет? Известно, что будет: ты будешь ездить в свет, будешь танцевать на балах, будешь веселиться.
   Все это он проговорил скоро, по мере того как возвращалась его обычная веселость, и нимало не замечая, что на сестру и на Неверского слова его действуют неприятно. Ей не хотелось в эту минуту думать об удовольствиях, которые ожидали ее в свете; ее мысли были ближе: она думала о предстоявшей разлуке, о скучных осенних днях, о длинных вечерах без Неверского и брата, думала про свою любовь. А Неверскому этот намек на выезд ее в свет внушил тысячу скучных размышлений. Он ушел потихоньку из беседки и не приходил даже к ужину. Этот последний вечер прошел для всех невесело, особенно для Неверского. Мысль о предстоящей перемене тяготила его; вместо тихой деревенской жизни в Грачеве, близь Оленьки, его ожидал в Москве труд, часто неблагодарный; ему приходилось работать для существования, в ожидании какого-нибудь места, которое бы доставило ему более серьезное занятие, сопряженное, впрочем, с еще большим трудом. Картина будущности незавидная представлялась молодому человеку в этот тихий вечер, между тем как в ушах его звучал еще голос Оленьки, и чувство к ней просыпалось с новой силой в сердце. Он долго перебирал все предстоявшие ему трудности жизни, стараясь вглядеться в свое положение и встретить его с твердостью мужчины.
   "Если бы у меня были родные, кто-нибудь, мать, сестры, мне бы легче было", - думал он, соображая, сколько лет, может быть, ему придется бороться с жизнью прежде, чем он достигнет своей цели. Сердце его наболело от этих неприятных мыслей, оно просило утешения в эту минуту. Тихими шагами проходил он около дома, как вдруг у самой террасы его остановил голос женщины, которая что-то читала. Он вслушался и узнал голос Оленьки: в спальне у матери она читала ей на ночь вслух Евангелие. Окно было отворено, с террасы можно было расслышать каждое слово. Следуя невольному увлечению, Неверский сел на последнюю ступеньку террасы и, притаив дыхание, слушал.
   Оленька кончила читать; кто-то затворил окно, и несколько минут спустя Неверский пошел потихоньку через сад и, слегка проводя рукой по глазам, он утирал навернувшиеся, слезы. На сердце у него стало тихо. Оно нашло то утешение, которого просило...
  

Глава XIV.

Одна в деревне.

    
   С отъездом молодых людей Грачево очень опустело. Правда, порядок дневной не изменился, но стало гораздо скучнее, и внутри дома сделалось почти так же пасмурно, как становилось на дворе с быстро наступавшей осенью. Катерина Дмитриевна ревностнее прежнего принялась за дела и реже приходила сидеть в гостиную. Немец и гувернантка, с общего согласия, предложили ей прибавить детям лишний послеобеденный класс, на что она изъявила свое согласие, и реже слышался в доме детский смех и шум веселых игр. Но скучнее всех было Оленьке, особенно вначале. Ей не с кем было поговорить, ей казалось пусто в доме, где недавно было так весело, пусто даже в милом любимом ею саду. Скоро сделалось холоднее, листья на деревьях стали желтеть и шуршать на дорожках под ногами. Но еще хуже сделалось в деревне, когда пошли дожди, и ветер завыл в трубах, качая что есть силы длинные, голые ветви дерев; детей дочти не выпускали из дома: вставляли двойные рамы; скука в первый раз прокралась в сердце девушки. Несколько вечеров сряду она засыпала за своей работой, сидя вдвоем с матерью в гостиной.
   Но Оленька вскоре нашла себе занятие. В Грачеве была очень хорошая библиотека покойного Павла Александровича, которая содержала в себе много исторических книг и мемуаров. Из них Оленьке давали читать почти все. Кроме того у нее были английские книги, которые ей оставила княгиня Горбатова. Все это читала она в осенние дни, а по вечерам, когда усталые глаза отказывались от книги и пялец, она садилась за фортепьяно, и по всему грачевскому дому раздавался ее звонкий голос. Катерина Дмитриевна, сидя за какими-нибудь счетами или читая одна в гостиной, прислушивалась к ее пению.
   Так, час за часом, день за днем, проходило потихоньку в деревне время. Что ж делалось с любовью Оленьки? И в осенние холодные дни, как в ясные летние, она много мечтала о Неверском и думала, что нельзя больше любить, чем она любила его. Если она и ошибалась, то искренне веря себе и обманывая себя добросовестно.
   Настал ноябрь месяц, зима установилась, стали собираться в Москву. Оленька прощалась с деревней, где оставляла столько воспоминаний; правда, ей также хотелось и в Москву, где ждало ее веселье, ждал свет, которого она немножко боялась, но который все же манил ее воображение; там были и Саша и Неверский, а здесь, в деревне, что же она оставляла? - Скуку, свои мысли и книги. Она знала, что в городе на это мало ей будет времени, а она ко всему этому так привыкла, что грустно простилась с милой, скучной деревней.
   В Москве Саша очень обрадовался всем своим и особенно Оленьке. Он привык к семейной жизни, привык к обществу сестры и один часто скучал. Целый вечер брат с сестрой не могли наговориться и просидели вдвоем долго за полночь, когда весь дом, усталый с дороги, спал крепким сном. Долго Оленька не решалась спросить о Неверском. Она все выжидала, не заговорить ли о нем брат; но видя, наконец, что ему и в голову не приходит то, что ей так хочется узнать, она решилась начать сама:
   - А что Саша, жив Григорий Николаевич или умер? Ты ничего не говоришь о нем, - проговорила она с видом совершенного равнодушия, хотя голос ее дрожал немного, произнося его имя.
   - Бог его знает! Совсем пропал. Ничего о нем не знаю, - отвечал Саша, бросая докуренную папиросу в камин.
   - Как? Давно? И ты не спросишь даже о нем? Не хочешь знать, на том ли он свете или еще на этом? Как тебе не стыдно, Саша! - живо проговорила Оленька, не умея скрыть свою досаду и негодование.
   - Ну, полно горячиться! Что ты за защитница угнетенной невинности? Полно! - отвечал он, смеясь и закуривая новую папироску: - Если б Неверский погиб во цвете лет, я бы верно это знал и не стал бы шутить этим, потому что смерть его огорчила бы меня. Но, признаться, в последнее время я почти вовсе потерял его из виду. Теперь уже начались кое-какие балы; утром я занят в университете, днем езжу туда-сюда, и день прошел. А он вот уже недели три ко мне не заходил, должно быть занят своей диссертацией. Он мне говорил, что она подвигается.
   - Ты, верно, ни разу не был у него с приезда из Грачева. Оттого и он к тебе не ходить. За что он будет тебе кланяться? - сказала Оленька.
   - Нет, я был раза два или даже три, - отвечал молодой человек, - да он живет ужасно далеко. Он прежде ходил ко мне часто, в неделю раза два три зайдет, а потом вдруг перестал. Неверский странный человек, Оля. Я его лучше знаю, чем ты. С некоторых пор он стал бояться общества, то есть общества порядочных людей. Случалось, встретит у меня кого-нибудь из наших знакомых и сейчас же уйдет. Я думаю, что он оттого и перестал ко мне ходить, что у меня бывает всегда кто-нибудь.
   - Я думаю, - отвечала Оленька, глядя на огонь и припоминая лицо Неверского.
   - Он скоро кончит свою диссертацию и хочет защищать ее не позже весны.
   - Право? Он говорил тебе это?
   - Да, говорил.
   - Ну, а потом, что же он будет делать?
   - Право не знаю. Служить, я думаю. Что ж ему делать? Надо чем-нибудь жить! У него ничего нет. Мне бы хотелось доставить ему выгодное место, попросить кого-нибудь похлопотать о нем. Надо маменьке сказать. Она будет рада сделать доброе дело, - продолжал Саша, вдумываясь в положение бедного приятеля.
   - Нельзя этого сделать, нельзя ничего для него сделать, - живо отвечала Оленька: - Григорий Николаевич горд и не захочет ничьей протекций. Оставь его, он сам себе найдет дорогу.
   - Трудно, Оля, трудно на одного себя только и надеяться. Я люблю Неверского, а скажу правду: не у места его гордость. Ему бы с радостью помогли и сделали бы это деликатно, а что он один сделает?
   - Это мы увидит, - отвечала она довольно резко.
   За тем разговор их прекратился. Ни ей, ни ему не хотелось продолжать его. Они скоро разошлись, каждый про себя думая о Неверском, и каждый по-своему.
  

Глава XV.

Совсем уж не та.

    
   Прошло два или три месяца. Оленька выезжала в свет и в свете ее знали; предсказания Саши, мечты ее матери, все сбылось: она веселилась и считалась по справедливости одной из московских красавиц. Ею многие любовались, ей завидовали немало, за ней ухаживали, были даже влюблены в нее; но она ни на кого не обращала внимания, втихомолку изредка вспоминала Неверского и воображала, что любит его по-прежнему, а между тем она очень переменилась; свет и на нее наложил руку.
   Слухом земля полнится. И до Неверского доходили слухи о светских весельях, о светских красавицах, об успехах Оленьки. Он раза два заходил к Саше после приезда его родных; но ему не пришлось встретиться с ней все это долгое время.
   На праздниках он был раз у Катерины Дмитриевны и сидел довольно долго, но, как нарочно, Оленьки не было дома. Она с утра уехала к Кити Белопольской; они в свете подружились между собой. Неверскому хотелось бы увидеть Оленьку, посмотреть какая она стала теперь, и ей тоже иногда очень хотелось увидаться и поговорить с ним, хотя он понимал, а она не понимала еще, как далеко жизнь, столкнувшая их случайно в это лето, разводила их теперь. Оленька только еще приучалась к свету, не понимая значения предстоявшей ей жизни, между тем как бедный Неверский боролся со всеми трудностями своего положения. Его занятия постоянно серьезные, его жизнь постоянно требующая работы мысли, старили молодого человека; чувства и воображение его в это время оживлялись только редкими вспышками, и всегда рассудок поневоле должен был брать верх над воображением. Мимолетная мечта этого лета казалась ему сном, но он по-прежнему принимал участие в Оленьке, и будущность хорошенькой девушки подчас сильно занимала его; нельзя сказать, что время, проведенное в ее обществе, не оставило на этом человеке никакого следа. Своей красотой, своим добрым, открытым всему хорошему сердцем, молодая девушка произвела на него глубокое впечатление. Сердце его стало теплее с этих пор и способнее понимать прекрасное и доброе в людях. Между тем как невольное влияние девушки пробралось незаметно в сердце Неверского, он тоже много сделал для ее ума своими разговорами с ней. С тех пор как они сошлись и разошлись, она как будто сделалась умнее и серьезнее прежнего, он лучше и добрее. Так не напрасно узнали они друг друга, да и вообще люди сходятся и расходятся не напрасно и не случайно.
   Брат Оленьки немного изменил университету и своим занятиям среди зимних увеселений. Потому-то и с Неверским они редко видались. Они жили каждый по-своему, каждый в своем кругу и потому отвыкли друг от друга.
   Несмотря на это, однако, когда Неверский дописал свою диссертацию, и как всякий человек при окончании трудного дела, которое должно иметь влияние на его судьбу, захотел с кем-нибудь поделиться своей радостью, он тотчас подумал о Саше, об Озерских, и пошел к ним. Он не мог забыть, что был некоторое время свой человек в их семье, и уверен был, что у них найдет то искреннее участие, которого искал в эту минуту.
   Он застал Сашу в хлопотах, которые ему, бедному и ученому человеку, после трудных занятий, показались очень пустыми и мелочными. А эти хлопоты занимали его приятеля уже более двух недель, отрывая его от лекций. Подходила масленица и на третий день масленицы был назначен большой маскарад у Софьи Ивановны Белопольской. Она жила очень открыто этот год, вывозя дочь, которая уже третью зиму показывалась в свете. Многие говорили даже, что Софья Ивановна живет сверх состояния, чтоб этим блеском привлечь женихов и ловко пристроить свою Кити, пока не подрастут ее другие дочери. Под конец зимы ей вздумалось устроить что-нибудь особенное, и Саша предложил bal costumИ. Мысль эта понравилась и, принятая охотно обществом, стала развиваться разнообразно. Все готовили костюмы к балу, и Саша, который затеял всю эту суматоху, выдумал себе по этому случаю новую заботу, подговорив целую компанию составить сюрпризом кадриль для маскарада. Разумеется, Оленька была в этой кадрили, и целые две недели выбирали костюмы всех веков, пока не остановились на блестящей идее Саши. Он выдумал что-то необыкновенное, и все были в восхищении от его выдумки, которую, разумеется, скрывали до времени.
   В этих-то деловых хлопотах застал Сашу Неверский, когда он пришел к нему со своей диссертацией. Надо, однако, отдать справедливость Озерскому; он обрадовался приятелю, поговорил с ним об его деле с участием, несмотря на весь беспорядок, в который светские удовольствия привели его собственные мысли. Он расспрашивал о диссертаций, сделал несколько дельных замечаний насчет ее задачи, и просил прочитать ее на свободе. Неверский со своей стороны сделал ему несколько вопросов о предстоявшем бале.
   - О! Это будет просто великолепно, если только удастся, - отвечал Саша, оживляясь по мере того, как входил в свой предмет, - это моя мысль, моя выдумка. Мне, признаюсь, надоели балы: вечно одно и то же, сам знаешь.
   - Знать не знаю, но верю тебе на слово, - перебил его Неверский.
   - Они ужасно надоедают под конец зимы, - продолжал Озерский: - ведь это только одну Ольгу могут они забавлять постоянно; ей лишь бы гремела музыка, да было с кем танцевать - все весело. Пляшет себе целую ночь, а потом встанет в двенадцать часов, спросишь ее: "Ну что, весело было?" - "Разумеется, весело! До пяти часов танцевали мазурку".
   - Неужели она так любит танцы? Так полюбила балы?
   - Конечно, полюбила, что ж ты хочешь? Ей девятнадцать лет, и она первую зиму выезжает в свет. Но я совсем другое дело. Ты понимаешь, что мне эти балы порядочно надоели.
   - Конечно, ты человек положительный, солидный.
   - Полно смеяться, Неверский, право, я терпеть не могу однообразия.
   - Этому я верю, это и в твоем характере.
   - Да перестань подсмеиваться надо мной, слушай меня лучше. Вот я придумал и подговорил Белопольскую дать bal costumИ на масленице. Тут, по крайней мере, хоть есть где разыграться воображению. Мало ли исторических костюмов? Один другого лучше и страннее. У каждого свой характер и смысл. Мы устраиваем кадриль фамильных портретов.
   - Как же это? - спросил Неверский с любопытством. Его поразила оригинальность этой выдумки.
   - А вот как, - отвечал Саша: - целая кадриль, то есть восемь человек нас, мы будем составлять коллекцию и, как прилично портретам, будем чинно сидеть в рамках, разумеется золотых, в маленькой гостиной со старинной мебелью, подле танцевальной залы у Белопольских.
   - Да как же это будет? Я право не понимаю.
   - А вот поймешь сейчас. В этой гостиной есть стена, ничем не занятая, около нее устроят сцену; тут будут сделаны очень низко в один ряд золотые рамы, и в них-то помещены будут портреты. У княгини Горбатовой, в Воздвиженском, в кабинете князя, висят фамильные их портреты; я высмотрел там костюмы и как сейчас вижу. Между нами есть прекурьезные старинные портреты, кто с розаном, кто с веером, а мужчины все в лентах и звездах времен Елизаветы и Екатерины, просто прелесть! Среди бала отворятся двери в эту гостиную и, когда почтенная публика наглядится на портреты, заиграют менуэт и предки, Бог весть чьи, выступят из своих рам и пойдут танцевать важно, чинно, каждый с своим pendant попарно. Хороша моя мысль?
   - Очень хороша! Надо тебе честь отдать.
   - Я потому выбрал старинные костюмы, что, как ты знаешь, я люблю все старинное, мне фижмы, пудра, мушки нравятся. Как Оленька будет хороша! Я для нее выбрал один прехорошенький портрет, который я видел у моей бабушки - и, кстати, для нас, точно фамильный - это портрет моей прабабушки, не родной, а сестры моего прадеда по матери. Она в свое время была красавица, и ее портрет писали в виде картины. Это прехорошенький портрет. Она представлена в шляпке, в пудре и цветах, в роде bergХre Pompadour. Сзади нее стоить амур в каком-то голубом костюме, с крылышками и тоже напудренный. Он натягивает лук и направляет стрелу прямо ей в сердце. Это очень мило и очень глупо. Амур будет сын Белопольской, хорошенький мальчик, который с колчаном и стрелами протанцует с Ольгой менуэт. Этот портрет будете висеть в середине. Что скажешь? Хорошо?
   - Верно, будет хорошо, - отвечал Неверский, и подумал: "Пойдет ли пудра к Оленьке?" Он старался представить себе ее лицо в наряде какой-нибудь ее бабушки или прабабушки. И как будто нарочно, в ответ на его мысль в эту минуту вдруг вошла в комнату Оленька в полном костюме, в парике и с черной бархатной мушкой на слегка нарумяненной щеке, вошла в дверь и, увидев его, остановилась в нерешимости, идти или нет вперед, повертывая в руках букет кисейных роз с бархатными листьями. Она была очень хороша, несмотря на румяна и фижмы, несмотря на этот странный наряд, который скрывал под париком ее черные волосы.
   - Браво, Ольга, вот кстати пришла, когда мы только что о тебе говорили, - закричал Саша, увидав ее: - так твой костюм уже готов? И как хорош, и как идете к тебе, - прибавил он, разглядывая ее ближе, - не правда ли, Неверский? Да подойди же ближе, Оля: это Неверский, наш грачевский гость. Разве ты его не узнала?
   И с этими словами он взял ее за руку и подвел к нему.
   - Узнала, конечно, - отвечала Оленька; - но вы Григорий Николаевич, узнаете ли меня теперь в платье моей прабабушки? - спросила она смеясь.
   - Странно мне вас видеть так в первый раз после деревни, - сказал Неверский.
   - В этом костюме? - спросила она: - Правда, точно должно быть смешно.
   Неверский подумал, что даже и так она была хороша, хотя ему не нравилось все поддельное в ее наряде, эти румяна, эти искусственные цветы и напудренный парик с шиньоном.
   Оленька постояла немного так, поговорила с ним и братом, потом ушла, переоделась, смыла с лица румяна и пришла назад. Они долго разговаривали вместе все трое. Оленьке Неверский показался совсем другим человеком теперь; она посмотрела на него не теми уже глазами, как прежде: он показался ей неловок и даже немного смешон. Теперь, когда она прислушалась к разговору в обществе, ей показались странными его слова. "Зачем он делает такие фразы? - подумала она. - Он говорить умно, но как тяжело и скучно его слушать!" И она старалась понять, чем он ей нравился?
   Он тоже нашел в ней большую перемену, больше, чем ожидал найти. Ее суждения были вернее и яснее прежнего; она стала понимать многое по-своему; видно было, что с тех пор, как они расстались, она читала много с пользой и привыкла отдавать себе отчет в том, что думала. Манеры ее тоже переменились, в ней не было прежней детской живости, она научилась сдерживать себя; но свет не отнял у нее природной простоты. Хотя и робкая по характеру, она никогда не терялась так, чтоб выдумывать и приискивать выражения. Оттого-то слова ее были так же просто хороши, как и ее мысли. "Свет изменил ее и еще может быть изменит больше со временем, но не испортил и не испортит никогда", - подумал Неверский. Говоря с ней, он чувствовал какую-то робость, которой она прежде никогда ему не внушала; он понимал больше прежнего расстояние, положенное между ними светом, он догадывался, что он теперь странное и может быть неловкое лицо в ее глазах. Он ушел, недовольный этой встречей, собой, всеми своими словами.
   По уходе Неверского, Оленька долго сидела молча, думая о нем, о себе, и спрашивая себя, любит ли она его, любила ли? И ей казалось, что все это она видела во сне, когда-то, давно уже. Так далеко разошлись они в эти три, четыре месяца. Она почти понимала это, но ей жаль было проститься со своей первой мечтой...
  

Часть вторая.

Глава I.

Семейные неприятности и заботы.

    
   О поездке князя Юрия Андреевича за границу сначала много толковали и в Петербурге и в Москве, делая разные предположения насчет причины, побудившей его уехать. Много выдумывалось и говорилось вздора по этому случаю. Но мало по малу все эти рассказы и сплетни затихли. Только две-три матушки, у которых еще дочки были не замужем, изредка вспоминали о нем и, вычисляя все его богатство, делали разные планы на случай его возвращения.
   Потом вдруг, через год после его отъезда, опять прошел о нем слух: говорили, что он женится.
   - На ком же? Где и как? И когда будет свадьба? - спрашивали испуганные маменьки незамужних дочек.
   - В Италии, в Венеции, на примадонне Итальянской оперы, и притом скоро.
   Сплетни разрослись и умножились: уверяли, что он прожил огромные суммы денег, что он купил великолепную виллу где-то подле Венеции, на берегу моря, что он переменяет закон и, что всего хуже, женится, непременно женится на этой певице.
   Все эти слухи имели некоторое основание. Князь точно был влюблен и способен был в это время делать глупости.
   Он поехал за границу от нечего делать, от скуки прокатился по всей Европе. Зажился в Париже и вдруг, среди самого разгара веселья в этом городе, уехал в Швейцарию. Он прошелся по всем горам ее, удивляя проводников своей смелостью и неутомимостью, и очутился в Италии. Здесь он остановился и прожил более года; в этой классической земле, полной воспоминаний славы и искусства, ему было хорошо; far niente под небом Италии среди развалин дворцов, среди статуй и картин - чудесная жизнь. Эта жизнь полюбилась князю, особенно когда любовь украсила ее и сделала полнее.
   Петербургские и московские маменьки не без причины беспокоились. Итальянки точно опасные женщины, а особенно певицы. Венецианская примадонна совсем свела с ума молодого человека своей красотой, своим чудесным голосом, своим искусством. И все это было в Венеции, где самый воздух пропитан поэзией, где каждый шаг - воспоминание и где хочется остановить какую-нибудь прекрасную светлую минуту в своей жизни, чтоб после вспоминать о ней, вспоминая о Венеции, о ее мраморных дворцах, купающих ступени свои в воде каналов.
   Князь влюбился искренно, глубоко, влюбился в первый раз. Он думал, что с этой любовью он сделается другим человеком, способным на все хорошее, и с ослеплением отдался своей страсти. Его обманывали, и он долго не понимал этого; богатый и щедрый, не щадя золота он бросал деньги, пренебрегая ими и не замечая, что только и ценились деньги, а не любовь его. Княгиню удивляла его расточительность; пока дело касалось только денег, она считала недостойным себя и своего сына делать ему замечания, она пересылала ему одну значительную сумму за другой. Но когда до нее дошли слухи о его страсти, о возможности женитьбы на итальянской актрисе, встревоженная не на шутку, она решилась писать к нему. Ответа на это письмо не было; прошел месяц, другой, княгиня не знала, что ей подумать, как вдруг она увидела в газетах, что сын ее воротился в Петербург до окончания отсрочки паспорта. Через несколько дней он был уже в Воздвиженском. Он очень переменился, похудел; сказал, что был долго болен и оттого не ехал и не мог писать. Но о своей любви, о женитьбе, он не говорил и избегал всяких намеков на это. Казалось, ему было неприятно и само воспоминание. Княгиня не напрашивалась на его признание, и так дело это осталось тайной между ними. Только, следя за сыном, она замечала, что он грустен и больше прежнего недоволен жизнью. Видно было, что он обманулся горько в том, на что надеялся, и что этот обман бросил тень недоверчивости на его характер. Он стал скрытен и с этих пор даже матери своей не стал поверять своих чувств.
   В то время, как любовь удерживала князя Горбатова в Италии, то же чувство отрывало Сашу Озерского от родной семьи, от занятий и общества. Он вышел из университета, но, окончив курс, не поступил на службу; напрасны были все убеждения матери, сестры: занятый одной любовью, он все забыл. Он был влюблен по уши, делал тысячу глупостей и тратил золотое время попусту, с той же пустой и напрасной расточительностью, с которой бросают деньги богатые молодые купчики, когда по смерти тятеньки они вдруг заживают по-барски. Первая любовь мужчины всегда вырывает его из родного дома, отдаляя от родных; это первая попытка на волю, на простор. Напрасно Катерина Дмитриевна рассчитывала на своего сына, как на поддержку своих сил, надеялась в нем найти для себя опору. До тех пор, когда это будет возможно, много воды утечет, а покуда ему самому надо пожить на воле, расправив молодые крылья. Он оставил родное гнездо. Он редко бывает дома, ему скучно с сестрой, любовь отдалила его от нее. Он оставил даже круг знакомых своей матери; в свете говорят, что "в нем не будет проку" и жалеют Катерину Дмитриевну. Увещания ее, смешанные с упреками за его безрассудное чувство, только ведут к неприятным сценам между матерью и сыном и вовсе не поправляют дела. Видя это, Оленька вступается иногда, чтоб уладить дело и уговорить, обоих, но это ведет только к другим неприятностям между нею и матерью за брата, и между нею и братом за мать.
   Характер Оленьки переменился теперь, она сделалась серьезнее прежнего, реже бывает весела; балов она уже не любит, как любила прежде; дома у нее много грустного; с братом они разошлись. Она почти всегда одна и часто грустит и даже скучает. Она давно забыла свою любовь, но вовсе не забыла Неверского, хотя мало видела его и смотрела на него уже другими глазами. Она знает, что он хороший человек и скорее чем кому-нибудь другому при случае ему доверится.
   Проходит другая зима ее в свете, и на лето она опять в Грачеве, куда никак и не заманишь Сашу.
   Неверский в это время успел устроить свои дела, и жизнь его уладилась лучше, чем он мог ожидать. Забывая несбыточную мечту свою о любви к Оленьке, он отдался серьезному занятию; не щадя сил он занялся наукой и приобрел некоторую известность в кругу ученых. Через год после того, как его диссертация в первый раз заставила говорить о нем, он получил выгодное и хорошее место в Одессе. Перед отъездом, прощаясь с Москвой, он вспомнил об Озерских, отыскал Сашу в городе, где он жил, несмотря на летнюю жару, и уговорил его съездить вместе на два дня в Грачево. Ему хотелось проститься с Катериной Дмитриевной, в последний раз взглянуть на эту деревню, где он оставил столько воспоминаний, и видеть Оленьку.
   Неожиданному приезду молодых людей в Грачеве обрадовались. Неверскому были рады, его давно уже не видали, его расспрашивали с участием о его месте и жалели, что он едет так далеко; ему было сказано в душе искреннее спасибо и за то, что с ним приехал Саша, на этот раз такой же, как бывал прежде, веселый, добрый. Опять он шутил с сестрой, и Катерина Дмитриевна смеялась его рассказам. Все было по-прежнему в Грачеве, только Оленька говорила с Неверским свободнее. Их мысли ближе сходились теперь и не разногласили во всем, как тогда. Они разговаривали о многом, понимая друг друга.
   На другой день по приезде Саша ушел на охоту; сестра с утра подговаривала его к тому, рассказывая, что показались вальдшнепы в их роще. Оленька выбрала время, когда дети учились, а ее мать гуляла, и пришла в бильярдную, ожидая встретить там Неверского. Он удивился немного, когда она подошла к Нему, и положил на бильярд газету, которую просматривал.
   - Вы ищете вашего брата? - спросил он. - Его нет здесь.
   - Я это знаю и оттого именно и пришла сюда, - отвечала она, садясь подле Неверского: - Мне хочется поговорить с вами, Григорий Николаевич! Я давно придумывала, где бы мне увидеть вас, чтоб посоветоваться с вами.
   - Что такое вы хотите говорить? - спросил он, удивляясь этому желанию и серьезному выражению ее лица и голоса.
   - Мне хочется вам рассказать все про Сашу, вы, я знаю, его, любите, вам можно все поверить.
   - Что же это такое может быть? - сказал Неверский.
   - Разве вы не знаете ничего? - в свою очередь спросила Оленька. - Да, правда, где ж вам было узнать! Он так переменился, и я думаю, думаю и ничего не придумаю, как бы ему помочь.
   - Да в чем, скажите, пожалуйста, - спросил Неверский, - вы находите эту перемену? Я, правда, редко видал его в последнее время, но, сколько я могу судить, мне кажется, что он все тот же добрый, умный, веселый, ленивый, какой был прежде.
   - Добрый, умный, ленивый, - повторила Оленька, - даже очень ленивый, все это правда; веселый не всегда, по крайней мери, редко с нами. Вы, может быть, не знаете, что для нас видеть Сашу стало редкостью? - спросила она, глядя на Неверского.
   - Я знал, что он живет в городе, зачем? Не знаю. Но неужели он не ездит сюда в деревню? Здесь так хорошо теперь!
   - Насилу можно его заманить иногда на день, и то надо знать, чего это мне стоит всякий раз. Пишу к нему письмо за письмом, прошу его, упрашиваю. Потом я же его извиняю перед маменькой, хотя сама вижу, что он виноват; но нельзя же иногда и не вступиться за него. А он все-таки не идет сюда и мне часто приходится выдумывать что-нибудь, чтоб извинить его. Я лгу, чтоб не вышло неприятностей в семействе, - прибавила она с досадой.
   - Но что же, наконец, причиной всему этому? - спросил Неверский с непритворным участием. Его поразило выражение печали на ее лице.
   - Как, вы и этого не знаете? Неужели вы вовсе ничего не слыхали и не знаете даже, что Саша, к несчастью, уже целый год влюблен.
   Она проговорила эти слова с такою живостью, что Неверский невольно поднял на нее глаза с удивлением.
   - Кажется, я слышал что-то такое в этом роде давно, - проговорил он, вспоминая слышанное, - но разве это такое большое несчастье? Что за беда, что он влюблен?
   - Большая беда для него, и для нас; Саша забыл своих, не думает ни о себе, ни о родных, тратит время, деньги по-пустому, не служит, ничего не делает. И если б еще его любили, но над ним смеется кокетка, она его не любит, она только ссорит его с матерью, отдаляет его от истинных друзей, мучит целое семейство. Вот какая это беда, вот какая это любовь!
   Он опять посмотрел на нее: она сидела с разгоравшимися щеками и говорила о любви с досадой и горечью. Но она говорила правду, говорила с чувством, и была хороша в своем негодовании.
   - Вы помните, как мы всегда были дружны с братом, - продолжала она, - теперь Саша никогда почти не говорит со мной откровенно, он удаляется от меня. И когда я сама начну говорить, уговариваю его, он меня не слушает, смеется надо мной или отвечает на мои слова, что я не могу его понять, что я ничего не понимаю. - Она высказала все это вдруг и остановилась только, чтоб вздохнуть. На глазах ее навертывались слезы. - Ах, если б вы знали, как все переменилось у нас в доме в этот последний год! Ни у кого из нас нет покоя, и всем, поверьте, и Саше тоже, грустно. И все это из-за чего?
   - Из-за того, что он влюбился некстати, - отвечал Неверский; - жаль мне вас, жаль, конечно, что от этого выходят неприятности в семействе. Но, впрочем, брата вашего не за что бранить, его нельзя осудить, как нельзя и уговорить. Что же делать? Молодость. Эта любовь пройдет со временем, Ольга Павловна, ведь все проходит на этом свете.
   Она взглянула на него, вспомнив прошлое, но тотчас же отвернулась.
   - Пройдет, я знаю, - сказала она, но может быть тогда ему начинать жить будет трудней, тогда будет поздно. Знаете ли вы, что он отказался эту зиму от двух превыгодных мест на службе; одно ему доставляли родные, другое предлагала княгиня Горбатова, и он решительно не захотел, потому что надо было ехать из Москвы. Они рассердились за отказ; конечно, это с его стороны неучтиво было. Вы понимаете, как это огорчило маменьку.
   Неверский покачал головой.
   - Жаль, очень жаль мне вас всех и хочется побранить Сашу, а, по правде сказать, не за что: чем он виноват?
   - И я не браню его, но мне грустно; мне жаль его и маменьку, - сказала Оленька, и в голосе ее слышались сдержанные слезы. - Поговорите с ним, Григорий Николаевич, я знаю, что вы его любите, я давно думала о вас. Постороннего человека он скорее послушает, чем нас, а вы с ним старые приятели; мне кажется, что он вам скорее другого доверится. Поговорите с ним, уговорите его перемениться. Вы сделаете доброе дело, я надеюсь на вас, - прибавила она с жаром.
   - Ольга Павловна, - отвечал он, - я буду говорить, только вряд ли будет польза от моих слов, я не надеюсь.
   Следствием этого разговора был, конечно, другой - разговор Неверского с Сашей. Почти всю ночь проговорили молодые люди. Неверский старался выведать все обстоятельно, чтоб лучше сообразить положение своего приятеля; Саша - нехотя сначала, а потом и охотно высказал ему многое. Но как только Неверский стал уговаривать его, все красноречие его оказалось бесполезным и не послужило ни к чему. Он говорил умно и дельно, но какому влюбленному можно втолковать дело? На другой день утром Неверский встретил Оленьку одну опять.
   - Мое ожидание сбылось, Ольга Павловна, - сказал Неверский, - я говорил с вашим братом, и, разумеется, толку не вышло из нашего разговора. Надо вам всем вооружиться терпением; когда это пройдет, он сам увидит, что ошибался, и верно примется за дело, не станет тратить жизнь свою и состоянье попусту. Потерпите, он молодь, и много времени впереди.
   - Потерпите, легко сказать, а каково терпеть? - сказала Оленька: - Когда это пройдет? Бог знает; а покуда ни у него, ни у нас не будет покоя, не будет тишины в доме, и он старший, он, который бы мог быть подпорой семье, он приносит в свою семью только одно горе? Мне больно это говорить даже вам, хотя я знаю, что вы его любите и не осудите.
   - Послушайте меня, Ольга Павловна, не принимайте все это так горячо к сердцу, - сказал Неверский, улыбаясь слегка, хотя и жаль ему было смотреть на ее озабоченное грустное лицо. - Право, это не так уж важно, как вы думаете; он потеряет год, другой; это жаль, конечно, но у него много впереди. Всякий молодой человек в его лета может ошибаться, это должно быть, это даже нужно иногда. Нельзя же ему всегда оставаться по-прежнему дома с вами. Мужчине надо больше свободы. Что за беда, если он ошибется раза два-три: вперед наука, это ему послужить в пользу, поверьте мне. Не огорчайтесь напрасно, смотрите на его ошибки хладнокровнее и спокойнее, право лучше.
   Но и тут разумные доводы положительного человека не послужили в пользу, и в другой раз в течение двадцати четырех часов ему пришлось испытать бессилие здравого смысла, когда он сталкивается с молодой неопытностью и незнанием жизни и хочет силой убеждения успокоить взволнованное чувство: Оленька не верила, чтоб самое дурное могло быть иногда полезно в жизни.
   Итак, Неверский уехал ни с чем, прощаясь грустно с Грачевым и раздумывая в голове своей, что выйдет из всего этого и когда семейное спокойствие по-прежнему воцарится в этом доме между родными, любящими друг друга людьми.
   Он уехал в Одессу; он принялся за службу с усердием, и жизнь его потекла спокойно, хорошо, удачно, хотя он был один на свете. А Саша почти все лето не принимался за службу. Он не был счастлив, и ему, как князю Горбатову, эта любовь принесла мало радости, и для него она кончилась обманом; у матери его скоплялись новые заботы; дела Катерины Дмитриевны шли довольно дурно. Меньшие дети подрастали, надо было заняться их воспитанием; а между тем Оленьке минуло двадцать лет, и будущность ее не была устроена.
   - Если я умру, - часто думала Катерина Дмитриевна, - на кого я их оставлю? Саша молод, и что за опора молодой человек?
   И все надежды матери, все мысли ее слились в одно желание, в одну мечту: пристроить при жизни своей Оленьку. "Она молода, но уже не ребенок, - думала она, - конечно, она не богатая невеста, но зато она хороша собой и может нравиться; если б Бог помог ее отдать хорошо замуж, я была бы спокойна".
   Оленька сама еще не помышляла о замужестве, у нее было несколько женихов в эти два года, но они ей не нравились и, так как мать не настаивала, дело каждый раз кончалось ничем; она рада была остаться свободной, не задумываясь о своей будущности. Она жила совсем одна, сама с собой, отдалившись от брата поневоле. Она много ошибалась в это трудное для нее время и научилась, хотя не скоро, сознавать свои ошибки и исправлять их постепенно; со временем это образовало ее характер; он сделался гибче и лучше.
  

Глава II.

Опять в Воздвиженском.

  
   Неверский уехал в мае; с тех пор прошло с лишком четыре месяца и многое переменилось. Октябрь застал в деревне и Озерских, и княгиню Горбатову. Князь Юрий Андреевич приехал в Воздвиженское из-за границы в первых числах и уговорил свою мать пожить еще в деревне. Живя вдвоем с ним в уединении, она больше могла наблюдать за сыном и скоро заметила в нем большую перемену. В характере его показалась апатия, которой прежде вовсе не было в нем. Правда и тогда у него не было особенно сильной наклонности к чему-нибудь, не было определенного занятия; но в поступках его была вся энергия молодости, он брался за дело с уверенностью, что исполнит его, хотя никогда не кончал начатого; он пробовал свои силы. Теперь он уж и не пробовал; казалось, он уже не надеялся найти счастье, которого так просило его сердце. Он жил день за днем, лениво читая и отделяясь совершенно от всего, что его окружало.
   Княгиня, наблюдая за ним, сама становилась с каждым днем грустнее. Она стала чувствовать, что и ее силы не устоят, если он не переменится, он, для которого она посвятила всю жизнь свою, он, кому сулила она такое блестящее будущее. Часто, оставаясь одна, она прерывала занятие и думала о нем безостановочно целые часы сряду, думала и о себе.
   Грустные мысли, отражаясь на лице княгини, придали ему новое озабоченное выражение вместо прежнего спокойного выражения гордого достоинства. Многие находили, что она постарела, что подтверждали белеющие волосы, но никто не знал ее грусти, разве только одно незначащее лицо, молчаливая фигура, которая всегда была при ней, старая гувернантка ее сына. Чутьем сердца поняла Юлия Федоровна, что княгиня грустит, что ни она, ни сын ее несчастливы, и, удивляясь в душе, отчего бы это могло быть, ломала свою голову, чтоб придумать как бы и чем помочь горю.
   Раз как-то вечером, недели две после приезда князя, они все трое были вместе в большой гостиной, самой большой комнате дома. Была глухая осень, начиналась вторая половина октября. Погода была холодная, сырая, дождь лил ливмя на террасу, ветер хлопал косвенными каплями по стеклам огромных окон. Комната была хорошо натоплена; к тому же большой камин посреди ее главной стены и теперь еще топился, но в гостиной казалось и холодно, и пусто, и грустно. Княгиня сидела за столиком, перед огнем, у нее в руках была книга; на столе лежала ее работа и колода карт. Князь Юрий качался на кресле, держа в руках только что привезенные из Москвы газеты. Юлия Федоровна расположилась на диване несколько поодаль и вязала очень скоро, молча, поворачиваясь беспрестанно к клетке, в которой попугай, пригретый огнем камина, болтал без умолку.
   Княгиня давно держала книгу в руках, не читая ее; она повернула глаза на сына и смотрит на него пристально, задумавшись и не замечая, что серенькие глаза Юлии Федоровны беспрестанно отрываются от быстро мелькающих спиц ее вязанья и от неугомонного попугая, и глядят то на нее, то на ее сына. Князь перелистывает лениво, курит и смотрит сквозь дым в газету; видно, что он читает ее от нечего делать, и что политика его не занимает. Проходить минут с десять, он кладет газету на стол матери, подходит к камину и слегка разбивает догорающие уголья.
   - Что нового, Юрий? - спросила княгиня.
   - Ничего особенного, ничего интересного! - отвечал он, слегка зевая: - Все идет по-прежнему; давно уже сказано, что ничего нет нового под луной, - прибавил он, садясь опять в кресло и покачиваясь перед огнем.
   Несколько догоравших угольев вспыхивали слабым огоньком, освещая только внутренность камина. Княгиня взяла газету и стала просматривать ее. Прошло еще минут десять молчания.
   - А вот я отыскала новость, только не политическую, - сказала вдруг княгиня. - И какую еще новость: ты, верно, не заглядывал в производства?
   - Нет, а что такое? - спросил он.
   - А вот слушай: третий секретарь посольства нашего в Константинополе пожалован в камер-юнкеры и переводится в Вену, а на место его третьим секретарем назначен, кто бы ты думал? Чиновник 10-го класса, Александр Озерский. Разве это не новость?
   - Да, этого нельзя было ожидать, - отвечал князь, - и особенно так скоро, это редкий случай.
   - Редкое счастье, сказала княгиня. - Кто бы мог ожидать такого места для этого мальчика, который нача

Другие авторы
  • Боткин Василий Петрович
  • Бибиков Виктор Иванович
  • Сулержицкий Леопольд Антонович
  • Ульянов Павел
  • Петров Александр Андреевич
  • Неверов Александр Сергеевич
  • Погорельский Антоний
  • Жуковская Екатерина Ивановна
  • Лихачев Владимир Сергеевич
  • Шаликова Наталья Петровна
  • Другие произведения
  • Розанов Василий Васильевич - Врачебный надзор в женских училищах
  • Розанов Василий Васильевич - О символистах и декадентах
  • Павлова Каролина Карловна - Вл. Муравьев. К. К. Павлова
  • Еврипид - Смерть Поликсены
  • Стендаль - Suora Scolastica
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Полное впадение sulcus Rolandi в fissura Sylvii в мозгу некоторых австралийских аборигенов
  • Чулков Георгий Иванович - Театральные заметки
  • Болотов Андрей Тимофеевич - Жизнь и приключения Андрея Болотова. Описанные самим им для своих потомков
  • Дефо Даниель - С. Бабух. Дефо
  • Байрон Джордж Гордон - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 323 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа