Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Мещане, Страница 14

Писемский Алексей Феофилактович - Мещане


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

ь в России. Напрасно генерал жаловался на ожирение сердца, на подагру. Татьяна Васильевна на все отвечала ему: "Вздор, ты совсем здоров!" - и простым механическим способом не давала генералу денег на поездку за границу. Ссориться же с ней окончательно из-за этого генерал не хотел, да и было бы это для него очень нерасчетливо: оставшись на одном жалованье, хорошо не покушаешь!
  Вспомнив о заграничной, или, правильнее сказать, парижской, бульварной жизни и сравнивая ее с настоящей своей жизнью, генерал впал в грустное настроение духа и, молча прислушиваясь к своему пищеварению, продолжал сосать сигару, так что Янсутский, не любивший ни на минуту оставаться без какой-нибудь деятельности, обратился с разговором к Долгову.
  - Есть что-нибудь интересное в газете? - спросил он.
  Долгов чрезвычайно обрадовался его вопросу, рассчитывая поговорить.
  - Очень многое! - отвечал он с повеселевшим взором. - В Герцеговине восстание, - это начинающийся пожар!
  - Читал про это восстание! - воскликнул, в свою очередь, Янсутский, разваливаясь на диване. - Но только пожара пока еще не видать.
  - Пожар!.. - повторил громогласным голосом Долгов.
  - Почему вы так уверены в этом? - спросил его генерал мягко вежливым тенором и в то же время, налив и пододвинув Долгову бокал шампанского, присовокупил: - Не угодно ли вам вина?
  - Благодарю! - сказал тот и залпом выпил вино, не разбирая даже того, что он пьет. - С кем имею я честь говорить? - прибавил он.
  - Я - Трахов, а это - господин Янсутский! - отрекомендовал генерал.
  - А я - Долгов! - воскликнул Долгов. - Пожар оттого... - продолжал он без перерыва, - теперь Герцеговина... Там Черногория... Сербия... Румыния!.. Словом, весь славянский мир с Россией во главе...
  - Но зачем же России тут ввязываться? - перебил его Янсутский.
  - Для того, - закричал уже Долгов, - что это историческое призвание ее!.. Пришло время резко определяющих себя народностей: славяне, германцы, романские племена, англосаксы. Это выдумал Наполеон III и предугадал.
  - Черт с ним, с его предугадыванием!.. Он лучше бы предугадал не драться с немцами, и Франция не поплатилась бы миллиардами... - возразил Янсутский.
  - Я сам Наполеона всегда ненавидел и говорил, что он ничтожество, что в нем капли нет крови Наполеона Первого, но в этом он прав: Россия должна обособить славянский мир! - кричал Долгов.
  - Позвольте-с! - тоже воскликнул не тише его Янсутский. - Какую же выгоду Россия получит через это?
  - Выгоду торжества духа! - воскликнул Долгов.
  - Это верно!.. - поддакнул ему генерал.
  - Но еще восторжествуем ли мы?.. Бабушка надвое сказала: либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет!.. - не уступал Янсутский.
  - Восторжествуем!.. Турция - гнилой, разлагающийся труп!.. Страна невежества... деспотизма... страна узаконенного распутства! - валял на всех парах Долгов.
  - А мне так это узаконенное распутство очень нравится, - подзадоривал его Янсутский. - А вы как, ваше превосходительство, полагаете? - отнесся он к генералу.
  Тому не совсем понравился этот вопрос.
  - Полагаю, что многоженство есть одно из величайших зол Турции, - проговорил он явно недовольным тоном.
  - Но почему, - я не вижу! - воскликнул Янсутский.
  - Да потому, - старался придумать генерал, - что оно отнимает у турок время, расслабляет их умственные способности, наконец, беспокоит их этими каждодневными, вероятно, ссорами в серале между женами.
  - Армия турецкая голодна, не обута, не одета... солдаты их возбуждаются только опиумом и водкой, а в душе они все трус на трусе, хвастун на хвастуне!.. - кричал между тем Долгов, не слышавший даже разговора своих собеседников, как совершенно не входящего в кругозор его собственных мыслей.
  - Это неправда!.. Совершенная неправда! - начал уж покрикивать и генерал. - Я с турками сам в Севастопольскую кампанию дрался, это - храбрейшие солдаты!..
  - То было прежде, а теперь в Турции все деморализовано и все расшатано! - не унимался Долгов.
  - Но откуда вы это знаете?.. Вы были в Турции?.. Путешествовали там? - допрашивал его Янсутский.
  "Был!.." - чуть было не хватил Долгов, но удержался.
  - Я не был там, но я читал это и слышал от множества достоверных людей! - сказал он.
  - Ну-с, а я был в славянских землях и в Турции и скажу вам достовернее ваших достоверных людей, что турки - честный народ, а славяне, по большей части, плутишки.
  У Долгова от последней фразы Янсутского голос даже перехватило.
  - Нет, вы не были там!.. Вы это врете, - произнес он совершенно низовой октавой.
  Янсутский действительно врал: он не был в Турции и только однажды проехал по железной дороге славянские земли, и то ночью.
  - Вру не я, а вы врете!.. - говорил он, уже вставая и озлобленно засмеявшись.
  Генералу все более и более начинала становиться неприятною эта сцена: он ожидал, что, чего доброго, спорящие договорятся до дуэли.
  - До свиданья, ваше превосходительство! - сказал ему Янсутский фамильярно.
  - Прощайте!.. - ответил генерал и в протянутую руку Янсутского положил только два пальца.
  С Долговым Янсутский совершенно не поклонился и ушел.
  - Всех этих рациональников и близоруких консерваторов народ русский должен был бы растерзать на части! - вскрикнул ему вслед Долгов.
  Генерал усмехнулся: хоть все, говоримое Долговым, было совершенно то же самое, что говорила и Татьяна Васильевна, - чего генерал, как мы знаем, переносить равнодушно не мог, - тем не менее Долгов ему понравился; он показался генералу поэтом, человеком с поэтической душой.
  - Когда жена переедет в Москву, я попрошу вас познакомиться с ней, - она очень рада будет с вами побеседовать! - сказал он ему.
  - Благодарю... непременно! - отвечал Долгов.
  Генерал поднялся, чтобы уехать.
  Долгов проводил его до передней.
  - Au revoir!..* - простился с ним генерал, приветливо кивнув головою.
  ______________
  * До свиданья!.. (франц.).
  - Я явлюсь к вашей супруге! - повторил еще раз Долгов, не спросив даже, когда супруга генерала переедет в Москву и где она будет жить; а затем он пошел бродить по залам клуба, высматривая себе кого-нибудь в слушатели.

  Глава V
  Трахов прямо из Английского клуба проехал к Бегушеву. Прокофий, отворивший ему дверь, обрадовался генералу. Он любил, когда барина его посещали знатные особы.
  - Дома?.. - спросил Трахов.
  - У себя-с... пожалуйте!.. - поспешно ответил Прокофий.
  Генерал пошел было.
  - У нас же живет и Аделаида Ивановна, - счел за нужное присовокупить Прокофий.
  - Ах, я очень рад, что увижу кузину, - говорил генерал, идя в знакомую ему диванную.
  Бегушева он застал играющим в шахматы с графом Хвостиковым, который, как и на железной дороге, хотел было удрать, увидав Трахова; но удержался, тем более что генерал, поздоровавшись или, лучше сказать, расцеловавшись с Бегушевым, поклонился и графу довольно вежливо. Граф, с своей стороны, тоже ответил ему, с сохранением собственного достоинства, почтительным поклоном.
  Все уселись.
  - А с вами, кузен, живет и кузина Аделаида Ивановна? - сказал генерал Бегушеву.
  - Со мной!.. - проговорил тот.
  - Как ее здоровье?
  - Так себе, ничего!.. Скрипит.
  - Мы нынче все скрипим кое-как!.. - произнес генерал, проведя рукой по животу своему, и при этом парижские бульвары припомнились ему во всей своей прелести.
  - Именно все скрипим!.. - подтвердил граф Хвостиков, не могший удержаться, чтобы не заговорить с Траховым; а потом, говоря правду, он и скрипел более, чем кто-либо, - денежные обстоятельства его были даже более обыкновенного плохи: издание газеты с Долговым окончательно не удалось; та газета, где он фельетонствовал, отказала ему за то, что он очень сильно налгал в одном из фельетонов, и его даже тянули в суд за оскорбление.
  - Как поживает ваша жена? - спросил Бегушев, чтобы о чем-нибудь заговорить с кузеном.
  - Благодарю!.. - отвечал генерал. - Она нынешнюю зиму думает месяца на два, на три совсем переехать в Москву.
  - Это ради чего? - воскликнул Бегушев.
  - Ради того, что она в Петербурге очень скучает!.. Ей там дышать нравственно нечем! - объяснил генерал.
  - А Тюменев опять стал бывать у вас? - проговорил Бегушев с некоторой насмешкой.
  - Редко!.. Камешек раздора с той и другой стороны брошен.
  - Чем же в Москве будет нравственно жить Татьяна Васильевна? - пожелал узнать Бегушев.
  - Тем, чему я сейчас был свидетелем в Английском клубе: тут такой горячий спор шел о славянах и о Турции, а теперь в этом, как выражается Татьяна Васильевна, вся поэзия ее жизни...
  - Между кем был спор?.. - полюбопытствовал уже граф Хвостиков.
  - Между Янсутским и Долговым!
  - Долгов, конечно, был за славян? - подхватил граф.
  - Долгов за славян, а Янсутский за турок!
  Граф Хвостиков пожал плечами.
  - Только такой человек, как Янсутский, может быть за турок, - сказал он.
  - Это тоже в каком смысле, - заметил генерал. - Долгов говорит, например, что турки - трусы; это вздор; а Янсутский уверяет, что славяне - плуты...
  - Охота вам повторять, что говорят Янсутские, да и Долгов, пожалуй! - произнес с досадой Бегушев.
  - Это так: сегодня я убедился вполне, что Янсутский болтун и сплетник большой... Про эту бывшую madame Олухову он таких мне невероятных вещей насказал... - говорил генерал.
  При имени Олуховой Бегушев немного вспыхнул.
  - Каких же именно невероятных? - спросил граф Хвостиков.
  - Он утверждал, что она должна разориться совершенно: она там... я не понял даже хорошенько... приняла какое-то наследство после мужа, а тот - банкрот, и ей придется отвечать за его долги.
  Граф Хвостиков хотел было что-то такое возразить генералу, но в это время по дому раздалось беганье, затем шлепанье башмаков и в заключение лай по крайней мере пяти собачьих голосов.
  - Qu'est се que cela?* - сказал генерал.
  ______________
  * Что это такое? (франц.).
  - Это сестра приехала с своими собаками из старушечьего маскерада, - отвечал Бегушев.
  - А, понимаю! - произнес генерал. - Милая Аделаида Ивановна до сих пор не утратила своей страсти к собакам?
  - За неимением других страстей, хранит пока эту!.. - сказал Бегушев.
  Вскоре в диванную предстала Маремьяша - красная, пылающая и издающая из себя легкий пар, пропитанный запахом березовых веников. Она доложила, что Аделаида Ивановна, узнав, что у Александра Ивановича кузен их, генерал Трахов, умоляет его прийти к ней, чтобы поскорей на него взглянуть.
  Генерал на это приглашение немедля отправился в сопровождении Маремьяши в отделение Аделаиды Ивановны, которое, чем долее жила в нем старушка, все более и более принимало оригинальный или почти исторический характер: оно состояло из маленького, крытого шатром и освещаемого цветным фонарем прохода, потом очень большой комнаты, из которой одна дверь, красного дерева, вела в спальню Аделаиды Ивановны, а другая, совершенно ей подобная, прикрывала собой шкаф, хранящий маленькую библиотеку m-lle Бегушевой. Библиотека эта исключительно состояла из книг духовного содержания и из множества альбомов, в которых были и стихи, и проза, и наклеенные засохшие цветки, и рисунки акварелью, карандашом, пером. Мебель вся была во вкусе ренессанс и довольно покойная. Запах одеколона наполнял всю комнату. Стены почти сплошь были увешаны картинами в потускнелых золотых рамах. Прежде всего кидался в глаза огромный портрет покойной императрицы Марии Федоровны, когда-то из своих рук возложившей на Аделаиду Ивановну, при выпуске ее из Смольного монастыря, шифр первой ученицы. Далее - тоже довольно большой портрет сурового на вид старика в генеральском екатерининских времен мундире, с подзорной трубкой в руке и с развернутою перед ним картою, - это был прадед Бегушевых. Направо от него висел портрет матери Аделаиды Ивановны - дамы с необыкновенно нежным цветом лица и с буклями на висках, а налево - головка совершенно ангелоподобной девочки; то была сестра Аделаиды Ивановны, умершая в детстве. Над диваном, на котором старушка по преимуществу сидела, красовался, почти в натуральную величину, фотографический снимок Александра Ивановича, очень похожий на него, но в то же время весь какой-то черный, а также виднелись: зимний русский пейзаж, изображающий, как отец Бегушева, окруженный крепостными охотниками, принимал медведя на рогатину, и другой, уже летний пейзаж, представляющий их главную, родовую усадьбу с садом, с рекой, с мельницей и церковью вдали. Все это Аделаида Ивановна отчасти привезла с собой, а частью собрала из других комнат братнина дома. Кроме картин, она перетащила к себе много и других вещей, дорогих ей по воспоминаниям; так, например, на подзеркальном столике, выложенном бронзою, помещались у нее стариннейшие сфероидальной формы часы с стоящим над ними Сатурном, под ногами которого качался маятник; несколько выступов изразцовой печи были уставлены фарфоровыми куколками пастушков, пастушек, французского гренадера, опирающегося на ружье, босоногого францисканца и даже русского мужичка с балалайкой в руке.
  При появлении генерала произошел весьма пустой случай, но который ужасно сконфузил Аделаиду Ивановну: едва только Трахов переступил порог, как сидевший в клетке попугай тарарахнул ясным и отчетливым образом: "Дурак!"
  Генерал сначала попятился было назад, но потом сообразил:
  - Это ваш попка так меня приветствует, - сказал он.
  - Ах, он пренесносный; я велю скоро его продать, - говорила Аделаида Ивановна, не знавшая, что делать и куда глядеть.
  - Дурак! - повторил еще раз попугай, когда хозяйка и гость уже уселись.
  Маремьяша, чтобы заставить замолчать глупую птицу, поспешила накинуть покрышку на клетку попугая.
  - Извините меня, мой друг, хоть вы и видите, какая я, - говорила Аделаида Ивановна, собравшаяся несколько с духом и показывая на себя: она действительно была в спальном капоте, ночном чепце и пылала не меньше своей горничной. - Но мне так хотелось вас видеть! - проговорила она.
  - И я, кузина, желал вас видеть! - говорил генерал. - А вы тут отлично поместились, - присовокупил он, невольно обратив внимание на семейно-историческое убранство комнат Аделаиды Ивановны.
  - Ах, как отлично, как бесподобно!.. - полувоскликнула она. - Александр, вы знаете, он хоть и серьезен, но ангел доброты!.. Одно, что хвораю я все последнее время; брату уж и не говорю, а хвораю!
  - За границу бы вы, кузина, съездили и полечились там, - посоветовал ей генерал, полагавший, что как только пустят человека за границу, так он и выздоровеет непременно, - что лично с генералом в самом деле и случалось.
  - Не на что, cousin*, состояние мое совершенно расстроилось, - отвечала Аделаида Ивановна.
  ______________
  * кузен (франц.).
  - Каким образом? - спросил генерал с удивлением.
  - Деньги все выпросили у меня мои друзья, а теперь мне и платят понемножку!.. - посмягчила было свое положение Аделаида Ивановна.
  - Ничего вам, сударыня, не платят! - уличила ее Маремьяша, стоявшая около Аделаиды Ивановны и намачивавшая ей по временам одеколоном голову.
  Генералу немножко не понравилось вмешательство в разговор горничной.
  - Но кто ж именно эти друзья ваши? - отнесся он к Аделаиде Ивановне.
  - Первый - князь Мамелюков!.. Вы знаете, cousin, какая почти родственная любовь существовала между нашими семействами, я его воспринимала от купели, хотя и была еще молоденькой девушкой!.. Как мне совестно тогда было... - И старушка, махнув рукой, еще более покраснела, а Маремьяша поспешила налить ей на голову целую пригоршню одеколона. - Князь мне должен сорок тысяч и не платит - мне это так удивительно!
  Генерал нахмурился.
  - И мне тоже: князь - богатый человек!.. - проговорил он.
  - Очень богатый!.. Брат схлопотал было, чтобы с князя взыскал суд... каково мне это было, посудите, кузен!.. Князь точно что очень испугался суда и уехал за границу...
  Генерал продолжал быть нахмуренным.
  - Все это тем более неприятно слышать, что князь у меня и служит, - проговорил он.
  - О, тогда, cousin, попросите его, чтобы он хоть часть мне заплатил... vous comprenez*, что мне тяжело же жить все и во всем на счет брата... Конечно, Александр - ангел: он мне ни в чем не отказывает; но как бы то ни было, меня это мучит...
  ______________
  * вы понимаете (франц.).
  - Je comprend tres bien!..* - подхватил генерал, хорошо ведавший, как тяжело иногда бывает жить на чужие деньги, даже на деньги жены. - Я не попрошу князя, а прикажу ему заплатить вам!.. - заключил он решительным тоном.
  ______________
  * Я понимаю очень хорошо!.. (франц.).
  - Пожалуйста! - проговорила старушка и затем сказала своей горничной: - Ты, Маремьяша, можешь идти пить чай.
  Та не совсем охотно воспользовалась этим разрешением: ее очень интересовал начавшийся разговор о должниках барыни.
  - Я нарочно Маремьяшу услала, - продолжала Аделаида Ивановна лукавым голосом, - она и брат Александр непременно хотят посадить князя в тюрьму... Вы его попугайте, что вот что ему угрожает... Пусть бы он хоть часть мне уплатил, а остальное я подожду.
  - Напишу и непременно заставлю его заплатить вам! - повторил генерал.
  По натуре своей он был очень услужливый человек и стремился каждому сделать приятное; но только в результате у него почти всегда выходило, что он никому ничего не делал.
  - Я вам, cousin, признаюсь еще в одном, - пустилась в откровенности Аделаида Ивановна, - мне тоже должна довольно порядочную сумму сотоварка моя по Смольному монастырю, сенаторша Круглова. Она сначала заплатила мне всего сто рублей!.. Меня это, натурально, несколько огорчило... После того она сама приехала ко мне - больная, расплакалась и привезла в уплату триста рублей, умоляя отсрочить ей прочий долг на пять лет; я и отсрочила!..
  Проговоря последние слова, старушка грустно рассмеялась.
  - Это напрасно!.. Напрасно! - заметил ей генерал.
  - Теперь уж и сама каюсь, но что ж делать? - продолжала Аделаида Ивановна. - Только вы, бога ради, не скажите об этом нашем разговоре брату - это его очень рассердит и обеспокоит.
  - Для чего ж я ему стану говорить! - произнес генерал, уже слегка позевнув от беседы с кузиной, и затем, распрощавшись с ней, возвратился к Бегушеву. Там он нашел бутылку шампанского и вазу с грушами дюшес: Бегушев знал, чем угощать кузена!
  - Ваше превосходительство, вы, как европеец, конечно, не пьете чаю, - сказал он.
  - Терпеть его не могу, - отвечал Трахов.
  - А потому не угодно ли вам сего благородного напитка, - продолжал Бегушев, наливая стоявшие на столе три стакана.
  - Сегодня я много пил! - отнекивался было сначала генерал, но потом жадно и залпом выпил весь стакан; граф Хвостиков и Бегушев также последовали его примеру.
  Снова повторено было наполнение стаканов, и таким образом бутылки как бы не бывало. Хозяин велел подать новую. Трахов, попробовав груши, воскликнул:
  - Хоть бы в Париже такие груши!
  - В Париже нет таких, - подхватил Хвостиков.
  Выпитая затем еще бутылка окончательно воодушевила беседующих.
  - Знаете, cousin, - начал вдруг генерал, - если у нас начнется война, я непременно пойду: мне смертельно надоела моя полуштатская и полувоенная служба.
  - Всем надобно идти, всем! - решил граф.
  - А вы, cousin, не тряхнете стариною, не пойдете? Вам надобно послужить еще отечеству! - продолжал генерал.
  - Может быть, пойду, - отвечал Бегушев протяжно и какой-то совершенно низовой октавой.
  После того разговор перешел на скандалезные анекдоты, которых граф Хвостиков знал множество и передавал их с неподражаемым искусством. Трахов хохотал до слез, Бегушев тоже посмеивался; между тем спрошена была еще бутылка, выпита, словом, и старики куликнули порядочно. Трахов, наконец, тяжело поднялся со стула, чтобы ехать домой. Граф Хвостиков напросился проводить его и, конечно, провез генерала куда-нибудь в недоброе место. Бегушев остался в грустно-сентиментальном настроении. Он думал о Домне Осиповне: "Что, если это разорение, о котором говорили, в самом деле постигнет ее? Она не перенесет этого. Бедная, бедная!" - рассуждал Бегушев, и как ему досадно было, что он, под влиянием чисто каприза, разошелся с ней и тем погубил ее и себя!.. Закравшаяся мысль идти на войну, буде она разгорится, стала ему казаться единственным исходом из своего мучительного и бесцельного существования.
  Граф Хвостиков, возвратившийся домой почти наутро, тоже думал о Домне Осиповне, но только совершенно противоположное: ему нетерпеливо хотелось передать ей, что благовестил про ее дела Янсутский. Желание это он исполнил на следующее утро. Доступ к Домне Осиповне, особенно с тех пор, как она вышла замуж, сделался еще труднее; графа сначала опросил швейцар и дал знать звонком о прибывшем госте наверх, оттуда сошедший лакей тоже опросил графа, который на все эти расспросы отвечал терпеливо: он привык дожидаться в передних! Извещение о приезде графа пришло в довольно поэтическую для Домны Осиповны минуту: она сидела в кабинете у мужа на диване, рядом с ним, и держала его руку в обеих руках своих; взор ее дышал нежностью и томностью. Перехватов только что вернулся с практики и был заметно утомлен.
  - Граф Хвостиков? - переспросила гордо Домна Осиповна доложившего ей лакея.
  Тот почтительным наклонением головы подтвердил свое донесение.
  - Пускай войдет!.. - сказала почти презрительно Домна Осиповна лакею, и, когда тот ушел, она выпрямилась на диване и приняла величественную позу, а доктор, очень довольный, кажется, что освободил свою руку из рук супруги, пересел к своему письменному столу, уставленному богатыми принадлежностями.
  Граф явился как самый преданнейший и доброжелательствующий друг дома и принес тысячу извинений, что так давно не бывал. Хозяева отвечали ему улыбками, а Перехватов, сверх того, пододвинул ему слегка стул, и, когда граф сел, он предложил ему из своей черепаховой, отделанной золотом сигарочницы высокоценную сигару.
  - Но не обеспокою ли я Домну Осиповну? - спросил граф.
  - Нет, я сама курю!.. Jean, дай мне огня! - сказала та нежно-повелительно мужу.
  Перехватов подал ей огня, а затем, закурив свою сигару, передал спичечницу графу Хвостикову.
  Вскоре довольно сильный дым от зажегшихся любимцев современного человечества наполнил комнату.
  - Вы все еще существуете у Бегушева? - спросила Домна Осиповна Хвостикова.
  Перехватов сделал недовольную мину: он не любил, когда Домна Осиповна почему бы то ни было упоминала имя Бегушева. Граф тоже обиделся - употребленным ею глаголом "существуете".
  - С ним живу, - отвечал он, думая про себя: "Погодите, madame, я сейчас вам поднесу букет, не совсем приятно для вас благоухающий!.."
  - Он, говорят, все спит теперь, - сказала насмешливо Домна Осиповна: ей на днях рассказал муж, что Бегушев только и делает, что ест, пьет и спит.
  - Ему некогда все спать; у нас очень много бывает... - возразил граф.
  - Кто ж именно?.. - спросила величественно Домна Осиповна.
  - Многие! - отвечал граф, тоже не без величия откидываясь на спинку кресел и пуская синеватую струю дыма от сигары. - Вчера у нас целый вечер сидел его cousin, генерал Трахов, который, между прочим, рассказал, что ему в клубе говорили, будто бы над вами по долгам покойного старика Олухова висит банкротство, для чего я и приехал к вам, чтобы предупредить вас...
  Последние слова Хвостиков адресовал прямо к Домне Осиповне.
  Та первоначально переглянулась с мужем, потом засмеялась.
  - Что за пустяки такие: генерал Трахов рассказывает, что надо мной висит банкротство!.. - произнесла она.
  Но Перехватов не смеялся; он еще за несколько дней перед тем слышал от одной дружественной ему дамы, которую он давным-давно лечил, легкие намеки на нечто подходящее к этой неприятной новости.
  - Интереснее всего знать, - продолжала Домна Осиповна, сохраняя со свойственною ей твердостью присутствие духа, - кто первый выдумал и повесил надо мной банкротство? Не Трахов же, который меня совершенно не знает?
  - Конечно, не Трахов, - отвечал Хвостиков.
  - Может быть, Бегушев говорит это про меня? - продолжала Домна Осиповна.
  - Бегушев не только этого, но и ничего теперь про вас не говорит! - уязвил ее граф Хвостиков.
  - В таком случае Янсутский? - подхватила Домна Осиповна.
  - Вот это так, отгадали; он поведал об этом Трахову, - подтвердил граф.
  Домна Осиповна злобно, но по-видимому искренно усмехнулась; Перехватов тоже улыбнулся.
  - Теперь это понятно! - произнесли они оба в один голос.
  В ответ на это граф Хвостиков имел в своем лице выражение невинного агнца, ничего не понимающего, и, поднеся таким образом Домне Осиповне букет, не совсем приятно для нее благоухающий, уехал.
  Супруги, оставшись вдвоем, вскоре пошли обедать. Каждый из них старался показать, что новость, сообщенную графом Хвостиковым, считает за совершеннейший вздор; но в то же время у Домны Осиповны сразу пропала нежность и томность во взоре; напротив, он сделался сух и черств; румяное и почти всегда улыбающееся лицо доктора тоже затуманилось, и за обедом он не так много поглотил сладкого, как обыкновенно поглощал. Встав из-за стола, Перехватов велел закладывать карету, чтобы ехать по визитам, чего он никогда почти не делал и выезжал обыкновенно из дому часов в восемь вечера.
  - Ты куда так рано? - спросила его Домна Осиповна.
  - Заеду в клуб, чтобы узнать там, что такое это за болтовня! - сказал Перехватов.
  Домна Осиповна на этот раз не кнюксила и не упрашивала мужа, чтобы он посидел еще с ней и не спешил к своим больным.
  - Да, поезжай и узнай, пожалуйста!.. Я предчувствую, что многое тут надобно будет предпринять!.. - проговорила она.
  Доктор ничего ей не ответил и уехал.
  У Домны Осиповны действительно многое теснилось в голове: состояние деда она точным образом не знала, а слышала только, что он очень богатый человек. Главноуправляющего по имениям в Сибири Домна Осиповна несколькими письмами вызывала к себе, однако тот, под разными предлогами, не являлся, и очень возможно было, что совсем не явится к ней. Послать какого-нибудь адвоката в Сибирь Домна Осиповна боялась, так как в последнее время к ней со всех сторон доходили повествования о том, как адвокаты обманывают своих клиентов, и особенно женщин, - что отчасти она испытала и на себе, в лице Грохова. Самой ехать в Сибирь?.. Но ее здоровье, и без того уже потрясенное разными житейскими волнениями, пожалуй, не выдержит; кроме того, Домна Осиповна считала невозможным оставить и мужа, которого она ревновала, как сама выражалась, ко всем его противным дамам.
  Вообразив все это, Домна Осиповна начала плакать и нисколько не старалась пересилить в себе начинающуюся истерику, что она делала первые месяцы по выходе замуж. Она хотела хорошенько напугать мужа, чтобы он приискал человека, которого можно было бы отправить в Сибирь: ему легче это сделать, у него знакомых пропасть; а то пусть и сам едет в Сибирь, - у него все-таки не будет там пациентов. Перехватов, сидя в своей щегольской карете, тоже был в весьма беспокойном настроении духа. "Черт знает этих купцов, - размышлял он, - сегодня у него миллионы, а завтра - ничего!.." Приятная перспектива открывалась умственному взору красивого врача: разоренная супруга - подержанная, больная, капризная и ревнивая!

  Глава VI
  Дня через два - через три Бегушев, по обыкновению, вышел довольно рано из дому, чтобы бродить по Москве. Проходя мимо своей приходской церкви, он встретил выходящего из нее священника, только что кончившего обедню.
  - Здравствуйте! - пробасил тот, протягивая Бегушеву руку. - Вот вы желали помогать бедным, - продолжал священник тем же басовым и монотонным голосом, - вчера я ходил причащать одну даму... вероятно, благородного происхождения, и живет она - умирающая, без всякой помощи и средств - у поганой некрещеной жидовки!
  - А в каком это доме? - спросил Бегушев.
  - В большом угольном доме, против части, в подвальном этаже.
  Бегушев, поблагодарив священника за известие, прямо отправился в указанный ему дом. Он очень был доволен возможности найти существо, которому приятно будет ему помогать. В этих стремлениях преследовать злых и помогать именно несчастным людям в Бегушеве отражалось чисто прирожденное ему рыцарство характера: он еще в школе всегда заступался за слабых и смирненьких товарищей и тузил немилосердно, благодаря своей силе и мощности, нахалов, буянов и подлецов; затрещины, которые он им задавал, носили даже особое название: "бегушевская затрещина".
  Чтобы пробраться в подвальный этаж белого угольного дома, надобно было пройти через двор, переполненный всякого рода зловониями, мусором, грязью, и спуститься ступеней десять вниз, что сделав, Бегушев очутился в совершенной темноте и, схватив наугад первую попавшуюся ему под руку скобку, дернул дверь к себе. Та отворилась, издав резкий, дребезжащий звонок, и вместе с тем шлепнулся стоящий у дверей и умевший еще только ходить около стен черномазый, курчавый жиденок и заревел благим матом. Сверх того Бегушеву невольно, сквозь слабо мерцающий свет в комнате, показался лежащий в углу, в навозной куче, маленький ягненочек, приготовляемый, вероятно, к торжеству агнца пасхального. На раздавшийся рев и звонок выскочила тоже курчавая, черноволосая и грязная жидовка. Схватывая ребенка на руки, она прокричала визгливым голосом:
  - Кого вам надо?
  - У вас тут одна больная дама живет?.. Я хочу ее видеть!
  - Она вон тут - в этой комнатке лежит... - отвечала гораздо вежливей жидовка и зажимая ребенку рот, чтобы он не орал.
  Несмотря на темноту в комнате, дочь Израиля рассмотрела на Бегушеве дорогое пальто и поняла тотчас, что это, должно быть, важный господин.
  - Я уж, сударь, не знаю, что мне с ней и делать, - продолжала она, - хоть в полицию объявлять: живет третий месяц, денег мне не платит... Умрет - на что мне ее хоронить... Пусть ее берут, куда хотят!..
  - Вам все заплатят... - сказал Бегушев и подал жидовке десять рублей.
  Точно кошка рыбью головку, подхватила жидовка своими костлявыми пальцами деньги.
  - На этом, сударь, благодарю вас покорно! - воскликнула она.
  По-русски дочь Израиля, как мы видим, говорила почище любой великорусской торговки: у ней звяканья даже в произношении никакого не чувствовалось.
  - Пожалуйте, сударь, вот тут порожек маленький, не оступитесь!.. - рассыпалась она перед Бегушевым, вводя его в комнату больной жилицы, где он увидел... чему сначала глазам своим не поверил... увидел, что на худой кроватишке, под дырявым, изношенным бурнусом, лежала Елизавета Николаевна Мерова; худа она была, как скелет, на лице ее виднелось тупое отчаяние!
  - Бегушев! - воскликнула она, взмахнув на него все еще хорошенькие свои глазки.
  - Елизавета Николаевна, давно ли вы в Москве? - говорил тот, сам не сознавая хорошенько, что такое он говорит.
  - Зачем вы пришли ко мне? Зачем? - спрашивала Мерова, горя вся в лице.
  Бегушев молчал.
  - А, чтобы посмеяться надо мной!.. Полюбопытствовать, в каком я положении... Написать об этом другу вашему Тюменеву!.. Хорошо, Александр Иванович, хорошо!.. Спасибо вам!..
  И Мерова, упав лицом на подушку, зарыдала.
  У Бегушева сердце разрывалось от жалости.
  - Я пришел к вам, чтобы сказать, что отец ваш живет у меня!.. - проговорил он, опять-таки не зная, зачем он это говорит.
  - Отец мой... у вас?.. - спросила Мерова, приподнявшись с подушки.
  - У меня, - с тех пор, как вы уехали из Петербурга.
  Мерова поникла головой.
  - Тюменев прогнал его, я это предчувствовала... - проговорила она.
  Бегушев между тем сел на ближайший к ней стул.
  - Вот что, голубушка, - начал он и слегка положил было свою руку на руку Меровой.
  - Не дотрагивайтесь до меня!.. Это невозможно! - воскликнула она, как бы ужаленная и затрепетав всем телом.
  - Хорошо!.. - проговорил Бегушев, отнимая руку. - Я теперь пойду домой и предуведомлю поосторожней вашего отца, и мы перевезем вас на хорошую, удобную квартиру.
  Сначала Мерова слушала молча и довольно спокойно, но на последних словах опять встрепенулась.
  - Нет, Бегушев; не на квартиру, а в больницу... Я не стою большего... - произнесла она.
  - Если хотите, - и в больницу! - не спорил с ней Бегушев и поднялся, чтобы поскорее возвратиться домой и послать графа к дочери.
  - Вы уже уходите?.. - произнесла Мерова, и глаза ее мгновенно, как бывает это у детей, наполнились слезами. - Зачем же тогда и приходили ко мне? - присовокупила она почти отчаянным голосом.
  - Я останусь, когда вы желаете этого!.. - отвечал Бегушев.
  - Да... - почти приказала ему Мерова.
  Несмотря на то, что у Елизаветы Николаевны, за исключением хорошеньких глазок и роскошных густых волос, никаких уже прелестей женских не существовало, но она - полураздетая, полуоборванная - произвела сильное раздражающее впечатление на моего пожилого героя; и странное дело: по своим средствам Бегушев, конечно, давно бы мог половину театрального кордебалета победить, однако он ни на кого из тамошних гурий и не глядел даже, а на Мерову глядел.
  - Мильшинский этот - помните, - сказала вдруг она, - в тюрьме сидит!
  - За что?
  - Украл казенные деньги в банке... Хорошо, что я тогда, как приехала с ним в Киев, так и бросила его; а то сказали бы, что он на меня их промотал... - проговорила Мерова.
  Но где она потом жила - и, вероятно, с кем-нибудь жила, - Бегушев старался как бы забыть и не думать об этом.
  Елизавета Николаевна от напряжения при разговоре сильно раскашлялась. Бегушев, чтобы не дать ей возможности затруднять себя, начал сам ей рассказывать.
  - А здесь без вас много новостей случилось...
  - Какие? - спросила Мерова.
  - Самая крупная та, что муж Домны Осиповны пьяный оборвался с третьего этажа из окна и расшибся до смерти.
  Мерова широко раскрыла свои хорошенькие глазки.
  - Для чего он оборвался? - спросила она с удивлением.
  - Это его спросить надобно!
  - А Домна Осиповна огорчена была этим?
  - Не знаю, слышал только, что получила от него в наследство все состояние.
  - Ну да, непременно!.. - подхватила Мерова. - Она всегда мечтала об том, чтобы как-нибудь себе в ручку - хап!.. хап!.. Впрочем, это и лучше!..
  Проговоря последние слова, Елизавета Николаевна вдруг обеими руками взяла себя за левый бок и стала метаться на постели.
  - Что такое с вами? - спросил ее испугавшийся Бегушев.
  - Тут очень болит, точно ножами режет, - отвечала она.
  - И давно вы чувствуете эту боль?
  - Давно, но нынче она сделалась гораздо сильней... Я в последний год вина очень много пила!..
  Такое признание Елизаветы Николаевны покоробило Бегушева.
  - Но что теперь делает Домна Осиповна? - продолжала больная, едва переводя дыхание.
  - Она вышла замуж за доктора Перехватова, - сказал Бегушев.
  Елизавета Николаевна опять приподнялась немного на постели и проговорила:
  - Ах, она дура этакая, глупее меня даже!
  - Что ж тут глупого? - возразил Бегушев. - Доктор молод, красив, влюблен в нее...
  - Нет, какое красив!.. Он гадок!.. Он кучер, форейтор смазливый... Я знала его еще студентом, он тогда жил на содержании у одной купчихи и все ездил на рысаке в двухколеске!.. Сам всегда, как мужики это делают, правил. Мы тогда жили в Сокольниках на даче и очень все над ним смеялись!
  - Однако вам вредно так много говорить! - остановил ее Бегушев.
  - Вредно!.. - сказала Елизавета Николаевна заметно ослабнувшим голосом. - Душенька, поезжайте и пришлите ко мне отца. Мне хочется перед смертью видеть его.
  - Он сейчас будет у вас, - отвечал Бегушев, вставая, и, кивнув головой Елизавете Николаевне, хотел было уйти, но она вдруг почти вскрикнула:
  - Нет, поцелуйте меня, поцелуйте!
  Бегушев наклонился к ней и с искренним удовольствием поцеловал ее; но на конце поцелуя Елизавета Николаевна сильно оттолкнула его от себя.
  - Ну, будет! Не целуйте больше, это нельзя... - говорила она и опять затрепетала всем телом.
  В темной передней Бегушева, при его уходе, встретила жидовка.
  - Это что такое? - спросил он, когда она совала ему в руку какую-то бумажку.
  - Счет на Елизавету Николаевну! Я тут копейки лишней не приписала, - говорила жидовка, слышавшая из соседней комнатки, как ласково и почтительно обращался этот знатный господин с ее нищей постоялкой.
  Бегушев взял у нее счет. В продолжение всего пути до дому лицо его отражало удовольствие; тысячи самых отрадных планов проходили в его седовласой голове: он мечтал, что как только Елизавета Николаевна поправится несколько в своем здоровье, он увезет ее за границу, в Италию. Бегушев сам лично был свидетелем невероятных излечений от чахотки в тамошнем климате. Елизавета Николаевна молода еще и впала в болезнь свою чисто от внешних причин. К этим планам присоединилась уже... - мне совестно даже передавать рассудительным и благоразумным читателям, - присоединилась мысль жениться на Елизавете Николаевне. Несмотря на то, что он знал про нее, и то, чего еще не знал, но что, вероятно, существовало, - она, по крайней мере в настоящую минуту, казалась ему бесконечно выше Домны Осиповны и даже Натальи Сергеевны. Те обе были слишком русские женщины, очень апатичны, тогда как Мерова - вся энергия, вся импульс! Тюменев справедливо думал, что Бегушев останется до конца дней своих мечтателем и утопистом.
  Придя домой, герой мой направился наверх к графу Хвостикову, который в это время, приготовляясь сойти к обеду, сидел перед зеркалом и брился.
  Увидев Бегушева, Хвостиков исполнился удивления. Тот в первый еще раз удостоил посетить его комнату.
  - Александр Иванович! - воскликнул он, спеша обтереть со щеки мыло.
  Бегушев, не снимая ни пальто, ни шляпы, сел на стул.
  - Я вам принес довольно приятную новость, - я встретил вашу дочь Елизавету Николаевну.
  - Где? - спросил граф и чуть не выронил бритвы из рук: видимо, что это известие более испугало его, чем обрадовало.
  - Она живет тут недалеко... в доме Хворостова, в подвальном этаже, и очень больна. Вот вам деньги на уплату ее долга хозяйке; возьмите мою карету и перевезите ее в самую лучшую больницу, - продолжал Бегушев и подал графу деньги и счет.
  - Благодетель всей нашей семьи! - воскликнул граф Хвостиков, вскакивая, и хотел было обнять Бегушева.
  - Пожалуйста, без нежностей и чувствительностей,

Другие авторы
  • Ал.Горелов
  • Билибин Виктор Викторович
  • Ю.В.Манн
  • Льдов Константин
  • Григорьев Аполлон Александрович
  • Гмырев Алексей Михайлович
  • Поло Марко
  • Пергамент Август Георгиевич
  • Бутков Яков Петрович
  • Лазаревский Борис Александрович
  • Другие произведения
  • Амфитеатров Александр Валентинович - Т. Прокопов. Какая самопожертвенная жизнь
  • Неверов Александр Сергеевич - Неверов А. С.: Биобиблиографическая справка
  • Хомяков Алексей Степанович - Д.А. Валуев
  • Шекспир Вильям - Гамлет
  • Азов Владимир Александрович - Смерть гриппу, или Да здравствуют блины!
  • Мандельштам Исай Бенедиктович - Жюль Ромэн. Шестое октября
  • Игнатьев Иван Васильевич - Эгофутуризм
  • Вересаев Викентий Викентьевич - Поветрие
  • Тихомиров Павел Васильевич - Опыты обоснования теизма в новейшей английской философской литературе
  • Семенов Сергей Терентьевич - Девичья погибель
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 219 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа