Главная » Книги

Наживин Иван Федорович - Евангелие от Фомы, Страница 11

Наживин Иван Федорович - Евангелие от Фомы


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

очку руководить разрастающимся в народе против его воли движением, чем совсем выпустить его из рук. Среди посеянной им божественной пшеницы буйно всходил чертополох... И он, дав накрепко, в последний раз наставления своим последователям, - во время праздника их собралось около него до сотни - отпустил их по домам. Он боялся их, но утешал все себя обманной мыслью, что в маленькой стране он все же сумеет следить за ними и руководить...
   А сам он с немногими близкими остался в Иерусалиме. Хотелось ему и Никодима дождаться, и понимал он, что только здесь, в главной твердыне, важно было схватиться с врагом... Да и просто некуда было деваться... Но он остро почувствовал, как бесконечно слаб здесь, в каменной пустыне города, его голос... Здесь он был только одним из многочисленных рабби и далеко не из самых блестящих. Не говоря о том, что он был довольно слаб в законе, - в спорах нужно было быть и богословом, и юристом, и эгзегетом, и просто ловким спорщиком, - городских слушателей часто смешил сам галилейский говор его. А все эти притчи его о царях, которые идут сами нанимать рабочих, сами с ними рассчитываются, сами, устроив пир, собирают по улицам всякий сброд, - иерусалимцы со смеху покатывались над всем этим вздором деревенского неуча! Мало того, даже самое нравственное превосходство его создавало ему здесь, среди книжников не преимущество, а недостаток: они в этих словесных столкновениях не брезговали ничем, чтобы уронить его в глазах толпы, а он к нечистоплотным приемам шарлатанов не прибегал и, если что очень уж ранило его, он замолкал и уходил - побежденный.
   Но, несмотря на всю ничтожность результатов его деятельности, она все же не оставалась незамеченной, он все же мешал, и явная, и тайная вражда вокруг него угрожающе нарастала. Храмовники были слишком заняты высокой политикой и своими личными делами, чтобы обращать внимание на болтовню какого-то там неуча. Они просто ничего не понимали в этих народных исканиях и восторгах. Более всего тревожились бесчисленные книжники. Недаром существовала поговорка, что вне Иерусалима не умирал ни один пророк... И, если во все более и более ожесточающейся борьбе он предсказывал разрушение этому пышному, но бездушному храму, сделавшемуся домом торговли, - на что будет он нужен проснувшимся душам? - то, с другой стороны, все чаще и чаще кончались его уличные выступления тем, что законники, а вслед за ними и толпа хватались за камни...
   Горечь, которая все чаще заливала его душу, передавалась иногда и наиболее чутким из его последователей. Раз его ученики коротали в унылом молчании у очага дождливый осенний вечер. И вдруг Кифа тяжело вздохнул:
   - А крепко злобятся на рабби книжники!.. Не сносить ему, пожалуй, головы...
   И Фома, крепко, несмотря на свой недоверчивый характер, привязавшийся к Иешуа и совсем не покидавший его теперь, - точно это была для него какая-то последняя ставка в жизни - тоже подавил вздох и проговорил печально:
   - Ну, что же? Тогда и мы пойдем умрем с ним...
   И в убогой комнате, по стенам которой узорами ползла зеленая плесень, нависло унылое молчание...
   Раньше Иешуа любил эти вечерние трапезы, когда все собирались вместе. Ему отводили всегда почетное место посреди стола, и он сам, преломив, раздавал всем хлеб, угощал вином и подавал кусок рыбы, которая, точно в воспоминание о их милом озере, всегда ставилась на блюде перед ним. В эти минуты он был всегда особенно ласков со всеми, умилен и иногда осторожно, чтобы укрепить, возвращался к тому, что так напугало учеников и народ в Капернаумской синагоге. Стараясь наиболее глубокими и яркими символами задеть сонную мысль и души этих простых людей, он, указывая на хлеб или на вино, говорил им:
   - Я пища ваша... Как без всего этого не может существовать наше тело, так без истины, которую через меня открывает вам Отец, не может существовать ваша духовная жизнь. Слово мое - пища ваша, пища жизни вечной и святой...
   Но его раздражало не только их непонимание, но и сознание, что вот он словом своим оторвал их от их углов и в конце концов с их точки зрения ничего им не дал, кроме этой бродячей, беспокойной жизни, полной лишений и опасности, раздражали их безмолвно спрашивающие глаза: когда же обещанная победа? Ценности внутренних побед они не понимали - разве только этот молчаливый и мягкий Фома... И маленького горбуна с его углубленностью и тишиной он теперь сторонился: в его почти неземных глазах он чувствовал кроткий упрек...
   Часто после целого дня бесплодных рассуждений и споров с книжниками перед народом, который становился всегда на сторону победителя и за ловко пущенное словцо продавал свою душу и хохотал там, где надо было бы плакать, Иешуа, полный горечи, уходил в милую тихую Вифанию. Но он не мог не видеть, что всякий раз, как он туда уходит, Мириам магдальская, исхудавшая и несчастная, делалась как бы вне себя. Ему было это и сладко, и больно... А всякий раз, как уходил он из Вифании, тихая, прелестная Мириам вифанская, перезабывшая все свои песенки, убегала плакать. И раз она покаялась ему:
   - Я... я не могу... когда ты уходишь к той... к рыжей!.. Я готова убить и ее, и тебя, и себя... Я ненавижу ее!.. - вся затрепетала она. - Я ужасаюсь на себя, но я ничего не могу, ничего не могу!
   И, сдерживая рыдания, она убежала в темноту...
   Он понимал ее. Он всех понимал... Но и ее, и всех, и всю жизнь он видел теперь точно издали и, болея страданиями страждущих, он все же ясно чувствовал что так, как прежде, ни страдания, ни радости людей уже не захватывают его. Лишь изредка удавалось ему установить свое прежнее отношение к жизни и людям, близкое, теплое, но опять точно поток какой относил его от знакомых и любимых берегов, и он оставался в своих думах и своей печали одиноким. Он похудел, глаза его стали большими и строгими, и он часто задумывался. В черных волосах его протянулись первые серебряные нити...
   Как и раньше, от него часто требовали совета в жизненных затруднениях, и он давал совет. От него требовали речей, и он говорил, вызывая то слезы умиления, то ярость. Его звали к больным, и он шел и, опираясь на те немногие знания народной медицины, которые он почерпнул у ессеев, лечил, как мог. Если помочь ему не удавалось, это скоро забывалось, а если больной поправлялся, все хвалили его, если же болезнь проходила слишком уж сразу, все кричали о чуде, и от селения к селению волною шла о нем молва.
   Иногда, в минуты тяжелого раздумья и особенно острого ощущения безвыходности, им овладевало старое искушение: а что, если он, в самом деле, слишком строг и к людям, и к себе? Почему мучаются все любящие его люди? Зачем отказывает он во всякой радости себе? Зачем, наконец, не уступит он бедным темным людям в их требованиях к нему, зачем не спустится к ним со своих высот? Царем? Ну, так что же, если они иначе не могут? И пусть ставят его во главу угла жизни, и он, опираясь на власть, сделает если не все, что нужно, то хотя все, что можно. Ведь можно же, взяв у богатых, накормить голодную семью Иуды. И разве много нужно, чтобы избавить маленькую Сарру от стыда?..
   Но когда он пробовал спуститься до толпы, как тогда, в притче о бедном Элеазаре, в нем потом всегда подымалась горечь, сознание, что он сбился с дороги и тягостное чувство разочарования. Иногда он не без страха чувствовал, что первоначальная чистота и возвышенность его замыслов как бы потускнели, что он сам как будто уронил свое дело, что он изменил Пославшему его.
   И опять: прежде всего он хотел теснейшего объединения людей и в то же время он не мог не знать, что о нем идет распря в народе, что люди во имя его не только разделились на друзей и врагов, но и самые друзья много спорят и сердятся над словом его. И часто в каком-то тайном предчувствии он содрогался: не мир принес он на землю, но меч!
   - Ты сам же говорил, что царствие Божие в душе нашей... - сказал раз ему тихими сумерками горбун. - А ты все хочешь устроить его для людей и в этих попытках теряешь и радость, и мир своей души, которая одна только и есть в твоей власти... Ты нашел верный путь и ты же, зная, что он единственно верный, позволяешь своему сердцу увлекать тебя по пути, который ты сам считаешь ложным...
   - Знаю, знаю, знаю!.. - сжимая руки, мучительно воскликнул Иешуа. - Знаю! Но иначе я не могу... Понимаешь: не могу !.. Я готов отказаться для себя от царствия Божия, от вечной жизни, от всего в мире - только бы маленькая Сарра могла улыбаться и радоваться, только бы не душила позорная нищета человека среди богатств, только бы человек человеку братом стал!.. И ты, ты сам, скажи: разве хоть иногда ты не чувствуешь этого? - еще горячее воскликнул он. - Если царствие Божие, то для всех, до единого, а если для одного меня, для каких-то немногих избранных, - нет, я не принимаю его!.. Что, разве нет в твоей душе этого разделения,, этой боли? Скажи!..
   Горбун, побледнев, крепко сцепил свои длинные, бледные пальцы, склонил свою большую голову и после долгого молчания тихо уронил:
   - Есть...
   И Иешуа узнал в нем свою скорбь, и с этого дня стал он для Иешуа еще ближе...
   Все яснее и яснее становилось Иешуа, что только смерть одна избавит его от ужасной тяготы его запутавшейся жизни, совсем, совсем, увы, не похожей на солнечную жизнь лилий полевых и птиц небесных. Но он боролся с этими черными мыслями и отдыхая, уходил в мечту о милой ему сельской жизни, рука об руку с Мириам. Он видел в воображении пышную весну галилейскую и красные от цветов луга, - в Палестине почти все весенние цветы красные - и медлительный, качающийся шаг тяжелых волов на тучном, пахучем поле и себя за плугом, с длинным дорбаном в руке, с вольной песнью на устах. Видел он, как поднимается его пшеница, как идет в трубку, как выбрасывает колос и качается волнами под ветром. И первый сноп в торжественном и веселом шествии поселяне несут к жрецу, и старый, и малый, все без разбора, кружатся в веселых хороводах и поют песни, и жрец приносит этот сноп Адонаи в благодарность за урожай, и на пиру веселого праздника шабуота красуются кислые хлеба из первой муки... Он видел себя в тиши полей, со стадом своим, у серой и молчаливой башни пастушьей, среди багрянца виноградников своих, у точила, в котором виноградари точно окровавленными ногами весело и усердно топчут виноградные гроздья... Все это близко, рукой достать, и все это, знал он совершенно несомненно, было теперь недоступно ему, отмеченному роком...
   И мысль о конце пугала его все меньше и меньше...
  

XXXIV

  
   И расцвели по всей стране и отцвели золотые цветы огней Ханукки, и в воздухе иногда уже чувствовалась сдержанная улыбка близкой весны, а Никодима все не было, и по-прежнему бесплодны были усилия Иешуа пробудить к жизни божественной мертвый город, и некуда было идти. Раз, вернувшись из храма, - он опять стал ходить в портики, и нападки его на храмовников и законников становились все острее - он, обессиленный, полный горечи, сидел один в комнате, которую он снимал вместе с Симоном Кифой и Иохананом Зеведеевым у одной вдовы, на окраине, около Овчей Купели, и слушал в душе искушающий голос: "Ты сам растоптал все цветы жизни и остался при бесплодной скорби этой. Но ведь все же солнечный день прекраснее мрака и радостный смех желаннее слез!.. Может быть, еще не поздно... Потом? А кто знает, что будет потом!.."
   Дверь отворилась, и в комнату вошел Иуда. Лицо его было бледно и более, чем когда-либо, растеряно. При виде Иешуа оно исказилось в страдании.
   - Что ты? - испуганно поднялся ему навстречу Иешуа. - Что с тобой?
   - Умер!.. - в рыдании вырвалось у того. - Умер, умер, умер...
   И, вцепившись в свои седые волосы, он вдруг страшно заквохтал. Иешуа понял, что умер больной ребенок, младший, который мучительно страдал многие месяцы, а потом стал как будто поправляться. Иуда, страстно его любивший, - он был последний - чрезвычайно радовался его выздоровлению и почти не спускал его с рук, как вдруг налетела горловая болезнь, и ребеночек в страшных мучениях скончался... Иешуа был потрясен горем Иуды, но пустые слова утешения не шли у него с языка: он только побледнел и стал строгим...
   - Рабби, это наказание Божие... - глядя на Иешуа с бездонным отчаянием, едва выговорил Иуда. - Я... я... брал деньги из общей кружки... и... и вот Бог покарал меня... Прости меня, рабби...
   - Бог уже простил... - тихо дрогнул голосом Иешуа, обнял его и поцеловал в искривленные трясущиеся губы. - Пойдем к тебе...
   Он накинул свой темный плащ, и оба молча направились к берлоге Иуды. Там была уже Мириам магдальская, Иоанна и два-три ученика. Мать, как всегда, лежала на своем убогом ложе лицом к стене. Сарра, накрашенная и жалкая, пугливо пряталась за спинами. В блестящих глазенках чумазой детворы стоял испуг и непонимание...
   В Палестине, как и во всех жарких странах, похороны быстро следуют за смертью. Маленький покойник уже лежал в горнице в миттах, то есть открытом гробе. И, когда Иешуа взглянул в это уже тронутое тленьем, но такое трогательное в неземной кротости, чистоте и красоте личико, его горло перехватило рыдание. Горячим ключом забили в душе безответные вопросы: зачем он, маленький и невинный, страдал так? Зачем отняли у него жизнь? Зачем так больно ударили по и без того несчастному Иуде? И не было другого ответа на вопросы эти, как глубокое, холодное молчание от века...
   Иоанна впервые увидала близко нищету Иуды и, потрясенная, взяла похороны на свой счет. Иешуа и трое из учеников подняли гроб на плечи. Сзади шли близкие и громким плачем выражали свое горе. Шли и две наемные плакальщицы, которые дико кричали, падали в отчаянии на землю и посыпали голову пылью. Был и музыкант, который играл на флейте что-то мрачное, хватающее за душу... Кладбище для бедняков было за городскими стенами. Все могилы были завалены камнями - от гиен и шакалов - и каждую осень красились в белый цвет, чтобы всякий видел, что тут могила и не осквернился бы. Неподалеку, слева, тянулась долина Хинном, когда-то оскверненная человеческими жертвами в честь Молоха, а теперь служившая местом свалки для городских нечистот. Мусор этот сжигался, и над долиной стоял постоянно удушливый дым. Вечно горящая и всячески оскверненная, она скоро стала прообразом ада, геенны. Справа, в отдалении, у Садовых ворот, круглилась Голгофа или, по-арамейски, Гульгольта...
   И под вой, крики и причитания провожатых ребенок, отстрадав свое, ушел навсегда в неизвестное...
   Добрая Иоанна предложила всем, по обычаю, "хлеб скорби", а после все снова направились в дом Иуды, чтобы выразить всем домашним свое соболезнование. Иешуа тяготился всеми этими обрядами и, как только было можно, поспешил скрыться. Потупившись, он шел тесными уличками города и думал свои думы, большинство которых теперь заканчивались строгим знаком вопроса. На душе была муть и усталость...
   - А-а, великий рабби!.. - услышал он немного насмешливый голос. - А я сколько времени ищу тебя по Иерусалиму... Шелом!..
   Он поднял глаза. Перед ним был в щегольском плаще, упитанный, помолодевший и самодовольный домоправитель Ирода толстый Хуза...
   - Что тебе нужно? - равнодушно спросил Иешуа.
   - Царь Ирод, много наслышавшись о творимых тобою чудесах, велел привести тебя во дворец, чтобы ты показал свое искусство перед его гостями... - сказал Хуза. - В щедрой награде царской ты можешь не сомневаться...
   - Действительно, только ее мне и не хватало... - криво усмехнулся Иешуа и снова, повесив голову, пошел.
   - Ты нахал!.. - сразу налившись кровью, просипел Хуза в гневе. - Разве так разговаривают с посланцем царским, облом галилейский?..
   Ничего не отвечая, Иешуа уходил. У Хузы чесались руки: догнать бы и проучить этого невежу как следует... Но он не любил волнующих выступлений и повернул ко дворцу Ирода, важно раскачиваясь и посохом расчищая себе путь там, где ему не торопились уступать дороги. Его дух омрачился: распущенность и дерзость в народе все возрастает - так, пожалуй, далеко не уедешь... Нет, нужна твердая рука. Пока такие молодчики разгуливают на свободе и разрушают все основы отчества и закона, ждать добра не приходится. Им, конечно, терять нечего, но...
   - Ты что, не видишь, собачий сын?! - разъярился вдруг Хуза на худого, в лохмотьях, погонщика мулов, который загораживал ему дорогу, и крепко ударил его посохом по костлявым плечам. - Не видишь?!
   Тот, потирая ушибленное плечо, испуганно отскочил в сторону. Вокруг все смеялись...
   Иешуа тем временем вышел на оживленную улицу царя Давида, которая шла от ворот Яффских к храму. Здесь толпа была особенно густа, пестра и горласта. Торговцы занимали не только нижние этажи почти всех домов, но своими ларьками загромождали улицу настолько, что пройти было трудно. И чего-чего тут только не было! Тут можно было купить и продать и верблюда, и фиников, и булавок, и фруктов, и осла, и дом, и всякую птицу, и домашние вещи, и веревки, и теленка, и драгоценности всякие, и рабов... Серые верблюды, точно какие-то сказочные челны, медлительно двигались этим человеческим морем и иногда, точно улыбаясь, скалили свои крупные желтые зубы. Трусили маленькие ослики со всякой поклажей. Уверенно шли сильные темные мулы, позванивая бубенчиками и посматривая на людские водовороты своими умными карими глазами. Среди толпы, строгие, ходили стражи синедриона и наводили порядок. Иногда они останавливали какого-нибудь торговца, чтобы проверить его каменные гири, которые он носил в кожаном мешке у пояса. Если гири были в порядке, его отпускали с миром, а если вес их был неправилен, его осыпали палочными ударами, и он орал, а вокруг все, скаля белые зубы, хохотали... Вид караванов напомнил Иешуа о далеких странах и о Никодиме.
   "Да... - подумал он печально. - Выискивает по всей подлунной правды Божией, но сам живет только для своих списков и пальцем о палец не ударит, чтобы правде этой помочь..."
   - Иешуа!.. - услышал он радостный вскрик. - Как я рад тебя видеть...
   С крупного, разукрашенного пестрыми подвесками и говорливыми бубенчиками мула ласково улыбалось ему загоревшее и покрытое пылью лицо Никодима. Иешуа подошел к нему.
   - Как я рад тебя видеть... - давая своим слугам знак продолжать путь к дому, повторил Никодим. - Я часто вспоминал тебя в моих странствиях. Много интересного увидал и узнал я. В Александрии с Филоном мудрым побеседовать довелось... Ты непременно заходи ко мне, и я подробно расскажу тебе обо всем... Как твои дела?.. Ты что-то очень исхудал. Или хворал?
   - Обо всем этом потом... - без улыбки отвечал Иешуа. - А ты вот теперь же ответь мне на один только вопрос...
   - Спрашивай... - ласково улыбнулся Никодим. - Если смогу, отвечу...
   - Вот ты много рассказывал мне, - взволнованно и строго проговорил Иешуа, - о разных спасителях, от непорочных дев рожденных, о делах их великих, о их учении, о их странствиях...
   - Ну? - насторожился Никодим: так необычен был среди сутолоки базара этот вопрос.
   - Так вот: там, где эти спасители прошли... и открыли людям все... где... ну, словом, ты знаешь, - так вот там жизнь людей другой стала или такая же, как и у нас вот?.. - широким жестом указал он на мятущуюся по пыльным, солнечным улицам толпу.
   Никодим сердцем разгадал путаный и темный вопрос своего друга и - легонько вздохнул.
   - Жизнь более или менее одинакова везде... - сказал он.
   Иешуа потупился.
   - Так... - вздохнул он. - А если это так, то на что же нужны были эти спасители, и девы непорочные, и подвиги их тяжелые, и мудрые слова?.. Значит, все это ни на что не нужно...
   И прежде чем Никодим успел ответить что-нибудь, Иешуа, не оглядываясь, скрылся в толпе. Никодим посмотрел ему вслед и тронул своего мула. Странный он... И Никодим стал думать о том, как бы не забыть то сказание, которое он слышал вчера в Яффе, в той Яффе, из которой пророк Иона отправился в свое трагическое путешествие и близ которой родилась красавица Далила. Один многоученый эллин показывал ему там скалу, к которой была прикована Андромеда, обрученная морскому чудовищу и освобожденная Персеем. И открыл ему эллин тайный смысл сего древнего сказания: Андромеда это душа человеческая, морское чудовище это мирское зло, а Персей - тот Спаситель, следы которого он, Никодим, находил среди всех народов... И вообще сколько нового узнал он! И сколько новых списков везет он с собою!.. Конечно, он понимает своего галилейского друга: кто думающий не знает этих минут сомнения и святой тревоги? Но это пройдет, и он расскажет ему о том, что он видел и слышал в своих странствиях...
  

XXXV

  
   Иешуа не только не пошел к Никодиму, но напротив, быстро собрался в путь - куда глаза глядят, только бы не быть больше в этом каменном городе, где живут люди с каменными сердцами! С ним пошли, как всегда, но уже без всякого одушевления, по привычке, Симон Кифа, Андрей, которого в последнее время Иешуа часто заставал в беседе с Ионой и Иегудиилом, братья Зеведеевы. Пошел Иуда, спасавшийся от ада, который воцарился в его доме, по-видимому, навсегда, несмотря даже на помощь Иоанны. Иуда озлоблялся все более и более, и страшные мысли осаждали его: перерезать всех своих, зажечь Иерусалим, сделать что-нибудь вообще такое, над чем все ахнули бы и поняли бы, наконец, что с ним люди сделали... Пошел и Фома, который чутко угадывал, что происходило в душе Иешуа, и привязался к нему еще больше. Пошла и Мириам магдальская, чтобы истекать около него кровью сердца... Иоанна тяжело заболела лихорадкой и на этот раз осталась в Иерусалиме... Остальные ученики разошлись, кто на проповедь - многие так втянулись в это дело, что уже не могли не проповедовать, не наставлять, - а кто и просто домой: устали, разочаровались... Исчез и маленький горбун, которого Иешуа точно заразил своей мукой: в самом деле, как можно думать о спасении только своей души, когда вокруг страдает столько людей?
   Куда идти, было совершенно все равно. Черные мысли осаждали Иешуа. Он был всегда печален и старался идти сторонкой, один.
   - Нет, конец!.. - вырвалось раз у него с болью. - Конец... Впереди муки, впереди смерть и - ничего, ничего не сделано!..
   Его спутники осторожно переглянулись между собой: как муки, как смерть?.. как ничего не сделано!.. Да не сам ли он, и не раз, говорил, что скоро, скоро уже наступит царствие Божие на земле, что те, кто пошли за ним, не умрут, не увидев его, не вкусив его радости, что вообще не прейдет род сей, как это все будет?! Они ждали какого-то грандиозного мирового крушения, как это описано у пророков, и пришествия Спасителя среди славы пылающих облаков, трубных звуков и кликов верных по всей земле: "Благословен грядый во имя Господне..." Это должно было быть не только его торжеством, но и их славой... И вот теперь он вдруг говорит, что ничего этого не будет и что впереди - смерть! Так что же это было? Ошибка? Обман? Они не смели говорить ему всего этого прямо, но потупились и тяжело молчали и некоторые втайне сожалели, что сделали этот легкомысленный шаг, пошли за ним. Все чаще и чаще видел среди них Иешуа каких-то незнакомцев дикого вида, которые то появлялись, то исчезали, чтобы через некоторое время появиться опять. Но он уже не спрашивал их ни о чем...
   Они шли из селения в селение и из города в город, и он думал в одиночку свои тяжелые думы. И Исаия жаловался на жестоковыйность и бессердечие людей и на то, что и ему не удалось ничего сделать. Да и Моисей - что можно сказать против его закона, который среди громов и молний Синая вынес он Израилю? От первой заповеди до последней нет в его законе ни единого слова, которого не принимало бы сердце Иешуа с радостью. Но что же сделали из него люди? Взять хоть заповедь о седьмом дне. Что можно возразить против того, чтобы человек, протрудившись шесть дней, день седьмой целиком посвятил бы Господу, оторвался бы от земли и вспомнил бы о небе? Но великий покой Субботы они превратили в великую болтовню о том, можно ли съесть яйцо, снесенное в Субботу, и можно ли вытащить в Субботу из ямы попавшего в нее осла!.. И так во всем...
   Они шли - медленно, с усилием: грязные дороги и разлившиеся по-весеннему потоки затрудняли путь. И с каждым днем все веселее и ярче играло солнце на точно помолодевшем небе среди пухлых, белых весенних облаков. Местами, на припеке, уже зацвели анемоны, первая улыбка которых так волновала всегда Иешуа. В полях виднелись стада, исхудавшие за зиму, с невылинявшей шерстью клоками. Телята, одурев от солнца и воли, носились, задрав хвосты, как угорелые. Птицы пробовали голоса... Во всем чувствовалось, что вот еще немного и начнется веселый весенний брачный пир. В ожидании его веселы были эти убегающие вдаль солнечные дороги и эти караваны, тянущиеся в бесконечном кружеве бубенцов в далекие страны, и эта фиолетовая, курящаяся, как жертвенная чаша, земля, и люди всякие, и звери, и букашки... В его сердце зацвела надежда: может быть, не все так печально, может быть, он ошибается, может быть, это просто испытание, за которым последует праздник победы?..
   Распевая древние псалмы, они вошли в пределы галилейские. Там, по парящим от солнца пашням уже качались круторогие волы, и пахарь, правя борозду, пел старинную песню о любви, а местами широким, мерным жестом он бросал в разопревшую добрую землю золотые семена, которые скоро умрут, но принесут плод сторицей. Розовым и белым снегом опушились солнечные, ленивые от счастья сады. В серебристых сумерках, по вечерам, когда в небе теплилась красавица Иштар, звезда пастухов, по деревням звенели грешные песни... А когда выбрались они на сияющий простор озера, там просто стон стоял от криков пролетной птицы и рыбачьи лодки бороздили блещущую, сонную воду по всем направлениям... Рыбаки, сопровождавшие Иешуа, тайно ахали: начался веселый весенний лов - вот бы теперь счастья попробовать!..
   Иешуа остановился передохнуть у тетки, Мириам Клеоповой. Невесело было у нее теперь: старый Клеопа умер в начале зимы, Иаков, старший сын, угрюмый, точно не выспавшийся, все тосковал по Мириам, тайно пил и становился все угрюмее и угрюмее. Рыженький, шустрый Рувим с его пестрыми веснушками все пропадал из дому по каким-то таинственным делам и возвращался домой, полный радостных надежд. Младший, горбун, стал кашлять, худеть и целыми часами сидел на солнышке, устремив свои прекрасные, все более и более неземные глаза в озерные дали. И бедная мать с тоской смотрела на него, чувствовала беду, и в глазах ее, огромных, обведенных синими тенями, набежали слезы...
   Раз, когда Иешуа случайно остался с горбуном наедине, тот крепко взял его руку своими длинными пальцами и сказал:
   - Иешуа, друг, брат, уйди от них!.. Верь ты мне, ты хочешь добра, но будет великое зло... Оставь все: уйди куда-нибудь!..
   - Да почему говоришь ты так? - сказал Иешуа, в душе которого снова сразу завяли все надежды. - Если ты начал говорить, то говори до конца...
   - Они опять хотят поставить тебя царем над страной... - опасливо оглянувшись, сказал горбун. - Все бегают, совещаются, врут. Сперва хотят опрокинуть иноземцев и своих предателей, а потом... - он махнул рукой. - И будут великие страдания, великая кровь и - ничего не будет... А себя, тебя и многих погубят ни за что... Они не тебя слушают, а себя... Откажись от всего и уйди - ты работаешь против себя и против Бога... - тихо закончил он.
   Иешуа потупился. Он и сам понимал уже это. Но не мог он - не мог, не мог, не мог!.. - спокойно жить в солнечном уголке каком-нибудь, на озере милом, среди близких, когда мир захлебывается в слезах, когда народ мучительно мятется, не зная, в какой угол преклонить ему голову. Он должен идти до конца, хотя бы впереди была гибель. Если он не сделает всего, чего хочет, - теперь было совершенно ясно, что этого он не сделает, - то, может быть, сделает хотя что-нибудь, чтобы облегчить долю людей. А не облегчит, все равно, пусть погибнет, ибо так, как все, с каменным сердцем, в темноте, он жить не может...
   - Я не могу иначе... - тихо, в муке, сказал он.
   - Я знаю это... - также тихо, в муке, отвечал горбун и заплакал.
   А рядом во дворе раздался взрыв веселого хохота: то снова вынырнувший откуда-то веселый Исаак изобразил перед ожидавшей Иешуа толпой, как дремлет на солнышке и отмахивается от мух старый осел... Иешуа молча посмотрел на Вениамина долгим, печальным взглядом, крепко сжал его длинные, холодные пальцы и вышел, потупившись, на двор, Толпа, завидев его, сразу возбужденно зашумела...
   Иешуа побывал в Вифсаиде, - старенький фарисей жадно расспрашивал его о его намерениях, а прекрасная Ревекка, не смея подойти к нему при всех, издали смотрела на него восторженными глазами, - побывал, миновав пышную Сепфориду, крепость, в Горазине, в Капернауме и прошел всей заозерной стороной. Везде было одно и то же: его встречали большие, возбужденные толпы народа, которые, слушая, не слышали его и готовились к какому-то своему делу. К нему приводили больных и, если ему иногда удавалось помочь, то все начинали громко кричать о чуде. Ему казалось - и не один раз - что среди больных были такие, которые только притворялись больными, чтобы потом, когда возложит он на них руки, бурно проявить радость своего мнимого исцеления. Он не понимал, зачем это делается, и смущался духом...
   Когда он повернул опять в сторону Иудеи, толпа, шедшая за ним, чрезвычайно выросла: как всегда в это время, тысячи паломников направлялись в Иерусалим на праздник Пасхи. Стечение народа было так велико, что под Иерихоном его встретил заранее заготовленный отряд римлян. Закованные в железо, недвижные, как статуи, легионеры молча пропустили мимо окутанную пылью толпу и ушли неизвестно куда...
   Чуть не весь Иерихон высыпал на улицы посмотреть знаменитого рабби и целителя и его многочисленных поклонников. Все улицы были залиты народом. Какой-то пожилой человек маленького роста никак не мог увидать Иешуа из-за спин толпы. Он вдруг сбросил с себя богатый плащ и, несмотря на насмешки, с усилием вскарабкался на столетнюю смоковницу, которая стояла неподалеку от дороги. Тотчас же вокруг раскидистого дерева закружился со смехом хоровод чумазых ребятишек. Но маленький человек не обращал внимания ни на что - приставив ладонь ко лбу, он смотрел вдоль дороги, на Иешуа, который с посохом в руке, шел впереди толпы. Маленький человек любил его понаслышке, любил добро и хотел поклониться этому добру хоть издали...
   Проходя мимо смоковницы, Иешуа встретился с ним глазами. Маленький человек робко улыбнулся ему, и эта неловкая улыбка тронула Иешуа много больше, чем шумные приветствия иерихонской толпы. Он остановился у дерева.
   - Кто ты? - спросил он человека на дереве, лаская курчавую голову какого-то малыша.
   - Я Закхей, начальник мытарей... - отвечал тот, сконфуженный тем, что на нем сосредоточилось теперь общее внимание.
   - Могу ли я отдохнуть у тебя в доме немного? - спросил Иешуа.
   - Я не смел и мечтать о такой чести, рабби... - просияв, воскликнул Закхей, не по годам быстро, исцарапав руки и ноги, спустился на землю и подобрал свой плащ. - Милости прошу, рабби...
   Толпа недовольно зашумела. Все, что было связано с фиском, было ненавистно ей и все мытари почитались ею, как величайшие грешники перед Богом и преступниками перед народом. Но Иешуа нахмурил только свои тонкие брови: в нем все более крепло противление толпе и нежелание подчиняться ее требованиям и капризам. Солнечными улицами богатого городка, - Иерихон славился производством дорогих благовоний и самых изысканных плодов - среди богатых дворцов, великолепных садов, театров, ласково беседуя с Закхеем, он шел к его богатому, заплетенному розами дому...
   Закхей радушно угостил дорогого гостя и, совсем растроганный беседой с ним, сделал большое пожертвование в пользу бедняков. Иешуа сердечно поблагодарил его за все и в сопровождении еще больше выросшей толпы вышел из города иерусалимской дорогой. Сидевший у городских ворот известный всей округе безногий нищий Бартимей, увидав его, вдруг возопил:
   - Благословен будь, сын Давидов!..
   Нахмурившись, Иешуа подошел к нему.
   - Для чего кричишь ты неподобное?.. - сказал он.
   - Радуйся, сын Давидов!.. - ничего не слушая, кричал калека, как велели ему какие-то незнакомцы, подавшие ему за это щедрую милостыню. - Да будет благословен путь твой!..
   "Сын Давидов" было равносильно Мессии. Иешуа смутился и, пожав плечами, отошел.
   - Смотрите, смотрите!.. - надрывался нищий. - Вон идет сын из дома Давидова... Радуйся, сын Давидов!..
   Толпа возбужденно галдела. В голове Иешуа мелькнула сумасшедшая мысль: а что, если он сам не знает, кто он?! А что, если он и в самом деле Мессия, которому Господь не открыл еще воли своей?! Может быть, и недаром, что он не знал своего отца... Настроение толп заражало, и сознание мутилось среди этого лихорадочного возбуждения. Но он взял себя в руки: никакой Мессия не сделает сердца каменные сердцами живыми, и царство Божие не нуждается в Мессии: в живом сердце человеческом оно сияет всегда...
   - Рабби, рабби... - послышался за ним голос запыхавшегося Иуды. - А я опять бегал смотреть домик, что продается тут неподалеку. Сам-то домишка никуда не годится, надо чинить, а земля хороша... И источник свой... Вот бы рай ребятам-то!.. И говорят, Никодим, член синедриона, хозяин, недорого и просит за него...
   Иешуа хотел было сообщить ему о большом пожертвовании в пользу бедняков, сделанном Закхеем, как вдруг мимо бурей пронесся к Иерусалиму на черном скакуне какой-то всадник... В толпах испуганно зашептали: Варавва... Варавва... Дохнуло страхом и надеждой: там, где Варавва, ожидать можно было всего... Люди робкие и нерешительные стали потихоньку, незаметно отставать от шествия: близость храмовников и римлян сказывалась. По всей стране через синагоги уже было оповещено, что всякий, кто будет уличен в сношениях с Иешуа, дерзким, но невежественным галилеянином, восставшим против Бога и его святого закона, будет отлучен, а это было не только позором само по себе, но влекло за собой и конфискацию всего имущества. А тут еще Варавва этот что-то крутит... Нет, лучше от всего этого подальше!.. Решительно шли теперь за Иешуа только те, которым терять, все равно, было или нечего, или настолько немного, что об этом не стоило и думать...
   Он заметил поредение толпы и испытал чувство облегчения - та сила, которая против его воли носила его последнее время, точно ослабела, и он почувствовал некоторую свободу... Но это был только минутный самообман: впереди был Иерусалим, который притягивал его, как магнит... Боже мой, неужели же малодушно не сделать еще попытки завоевать его для Бога?!
  

XXXVI

  
   Иешуа с учениками достиг и Вифании: до Иерусалима оставался всего какой-нибудь час... Как всегда, он был встречен семьей Элеазара с радостью и уважением, к которым, однако, примешивались теперь и некоторые опасения. Если, несомненно, в народе сильно было течение в пользу Иешуа, то, с другой стороны, крепли слухи, что и власти не дремлют. Вокруг нарастало что-то совсем необычное, поднимающее и тревожное в одно и то же время. Спеша на великий праздник, все более и более подваливал со всех сторон народ. В возбужденных близостью священного города и великого праздника толпах без устали работали зелоты.
   - Да, да, он тут!.. - носилось по взволнованным толпам. - У горшечника Элеазара, сказывают, остановился... Этот, брат, во дворцы не лезет, а все с нами, бедняками, дружбу водит... Ну, рассказывай тоже: в Иерихоне с начальником мытарей пировал... Да, дуралей, разве ты не слыхал, сколько тот на бедных-то отвалил?! Теперь там, в Иерихоне, все бедняки с праздником будут... А ты лопочешь незнамо что... Нет, этот нас уж не выдаст!..
   - А вы слышали, земляки, как кричал ему нищий:
   "Радуйся, сын Давидов..."
   - Мессия!
   - Да ведь он из Назарета... Сын плотника, сказывают.
   - Мало ли чего там?.. Может, до времени скрываться нужно было, вот и выдавал себя за плотника... Зря нищий кричать не стал бы: нищих Господь любит...
   - Смотри, смотри, сколько народу около дома горшечника собралось...
   - Как только увидите его, так все враз и валяйте: осанна!..
   - Да уж не ударим лицом в грязь, можешь быть спокоен!..
   - В него, говорят, и из начальников многие уверовали, да фарисеев боятся... Ну, он всем теперь пропишет...
   - Элеазар, говорят, совсем помирал, а как он пришел, так тот и встал... Прямо из могилы, говорит, поднял...
   - Он стольких исцелил, что и не перечтешь...
   - Проходи, проходи, ребята: на празднике в городе его увидим...
   - Да хоть бы глазком взглянуть на него...
   - А богатей да храмовники, говорят, трясутся... Ха-ха-ха...
   - Да у горшечника-то его, говорят, еще нету: ждут только... Эхма, народ!.. Наболтают...
   И пестрые толпы богомольцев, пыля, все шли и шли к Иерусалиму и, полные предвкушения чего-то совсем необычайного, возбужденно гомонили...
   - Главное, ребята, как увидите его, так осанна...
   Возбужденно-торжественное настроение толп заражало всех и в скромном домике Элеазара. Недавно вставший после тяжелой болезни и еще более похудевший хозяин и обе сестры готовили для дорогих гостей трапезу во дворе. Иешуа, скрываясь от назойливого любопытства толп, сидел внутри дома. Мириам, стараясь не смотреть в сторону своей несчастной соперницы из Магдалы, носилась как на крыльях. Но когда взгляд ее бархатных глаз падал на осунувшееся лицо Иешуа, сердце ее мучительно сжималось в тяжком предчувствии.
   И когда вострубил хазан с кровли синагоги в третий раз и в еще светлом небе затеплилась, как чистый светильник, перед престолом Господним, светлая Иштар, Элеазар слабым голосом пригласил всех возлечь под старой смоковницей вокруг тихо горящего светильника. Мириам точно спросила его о чем-то глазами, и он утвердительно наклонил голову. Мириам исчезла в доме и вернулась, неся алебастровый сосуд с благовонием. Приблизившись к Иешуа, она умастила драгоценным маслом его голову - она впервые заметила при этом его седые волосы, и руки ее задрожали, а остаток вылила ему на ноги, а потом, по обычаю, разбила сосуд о землю...
   - Благодарю вас, друзья мои... - тронутый, сказал Иешуа дрогнувшим голосом. - От всего сердца благодарю...
   На глазах его выступили золотые от светильника слезы. Сердце Мириам, истомившееся в трехлетней тоске по нем, вдруг прорвало все плотины и зарыдало в восторженном гимне любви и самоотречения до конца. Она пала к его ногам и, одним движением маленькой руки распустив свои пышные волосы, мягким, пахучим шелком их она стала бережно и любовно вытирать его ноги. Смутились все: тайна девичьей души словно в молнии открылась до конца. Но все сделали вид, что не понимают этого, что поступок ее они относят не к любимому человеку, а к наставнику. Только Мириам магдалинская из всех сил стиснула зубы, закрыла глаза, чтобы ничего не видеть, и тихонько застонала...
   Иуда нахмурился. Он был весь, как болячка. Он понимал теперь, что все его надежды на какое-то торжество Иешуа мираж. А молчание рабби в ответ на его сообщение о домике под Иерихоном оскорбило его: рабби мог бы высказать хотя бы два слова утешения...
   - Тут масла-то, может, на триста динариев было... - как всегда спотыкаясь языком, сказал он. - Чем так, зря, его тратить, лучше было бы продать его, а деньги отдать бедным...
   - Известное дело... - согласился Кифа.
   Возроптали и другие ученики. Может быть, в словах Иуды и была своя правда, но это была одна их тех правд, которые лучше не высказывать. И Иешуа почувствовал себя оскорбленным.
   - Бедных вы всегда будете иметь с собою, - сказал он, стараясь подавить в себе недоброе чувство. - Может быть, она меня к погребению приготовила...
   И, омрачившись, он опустил голову. Теперь все с недобрым чувством посмотрели на Иуду: во всем был он виноват. А его сердце точно змея вдруг ужалила. "Как бедных будете иметь всегда?!. - думал он. - А давно ли ты говорил, - и сколько раз!.. - что скоро не будет ни бедных, ни богатых? - продолжал он про себя, в полной уверенности, что именно это Иешуа и говорил. - Значит, теперь и сам понимаешь, что все это чепуха была. Так чего же ты водил людей? Впрочем, тебе что!.. Вчера к Закхею затесался и пировал с ним, а мы на жаре ждали, ели черствый хлеб да водой запивали... А теперь вон масла на триста динариев ни за что, ни про что ухнул и хоть бы что... Бедных всегда иметь с собой будете!.. Так чего же было и заводить всю эту волынку?.. И эта бесстыжая девка тоже..."
   Он был весь как отравлен. Иешуа, глядя на его страдающее лицо, пожалел его. Он помнил, что хотел сообщить ему в Иерихоне что-то хорошее, но что именно, он теперь вспомнить не мог...
   Элеазар и Марфа старались замять скорее все это...
   - Да что же вы, гости милые?.. Кушайте же во славу Божию... Это доброе винцо - только для таких дорогих гостей и бережем... Будь благополучен, рабби!..
   Понемногу застолица успокоилась, хотя стоявший в вечернем воздухе пряный аромат дорогого мирра и напоминал всем о случившемся. Мириам, прислуживая, тихонько, наскоро плакала по темным уголкам: сокровенные цветы души ее были растоптаны этой грубостью людей... Иешуа иногда заговаривал с ней, улыбался, но она чувствовала, без всякого сомнения, что все это делалось уже с усилием, что он точно отрывается от чего-то другого, для него более важного, но ей неведомого и, может быть, враждебного... "Эта?" - спрашивала она себя, осторожно косясь на Мириам магдальскую, исхудавшую, жалкую, ничего в своей нескрываемой печали невидящую и тотчас же отвечала себе: "Нет, не похожа она на торжествующую соперницу!.." Это ее успокаивало, но Иешуа все же был по-прежнему недосягаемо далек от нее.
   И, когда под звездами, в ночи, со всех углов кровли несся храп усталых путников, Мириам неутешно плакала. Раньше была еще надежда, а теперь не осталось от нее и слабой тени, теперь только чудо могло возвратить ей его. В другом углу так же беззвучно плакала и сгорала Мириам магдальская, которая тоже понимала, что и для нее все кончено. А на кровле, обняв колена руками, сидел среди спящих учеников Иешуа и молча глядел в звездное небо. Теперь он не видел уже там светлых хороводов ангелов и не слышал их торжественных гимнов. Там по-прежнему было великолепно, но холодно и, кто знает, может быть, пусто... Он содрогнулся: нет, это дума безумца, если он речет в сердце своем, что нет Его... Он тут. Он во всем... Но в чем же он ошибся? Где именно сбился он с пути? Не может быть, чтобы любовь к людям, любовь к добру, любовь к Богу была ошибкой!.. А если это не ошибка, то как же он подошел к этой холодной, угрюмой, неприступной стене, которая загородила собой все пути?..
   Ответа не было.
  

XXXVII

  
   На другое утро все поднялись еще до света, и поблагодарив хозяев за гостеприимство, направились к Иерусалиму. Залитая утренним солнцем дорога была вся покрыта поющим

Другие авторы
  • Кемпбелл Томас
  • Чернявский Николай Андреевич
  • Заблудовский Михаил Давидович
  • Анордист Н.
  • Лутохин Далмат Александрович
  • Гольдберг Исаак Григорьевич
  • Констан Бенжамен
  • Щелков Иван Петрович
  • Горький Максим
  • Глебов Дмитрий Петрович
  • Другие произведения
  • Полонский Яков Петрович - С. Тхоржевский. Высокая лестница
  • Добролюбов Николай Александрович - Всеобщая древняя история в рассказах для детей
  • Ушинский Константин Дмитриевич - Материалы к третьему тому "Педагогической антропологии"
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Подпрапорщик Гололобов
  • Карамзин Николай Михайлович - О Похитителях
  • Тургенев Иван Сергеевич - Поездка в Альбано и Фраскати
  • Муравский Митрофан Данилович - Стихотворения
  • Краснов Петр Николаевич - От Двуглавого Орла к красному знамени
  • Анненская Александра Никитична - Жорж Санд. Ее жизнь и литературная деятельность
  • Вяземский Петр Андреевич - Тальма
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 318 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа