Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Мещане, Страница 9

Писемский Алексей Феофилактович - Мещане


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

- Ну да, понимаю! - сказал он. - А с ее стороны?
  - С ее стороны - я не знаю! Впрочем, она меня не оставляла, а я ее оставил.
  Тюменев покачал неодобрительно головою.
  - Капризник ты величайший, вот что я тебе скажу.
  - Не спорю!.. - согласился Бегушев. - Но сам ты счастлив вполне с madame Меровой? - добавил он.
  Что-то вроде кислой улыбки проскользнуло на губах Тюменева.
  - Полного счастья в жизни нет; но насколько оно возможно, я счастлив, - отвечал он.
  - А против тебя тут вопиет все общество за твою любовь, - продолжал Бегушев.
  - Кто тебе это говорил?
  - Кузен мой, Трахов.
  - А, генерал от кухни!.. - произнес Тюменев с явным озлоблением.
  - Он умоляет тебя простить его за то, что им не был принят на службу граф Хвостиков, хоть ты и ходатайствовал за него, - говорил Бегушев с полуулыбкой.
  - Твой кузен этот - такой дурак, - начал Тюменев, все более и более разгорячаясь, - и дурак неблагодарный: я делал ему тысячи одолжений, а он не захотел взять к себе больного, голодающего старика на какое-то пустейшее место, которое тот уж и занимал прежде.
  - Но граф на этом месте проворовался! - заметил Бегушев.
  - Вздор-с, выдумки все это! - воскликнул Тюменев.
  Хвостиков с божбой и клятвой успел его уверить, что он никогда ничего подобного не делал.
  - Тут, главное, то досадно, - продолжал Тюменев, - что у этого кухонного генерала половина чиновников хуже графа, а он еще ломается, благородничает!.. Впрочем, будем говорить о чем-нибудь более приятном... Скажи, madame Мерову ты хорошо знаешь? - заключил он.
  - Нет; слыхал только, что она добрая.
  - Ну, а еще что слышал? Пожалуйста, говори откровенно.
  - Слышал еще, что мотовка великая!
  Об этом свойстве Меровой Бегушеву натвердила Домна Осиповна и очень всегда обвиняла за то приятельницу.
  - Это есть отчасти, мотовата! - подтвердил Тюменев. - Но полагаю, что от этого недостатка всякую женщину можно отучить убеждениями и разъяснениями!
  Бегушев на лице своем как будто бы выразил, что "пожалуй, можно, а пожалуй, и нельзя!"
  - Ты не предполагаешь жениться на Меровой?.. Она вдова! - сказал он.
  При этом вопросе Тюменева даже всего подернуло.
  - Что за странная мысль пришла тебе в голову; разве это возможно! - проговорил он.
  - Отчего же невозможно?
  Тюменев пожал плечами.
  - Жена моя, - сказал он, - должна бывать во дворце, но Елизавету Николаевну туда не пригласят, потому что прошедшее ее слишком небезупречно; сверх того и характер ее!.. Характер ее во всяком случае меня остановил бы.
  - Что ж, она капризна, зла?
  - Не то что зла, - взбалмошна! - отвечал Тюменев и, встав, притворил дверь с террасы на дачу. - Нагляднее всего это можно видеть из наших сердечных отношений, - продолжал он. - То иногда она сама начнет теребить, тормошить меня, спрашивать: "Люблю ли я ее?" Я, конечно, в восторге, а потом, когда я спрошу ее: "Лиза, любишь ты меня?", она то проговорит: "Да, немножко!", или комическим образом продекламирует: "Люблю, люблю безумно! Пламенно!" А вот на днях так уж прямо, не церемонясь, объявила мне, что я, по моим летам, ничего от нее не имею права требовать, кроме уважения, а потом задумалась и сделалась мрачна, как я не знаю что! Разумеется, я очень хорошо понимаю, что все это какое-то школьничество, резвость, но все-таки, при отсутствии других данных, необходимых для семейной жизни, жениться мне на Лизе страшновато!
  M-me Мерова возвратилась и была, как следует на даче, очень мило и просто одета. Бегушев, взглянув на часы, предложил было ехать в Петербург обедать к Донону, но Тюменев, под влиянием своего идиллического настроения, не согласился.
  - Нет, отобедаемте здесь, на чистом воздухе; у нас есть превосходная зелень, свежее молоко, грибы, вообще ты встретишь, благодаря хозяйству Елизаветы Николаевны, обед недурной, - проговорил он.
  Но - увы! - обед оказался очень плох, так что Тюменев принужден был объяснить Бегушеву, что кухарка у них очень плохая.
  - Да и хозяйка такая же!.. - созналась откровенно Мерова.
  - О, нет! - хотел возразить ей Тюменев, но в это время проходивший мимо дачи почтальон подал Елизавете Николаевне письмо, прочитав которое она побледнела.
  - От кого это и что такое? - спросил ее Тюменев, обеспокоенный ее видом.
  - Я не знаю, что такое?.. Ничего не понимаю!.. Прочтите!.. - говорила она трепетным голосом и подала письмо Тюменеву; глаза ее были полны слез.
  Тюменев, пробежав бегло письмо, тоже, как видно, был поражен. Мерова между тем начала уже рыдать.
  - Папа, мой бедный папа! - восклицала она.
  - Помер, что ли, граф? - спросил Бегушев.
  - Нет, это бы еще было в порядке вещей; но он сегодня уехал в Петербург и пишет теперь, что арестован.
  Бегушев тоже удивился.
  - За что?
  - Будто бы за знакомство с Хмуриным, но за знакомство по политическим только делам арестуют... Боюсь, чтобы со стороны графа не было более серьезного проступка!
  - Какой у него может быть серьезный проступок! - воскликнула m-me Мерова, продолжая рыдать. - Вероятно, взял чьи-нибудь чужие деньги и прожил их... Это все я, гадкая, скверная, виновата... Я мало ему помогала последнее время. В Москве он мне сам говорил, что по нескольку дней ему есть было нечего! Я сейчас поеду к нему в Петербург!
  - Что ж вы поедете, - остановил ее Тюменев, - себя еще больше расстроите и никакой пользы не принесете. Лучше я поеду, все там узнаю и поправлю, сколько возможно!
  - Ничего вы не поправите!.. Очень нужен вам мой отец! - капризничала Мерова.
  - Не отец ваш, но ваше спокойствие мне нужно! - заметил ей тот с некоторою строгостью.
  - Что же вы сделаете? Попросите ли, чтобы его выпустили?
  - Может быть, выпрошу, что и выпустят. Я поеду прямо к прокурору!.. - говорил Тюменев, беря шляпу и пальто. - Ты, пожалуйста, останься с Елизаветой Николаевной, а то она одна тут истерзается!.. - сказал он Бегушеву.
  - Да, душенька, Александр Иванович, останьтесь со мной! - умоляла Мерова, беря его за руку.
  - Останусь! - отвечал тот.
  Тюменев после того остановил ехавшего порожняком извозчика, нанял его и уехал.
  - Бедный папа, бедный! - начала было снова восклицать Мерова и рыдать при этом.
  - Зачем вы заранее так себя тревожите? Весьма вероятно, что все это кончится ничем, пустяками! - сказал ей Бегушев.
  - Вы думаете, что пустяками? - переспросила его Елизавета Николаевна, сразу успокоенная немного этими словами его.
  - Конечно, пустяками! - повторил Бегушев. - Что вы такая нежная дочь, это, разумеется, хорошо!
  - Ах нет, я дурная дочь!.. - перебила его Мерова.
  В это время к террасе подошел молодой человек и приподнял свою шляпу.
  - Здравствуйте, Мильшинский!.. - сказала ему еще сквозь слезы Мерова.
  Мильшинский приподнял свою шляпу также и Бегушеву; тот ему ответил тем же.
  - А вы за нами, вероятно? Думаете, что мы пойдем гулять... - сказала плачевным голосом Мерова.
  - Вы вчера это изволили говорить! - произнес вежливо молодой человек.
  - Ах да, вчера - другое дело; но сегодня со мной несчастье случилось - страшное, ужасное!
  - Какое? - спросил молодой человек с заметным участием.
  - После скажу! - отвечала скороговоркой Мерова.
  Молодой человек постоял еще несколько времени около решетки.
  - А Ефим Федорович? - спросил он.
  - Он уехал в Петербург! - отвечала Мерова.
  Молодой человек все-таки не отходил от решетки, и Бегушеву показалось, что как будто бы сей юноша и Мерова кидали друг на друга какие-то робкие взгляды, и когда тот, сказав: - До свиданья! - пошел, то Елизавета Николаевна крикнула ему:
  - Вы куда теперь?
  - В Петергоф иду пешком! - отвечал ей молодой человек с доброй улыбкой, и Мерова долго-долго следила за ним, пока он совсем не скрылся из виду. Все эти мелочи породили много мыслей в проницательном уме Бегушева.
  - Кто этот молодой человек? - спросил он.
  - Это Мильшинский, он служит у Ефима Федоровича, - отвечала небрежно Елизавета Николаевна; потом, помолчав, присовокупила несколько нерешительным голосом: - Александр Иванович, вы не рассердитесь на меня, если я вас спрошу, как вы расстались с Домной Осиповной?
  - В каком смысле вы хотите знать, как я с ней расстался? - спросил тот.
  - В таком, что много она плакала?
  - Не знаю, я ее потом не видал.
  - И объяснения между вами никакого не было?
  - Никакого.
  - Это, впрочем, лучше! - произнесла Мерова и взяла себя за голову. - Что тут объясняться? Зачем?
  Бегушев молчал.
  - А вы ее очень любили? - продолжала она.
  - Любил!
  - Может быть, и теперь ее любите?
  - Не знаю! - отвечал Бегушев.
  - Но тогда для чего же вы ее покинули? Она вас любила, вы ее любили, - из-за чего все это произошло?
  - Из-за многого! - сказал Бегушев, не хотевший Елизавете Николаевне объяснять поводы к разлуке с Домной Осиповной и полагавший, что она не поймет их.
  - Домна Осиповна больна была очень после того и писала мне отчаянное письмо, где она называла ваш поступок бесчеловечным; я тоже согласна с ней, - вот другое дело, если бы вы не любили ее!.. - заключила или, лучше сказать, как-то оборвала свои слова Мерова.
  - Госпожа Олухова и до сих пор больна? - спросил протяжно Бегушев.
  - О, нет... - воскликнула Мерова, - теперь она совершенно здорова и весела. Папа недавно был в Москве и заезжал к ней. Он говорит, что она опять сошлась с мужем, формально сошлась: живет в одном доме с ним, у него нет никаких привязанностей... она заправляет всеми его делами... разъезжает с ним по городу в щегольской коляске... Янсутский строит им дом огромный, тысяч в пятьсот... Каждую неделю у них обеды и балы!
  Склад губ Бегушева при этом рассказе выразил чувство гадливости.
  - И папа еще сказывал (у него обыкновенно ничего не сорвется с глазу), - продолжала Мерова, - что за Домной Осиповной доктор ее очень ухаживает.
  - Перехватов? - спросил Бегушев.
  - Да... Красавец московский, херувим с вербы, - разве тут что-нибудь не произойдет ли? - проговорила Мерова.
  Начав разговаривать о приятельнице, она, кажется, совсем позабыла об отце.
  Гадливость все более и более отражалась на лице Бегушева.
  - А сами вы ни в кого не влюбились? - полюбопытствовала Мерова.
  - Зачем же влюбляться?.. Разве это непременная обязанность!.. - произнес он.
  - Не обязанность, но вы, я убеждена, можете еще полюбить, если только какая-нибудь счастливица удостоится чести понравиться вам...
  Бегушев при этих словах взглянул на Елизавету Николаевну: у ней что-то странное выражалось в глазах.
  - Нет, не могу! - сказал он.
  - Решительно не можете? - переспросила его еще раз Мерова.
  - Решительно!
  Странное выражение глаз оставалось у Елизаветы Николаевны.
  - А как вы сблизились с моим другом, Ефимом Федоровичем? - спросил ее, в свою очередь, Бегушев.
  Вопрос этот на первых порах смутил несколько Елизавету Николаевну.
  - Сблизились... - начала она с маленькой гримаской. - Он мне сделал признание в любви... стал принимать во мне большое участие... С Янсутским я тогда уже рассорилась и жила в номерах.
  - Но сами вы его любите теперь? - допытывался Бегушев.
  Мерова еще более смутилась и потом, вдруг подняв свои глазки на Бегушева, пристально посмотрела на него.
  - Я бы вам призналась; но вы расскажете Ефиму Федоровичу, - произнесла она каким-то почти детским голосом.
  - Нет, не расскажу! - успокоил ее Бегушев.
  - Поклянитесь, что не расскажете...
  - Зачем же клясться? Если я говорю, что не скажу, то и не скажу.
  - Ну хорошо: Ефима Федоровича я уважаю только; любить его нельзя, он очень стар, какой-то невеселый и при этом нежничает еще - фи!..
  "Бедный друг мой!" - подумал про себя Бегушев.
  - Моя жизнь очень тяжела, - продолжала Мерова, - я по наружности только смеюсь и болтаю, а спросили бы меня, что я чувствую... Доктора вон говорят, что у меня чахотка; а я все не могу умереть!
  При этих ее словах Бегушеву сделалось уж ее жаль. Понятно, что Елизавета Николаевна нисколько не любила Тюменева.
  - Неужели же Янсутский лучше Ефима Федоровича? - сказал он.
  - Я не говорю этого; но Янсутский больше развлекал меня: мы почти каждый вечер ездили то в театр, то в собрание, то в гости, а Ефим Федорович все сидит дома и читает мне стихи Лермонтова!
  Последнее занятие, по-видимому, было более всего неприятно Меровой.
  Бегушев при этом невольно улыбнулся, воображая, как его высокопочтенный друг перед своей юной подругой читал с чувством и ударением: "Терек воет, дик и злобен, меж утесистых громад!"{166}
  Елизавета Николаевна, наконец, встала: беспокойство и досада виднелись в ее хорошеньких глазках.
  - Какой досадный этот Тюменев, до сих пор не едет! - произнесла она раздраженным голосом. - Пойдемте, пожалуйста, в Петергоф пешком ему навстречу, чтобы мне поскорее узнать о папа!
  Бегушев согласился, но вместе с тем заподозрил, что не одно желание узнать поскорее об участи отца заставляло Мерову придумать эту прогулку и что в этом скорее таилась надежда встретиться с молодым человеком, ушедшим именно по этой дороге.
  Предположение его вряд ли было несправедливо, потому что Мерова, как только издалека еще видела идущего им навстречу мужчину, то сейчас же, прищурив глазки, начинала смотреть на него, и когда оказывалось, что это был совсем незнакомый ей, она делала досадливую мину и обращалась с разговором к Бегушеву. В Петергофе им пришлось ожидать поезда целый час. Чтобы занять себя чем-нибудь, они ходили по Петергофскому саду, взбирались на его горы, глядели на фонтан Самсон. Бегушевым от всех этих далеко не новых ему видов овладела невыносимая скука, m-me Мерова была озабочена своими собственными мыслями. Наконец, в половине восьмого они направились к вокзалу и едва успели войти в него, как m-me Мерова, шедшая под руку с Бегушевым, явно радостным голосом воскликнула: "Ах, и вы тут!.." Бегушев обернулся и увидел, что около них стоял Мильшинский. Подозрения его окончательно утвердились. "Бедный друг мой!" - повторил он еще раз и хотел заняться внимательным наблюдением за Меровой и ее знакомым, но в это время раздался свист подходящего поезда. Елизавета Николаевна стремглав бросилась на платформу, так что Бегушев едва поспел за нею, и через несколько минут из вагона первого класса показался Тюменев, а за ним шел и граф Хвостиков. Мерова с рыданьями бросилась отцу на шею. У графа Хвостикова тоже появились слезы на глазах.
  - Тебя выпустили, папа! - говорила она.
  - После!.. После!.. - перебил ее тот и обратился к Бегушеву.
  - Вы видите перед собой преступника и арестанта!..
  И при этом граф с горечью показал на себя.
  Когда все вошли в залу, то Мильшинский был еще там и, при проходе мимо него Тюменева, почтительно ему поклонился, а тот ему на его поклон едва склонил голову: очень уж Мильшинский был ничтожен по своему служебному положению перед Тюменевым! На дачу согласились идти пешком. Тюменев пошел под руку с Меровой, а граф Хвостиков с Бегушевым. Граф шел с наклоненной головой и очень печальный. Бегушеву казалось неделикатным начать его расспрашивать о причине ареста, но тот, впрочем, сам заговорил об этом.
  - Блажен, блажен, кто не ходит на совет нечестивых! - начал он мелодраматическим голосом. - Пока я не водился с мошенниками, было все хорошо; а повелся - сам оказался мошенником.
  - В чем же вас обвиняют?.. Неужели в знакомстве только?
  - Обвиняют меня в ужасной вещи, в гадкой... Вы знаете, я занимался у Хмурина делами - главным образом в том смысле, что в трудных случаях, когда его собственной башки не хватало, помогал ему советами. Раз он мне поручил продать на бирже несколько векселей с его бланковыми надписями, которые потом оказались фальшивыми; спрашивается, мог я знать, что они фальшивые?
  - Конечно, могли и не знать! - сказал Бегушев, думая про себя, что "если бы ты, голубчик, и знал это, так все-таки продал бы векселя из угождения Хмурину!" - Однако вас выпустили: доказательство, что в поступке вашем не видят ничего важного! - прибавил он вслух.
  - Пока выпустили!.. Я не знаю, как Тюменев это устроил!.. - проговорил граф Хвостиков несколько странным голосом. - Меня тут больше всего беспокоит, что Лизу, говорил мне Ефим Федорович, очень это огорчило?
  - Очень! - подтвердил Бегушев.
  - О, она любит меня... Я видел много тому доказательств, - произнес с чувством граф, и слезы у него снова навернулись на глазах.
  От старости и от разного рода житейских передряг Хвостиков становился, наконец, слезлив.
  - Как я тебе благодарна, что ты спас отца, - говорила в это время Мерова.
  Тюменев ничего ей на это не ответил.
  - Ты, я думаю, как только приехал и попросил там, его сейчас же и выпустили.
  - Да, я съездил к прокурору!.. - проговорил протяжно Тюменев и с несколько кислой улыбкой на губах; в сущности, он обязался внести залогу пять тысяч рублей за графа Хвостикова. - Только чтобы родитель ваш не улизнул куда-нибудь, тогда я за него в ответе буду! - объяснил он.
  - Куда ж ему улизнуть? - воскликнула Мерова. - У него денег нет доехать даже до Петербурга!
  - И не давайте, пожалуйста, ему теперь денег! - объявил Тюменев.
  Проводя друзей своих до дачи, Бегушев распрощался с ними и отправился обратно в Петербург. Невозможно описать, какая тоска им владела. Отчего это происходило: от расстройства ли брюшных органов, или от встречаемого всюду и везде безобразия, - он сам бы не мог ответить.
  Войдя в свой просторный номер, Бегушев торопливо спросил себе бутылку хереса и почти залпом выпил ее. Последнее время он довольно часто стал прибегать к подобному развлечению.

  Глава VIII
  В обвинительном акте по делу Хмурина граф Хвостиков не был обозначен. Тюменев успел кому следует растолковать, до какой степени граф глуп и какой он нищий. Сей последний, конечно, не знал этого и был в восторге, что спасся от беды. По наружности, впрочем, граф Хвостиков сохранил довольно гордый и спокойный вид и всем говорил: "Я знал это! Совершенно уверен был в том!.." А между тем, скрывая от всех, он ходил в Казанский собор, когда там никого не было народу, становился на колени перед образом Казанской божьей матери и горячо молился: "Богородица, богородица, я в тебя не верил прежде, а теперь верую и исповедаю тя! - говорил он, колотя себя в грудь и сворачивая несколько в "славянский тон". - Дай мне только прокормиться в жизни и не умереть с голоду, заступница и хранительница всех неимущих!.." - шептал он далее.
  Когда начался суд по делу Хмурина, граф, выпросив позволение у Тюменева переехать в город на его квартиру, являлся на каждое заседание, а потом забегал к Бегушеву в гостиницу и питался у него. По самой пустоте своей, Хвостиков не был злой человек, но и он в неистовство приходил, рассказывая Бегушеву, как Янсутский и Офонькин вывертывались у следователя на судебном следствии.
  - Это такие, я тебе скажу, мошенники, - говорил он, ходя с азартом по комнате, в то время как Бегушев полулежал на диване и с любопытством слушал его, - такие, что... особенно Янсутский. (На последнего граф очень злился за дочь.) Все знают, что он вместе обделывал разные штуки с Хмуриным, а выходит чист, как новорожденный младенец... Следователь, надобно отдать ему честь, умел читать душу у всех нас; но Янсутский и тому отводил глаза: на все у него нашлось или расписочка от Хмурина, или приказ Хмурина!
  - Он поляк, должно быть! - заметил Бегушев, не меняя своей позы.
  - Верное замечание!.. Непременно поляк!.. - согласился Хвостиков. - Но это бы еще не беда!.. Я сам человек французского воспитания... Даже более того: француз по происхождению.
  - Это с какой стати? - воскликнул Бегушев.
  Граф Хвостиков немного позамялся.
  - Эта история, я думаю, известна всем: я сын не графа Хвостикова, а эмигранта французского, бежавшего в Россию после первой революции, который был гувернером моих старших братьев и вместе с тем le bien aime* моей матери...
  ______________
  * возлюбленным (франц.).
  "Эдакой болван! - подумал Бегушев. - Для вздорной болтовни не щадит и матери".
  - Но я все-таки русак, - продолжал Хвостиков.
  По какому-то отдаленному чутью он предугадывал, что в последнее время бить в эту сторону стало недурно!
  - Офонькин тоже, должно быть, на следствии красив: перепугался, вероятно, донельзя!.. - сказал Бегушев.
  - Вначале очень, а теперь нет. Отлично отлынивает; у него все дела вот как переплетены были с делами Хмурина!.. - говорил граф и при этом пальцы одной руки вложил между пальцами другой. - Но по делу выходит, что ничего, никакой связи не было.
  - Он жид! - заметил Бегушев.
  - Чистейший!.. Без отметины!.. - продолжал Хвостиков. - Так что, я вижу, присяжные даже злятся, что отчего же эти господа не на скамье подсудимых; потому что они хуже тех, которых судят!.. О, я тебе скажу, у нас везде матери Митрофании{170}: какое дело ни копни, - мать Митрофания номер первый, мать Митрофания номер второй и третий!
  Бегушев расхохотался: последняя мысль графа ему очень понравилась. Тот это подметил и продолжал:
  - Сатириком уж я сделался!.. Впрочем, говорят, что я давно на Вольтера походил.
  - Только на беззубого, - поумерил его Бегушев.
  - Это так! - согласился Хвостиков. - Ни одного своего зуба нет - все вставленные.
  - А как Хмурин себя держит на суде? - полюбопытствовал Бегушев.
  - Великолепно: гордо, спокойно, осанисто, и когда эти шавки Янсутский и Офонькин начнут его щипать, он только им возражает: "Попомните бога, господа, так ли это было? Не вы ли мне это советовали, не вы ли меня на то и на другое науськивали!" - словом, как истинный русский человек!
  Граф Хвостиков по преимуществу за то был доволен Хмуриным, что тот, как только его что-либо при следствии спрашивали относительно участия графа в деле, махал рукой, усмехался и говорил: "Граф тут ни при чем! Мы ему ничего серьезного никогда не объясняли!" И Хвостиков простодушно воображал, что Хмурин его хвалил в этом случае.
  В одно утро граф вошел в номер Бегушева в сильных попыхах и задыхаясь.
  - Я за тобой, - сказал он, - Тюменев и Елизавета Николаевна стоят у подъезда, они едут в суд; поедем и ты с нами - сегодня присяжные выносят вердикт.
  Бегушев сначала было не хотел, но потом надумал: очень уж ему скучно было! Сойдя вместе с графом на улицу, Бегушев увидел, что Елизавета Николаевна и Тюменев сидели в коляске, и при этом ему невольно кинулось в глаза, что оба они были с очень сердитыми лицами. Бегушев сказал им, чтобы они ехали и что он приедет один. Граф Хвостиков проворно вскочил в коляску и захлопнул дверцы ее. Бегушев последовал за ними на извозчике. В суде начальство хотело было провести и посадить Тюменева на одно из почетных мест, но он просил позволить ему сесть где приведется, вместе с своими знакомыми; таким образом, он и все прочее его общество очутились на самой задней и высокой скамейке... Публики было - яблоку упасть негде... Перед глазами наших посетителей виднелись всюду мундиры, а местами и звезды, фраки, пиджаки; головы - плешивые, седые, рыжие, черные, белокурые; дамские уборы - красивые и безобразные. Момент этот был величественный. Хмурин, по-прежнему щеголевато одетый в длинный сюртук и с напомаженной головой, начал говорить свое последнее оправдательное слово. Более мелкие подсудимые - все почти приказчики (было, впрочем, два-три жидка и один заштатный чиновник), - все они еще ранее сказали свое слово. Тишина в зале царствовала полнейшая!
  - Господа присяжные! - говорил Хмурин звучным и ясным голосом. - Я человек простой, лыком, как говорится, шитый; всяк меня опутывал и обманывал, не погубите и вы меня вдосталь, оправдайте и отпустите на вольную волюшку, дайте мне еще послужить нашей матушке России!
  Слова эти в некоторой части публики вызвали слезы, а в другой усмешку, и даже раздалось довольно громкое восклицание: "Ванька Каин в тюрьме точно так же причитывал!"
  Председатель обратил было глаза в ту сторону, откуда это послышалось, но узнать, кто именно сказал, было невозможно.
  - Я старик старый, - продолжал подсудимый, - и не от мира сего жить желаю, а чтобы в добре и чести, - как жил я до окаянного моего разорения, - покончить дни мои!..
  Проговорив это, Хмурин вдруг за своей решеткой поклонился в землю, явно желая тем выразить, что он кланяется в ноги присяжным.
  Это всем не понравилось, а больше всех графу Хвостикову.
  - Oh, diable!*. Я бы никогда этого не сделал! - произнес он с благородным негодованием.
  ______________
  * О, черт! (франц.).
  Председатель затем объявил, что присяжные могут удалиться. Те пошли в комнату. Судебный пристав запер их там. В публике поднялся легкий шум: стали приходить, уходить, негромко разговаривать. "Обвинят, непременно обвинят!.." - бормотал адвокат Хмурина, с русской физиономией и с выпученными испуганными глазами. - "Но почему вы думаете это?" - спросил его другой адвокат с сильным польским акцентом. - "Присяжные все немцы и чиновники", - объяснил адвокат Хмурина. - "А отчего же вы не отвели их?" - возразил ему третий адвокат с жидовскою физиономией. - "А кого мне было предпочесть им? Нынче весь состав их таков!.." - воскликнул уже довольно громко хмуринский адвокат. При этом стоявший невдалеке от него судебный пристав взглянул на него, а потом, подойдя к одному из своих товарищей, шепнул ему, показывая головой на адвоката:
  - Как боится, что обвинят: тогда половина только гонорара попадет ему в карман!
  - Доберет еще за кассационную жалобу, - тогда не помилует!.. - отвечал тот с грустью.
  Янсутский и Офонькин были тоже в зале и вели себя омерзительно. Они смеялись, переглядывались с какими-то весьма подозрительного тона дамами. Граф Хвостиков видел все это и старался смотреть на них тигром. К довершению картины, из открытых окон залы слышался то гул проезжавшего экипажа, то крик: "Говяжий студень! Говяжий студень!", то перебранка жандарма с извозчиками: "Я те, черт, дам! Куда лезешь!" - "Я не лезус-с!" - отвечал извозчик и все-таки ехал. Наконец жандарм трах его по спине ножнами сабли; извозчик тогда уразумел, что ехать нельзя тут, и повернул лошадь назад. Прошел таким образом час, два, три; все начали чувствовать сильное утомление; наконец раздался звонок из комнаты присяжных. Хмурин, сидевший все время неподвижно и с опущенною головою, вздрогнул всем телом.
  Присяжные начали выходить. Впереди шел председатель их, человек пожилой и строгой наружности.
  - Этот, кажется, не помилует! - заметил Бегушев тихо Тюменеву.
  - Вероятно!.. Я его знаю, он очень умный и честный человек! - отвечал тот.
  На все вопросы: "Виновен ли Хмурин в том-то и в том-то?" - было отвечено: "Да, виновен!"
  Хмурин опустился на спинку своего стула. Граф Хвостиков заплакал и поспешил утереть глаза платком, который оказался весь дырявый.
  Бегушев, более не вытерпев, встал с своего места и сказал Тюменеву вслух:
  - Суд хоть и необходимая вещь, но присутствовать на нем из простого любопытства - безнравственно.
  Затем он пошел.
  - Ты уже уходишь? - спросил его Тюменев.
  - Да.
  - Домой?
  - Домой!
  При выходе к Бегушеву отнесся адвокат Хмурина, весь даже дрожавший.
  - Я слышал, что вы сказали; благодарю! - проговорил он.
  Бегушев, не совсем хорошо понявши, за что, собственно, тот его благодарил, ответил ему молчаливым поклоном и, выйдя из здания суда, почувствовал, что как будто бы он из ада вырвался.
  "Люди - те же шакалы, те же!" - повторял он мысленно, идя к своей гостинице, хотя перед тем только еще поутру думал: "Хорошо, если бы кого-нибудь из этих каналий, в пример прочим, на каторгу закатали!" А теперь что он говорил?.. По уму он был очень строгий человек, а сердцем - добрый и чувствительный.
  Перед самым обедом, когда Бегушев хотел было сходить вниз, в залу за табльдот, к нему вошли в номер Тюменев и граф Хвостиков.
  - Мы к тебе наяном{174}! - сказал первый. - Как хочешь, накорми нас обедом!
  - Отлично сделали! - сказал Бегушев с удовольствием и немедля распорядился, чтобы обед на три прибора подали к нему в номер, и к оному приличное число красного вина и шампанского.
  - Виновница тому, - начал Тюменев, - что мы у тебя так нечаянно обедаем, Елизавета Николаевна, которая, выходя из суда, объявила, что на даче у нас ничего не готовлено, что сама она поедет к своей модистке и только к вечеру вернется в Петергоф; зачем ей угодно было предпринять подобное распоряжение, я не ведаю! - заключил он и сделал злую гримасу. Видимо, что эта выходка Меровой ему очень была неприятна.
  - Когда женщины думают о нарядах, они забывают все другое и теряют всякую логику! - сказал граф Хвостиков, желая оправдать дочь свою в глазах Тюменева.
  Обед хоть и был очень хороший и с достаточным количеством вина, однако не развеселил ни Тюменева, ни Бегушева, и только граф Хвостиков, выпивший стаканов шесть шампанского, принялся врать на чем свет стоит: он рассказывал, что отец его, то есть гувернер-француз, по боковой линии происходил от Бурбонов и что поэтому у него в гербе белая лилия - вместо черной собаки, рисуемой обыкновенно в гербе графов Хвостиковых.
  Собеседники графа, конечно, не слушали его, а Бегушев все продолжал взглядывать на Тюменева внимательно, который начинал уж беспокоить его своим озлобленным видом.
  - А когда ты в Москву уезжаешь? - спросил между тем тот.
  - На днях! - отвечал Бегушев.
  - На днях! - воскликнул почти с испугом граф Хвостиков: с отъездом Бегушева из Петербурга ему прекращалась всякая возможность перекусить где-нибудь и что-нибудь, когда он приезжал с дачи в город.
  - Зачем так скоро? - проговорил Тюменев.
  - Номерная жизнь надоела! - отвечал Бегушев.
  Ему в самом деле прискучили, особенно в последнюю поездку за границу, отели - с их табльдотами, кельнерами! Ему даже начинала улыбаться мысль, как он войдет в свой московский прохладный дом, как его встретит глупый Прокофий и как повар его, вместо фабрикованного трактирного обеда, изготовит ему что-нибудь пооригинальнее, - хоть при этом он не мог не подумать: "А что же сверх того ему делать в Москве?" - "То же, что и везде: страдать!" - отвечал себе Бегушев.
  Тюменев, отобедав, вскоре собрался ехать на дачу: должно быть, его там что-то такое очень беспокоило. При прощании он взял с Бегушева честное слово завтра приехать к нему в Петергоф на целый день. Бегушев обещал. Когда граф Хвостиков, уезжавший тоже с Тюменевым вместе, садясь в коляску, пошатнулся немного - благодаря выпитому шампанскому, то Тюменев при этом толкнул еще его ногой: злясь на дочь, он вымещал свой гнев и на отце.
  Утро на другой день оказалось довольно свежее и сероватое. Бегушев для своей поездки в Петергоф велел себе привести парную коляску: он решил ехать по шоссе, а не по железной дороге, которая ему не менее отелей надоела; в продолжение своей жизни он проехал по ним десятки тысяч верст, и с тех пор, как они вошли в общее употребление, для него вся прелесть путешествия пропала. "Так птиц только можно возить, а не людей!" - говорил он почти каждый раз, входя в узенькое отделение вагона.
  Выбравшись с петербургской мостовой, извозчик поехал довольно быстрой рысью. Бегушев не без удовольствия покачивался в спокойном фаэтоне: в настоящие минуты он был хоть и не в веселом, то, по крайней мере, в довольно покойном расположении духа, и мысли его мало-помалу устремились на воспоминание о Домне Осиповне: то, что она теперь делала и какого рода жизнь вела, ему и вообразить было противно, но у него существовало прошедшее с Домной Осиповной, и хорошее прошедшее. Если бы эта прежняя Домна Осиповна в настоящую минуту сидела около него в экипаже - пусть бы даже так же глупо, как сидела она некогда, ехавши с ним по Москве на обед к Янсутскому, - то Бегушеву и тогда было бы приятно. До ссоры с Домной Осиповной он видел в ней единственную цель всей своей жизни, а теперь что же у него осталось? - Ничего!..
  Когда Бегушев подъехал к даче Тюменева, то был немного удивлен, что на террасе никого не было. Обыкновенно в этот час Тюменев и Мерова всегда сидели на ней. Он хотел через дверь террасы пройти во внутренние комнаты, но она оказалась запертою. Бегушев пошел через двор.
  - Господа дома? - крикнул он мывшей там посуду кухарке, должно быть, чухонке и безобразнейшей на вид.
  - Не знаю, спросите курьера - он там! - отвечала она, показывая мочалкой на вход с крыльца.
  Бегушев вошел в эту дверь. Там его действительно встретил курьер.
  - Ефим Федорович у себя? - спросил Бегушев.
  - Сейчас доложу-с!.. Потрудитесь пожаловать в гостиную! - отвечал курьер и указал на смежную комнату. Бегушев вошел туда. Это была приемная комната, какие обыкновенно бывают на дачах. Курьер скоро возвратился и просил Бегушева пожаловать к Ефиму Федоровичу наверх. Тот пошел за ним и застал приятеля сидящим около своего письменного стола в халате, что весьма редко было с Тюменевым. К озлобленному выражению лица своего Тюменев на этот раз присоединил важничанье и обычное ему топорщенье.
  - Очень рад, что ты приехал! - сказал он, с заметным чувством пожимая руку Бегушеву.
  Тот сел напротив него.
  - Ты один на даче? - спросил он.
  - Один!
  - А где же Елизавета Николаевна?
  - Елизавета Николаевна сбежала от меня, - отвечал с презрительной улыбкой Тюменев.
  - Куда?
  - Не знаю!
  - Но жива ли она? Не случилось ли с ней чего-нибудь? - проговорил с беспокойством Бегушев.
  - Ничего не случилось! - произнес Тюменев.
  Презрительная и злая усмешка не сходила с его рта.
  - Стало быть, она и ночевать не приезжала? - расспрашивал Бегушев.
  - Нет, я ее ждал в одиннадцать часов, в двенадцать, в два часа, в четыре часа!.. Можешь себе представить, что я перечувствовал... Наконец, утомленный, только что задремал, как получил от нее телеграмму.
  При этих словах Тюменев пододвинул к Бегушеву лежавшую на столе телеграмму.
  Тот прочел.
  Мерова коротко телеграфировала: "Не ищите меня, - я полюбила другого".
  - Во-первых, какое бесстыдство телеграфировать о себе подобные известия, - продолжал Тюменев, - и потом, кого она могла полюбить другого?.. Кого!
  - Может быть, и полюбила кого-нибудь!.. - сказал Бегушев. - У тебя кто часто бывал на даче?
  - Кроме тебя - никого!
  - А молодой человек Мильшинский бывал у вас?
  - Мильшинский?.. - переспросил Тюменев, и мозг его как бы осветился уразумением. - Он тут часто торчал у решетки, но на дачу я его не принимал. К чему, однако, ты сделал этот вопрос?
  - Так, ни к чему! - отвечал Бегушев; ему стало совестно, - точно он сплетничает.
  - Постой, однако, - ты дал мне путеводную нить! - сказал Тюменев и позвонил.
  Вошел курьер.
  - Сходи на дачу восьмой номер и спроси: там ли еще живет Мильшинский?.. - приказал Тюменев.
  Курьер пошел. Тюменев с заметным нетерпением поджидал его. Курьер, впрочем, очень скоро воротился и доложил, что Мильшинский переехал с дачи в Петербург.
  Тюменев злобно засмеялся и махнул курьеру рукой, чтобы он уходил.
  Курьер скрылся.
  - Как вам это покажется, а?.. Хороша?.. - обратился Тюменев к Бегушеву. - На днях только я выпустил этого негодяя из службы и очень рад был тому, так как он был никуда и ни на что не годный чиновник; но, признаюсь, теперь жалею: останься он у меня, я давнул бы его порядком за эту проделку!
  Последние слова Тюменева очень не понравились Бегушеву.
  - Что это, какая мелочность! - произнес он.
  - Будешь мелочен! - воскликнул Тюменев, и у него при этом маленькая белая пенка показалась по краям губ. - Но он еще черт с ним! Я его меньше виню... Главное - Мерова!.. Чего я для нее ни делал?.. Я жертвовал для нее всеми приличиями, деньгами, временем, хлопотал о ее негодяе-родителе... она ничего этого не оценила и предпочла мне - кого же?.. Дрянь какую-то, ничтожество... Говоря откровенно, я очень рад, что она избавила меня от себя, потому что, кроме того что нравственно, но она физически меня мучила: готова была швырнуть в меня чем ни попало... царапала меня!.. Последнее время я целые ночи не спал и должен был или препираться с ней, или успокоивать ее!
  Бегушев слушал приятеля молча: он очень хорошо понимал, что в Тюменеве не столько было огорчено чувство любви, сколько уязвлено самолюбие.
  - А где же отец ее, граф Хвостиков? - спросил он.
  - Уехал отыскивать ее в Петербург!.. Любопытно, где он ее найдет? В доме терпимости, может быть, каком-нибудь!.. Скоро, вероятно, вернется и разрешит наши сомнения! - проговорил Тюменев и потом вдруг переменил разговор: - Ты знаешь, я уезжаю за границу - на воды!
  - Но не поздно ли теперь на воды? - заметил Бегушев.
  - Может быть, и поздно; но мне неловко оставаться здесь, а особенно если Мерова убежала с Мильшинским!.. Это, конечно, известно во всем министерстве, и я в глазах всех являюсь каким-то дураком!.. Пускай хоть время немного попройдет!
  - Не стариком ли скорей, чем дураком!.. - заметил Бегушев.
  - Но и то нелестно!.. - отвечал Тюменев.
  К обеду возвратился граф Хвостиков. На него жаль было смотреть: он как сел на поставленный ему стул перед прибором на столе, так сейчас же склонил свою голову на руки и заплакал.
  - Разыскали? - спросил Тюменев безжалостным и грубым тоном.
  - Да!
  - В Петербурге она?
  - Нет!.. Уехала!
  - Одна?
  - С этим чиновничком, Мильшинским.
  - Куда?
  - Не знаю.
  - Прелестнейшая женщина!.. Превосходная!.. - говорил Тюменев. Гнев снова воскрес в его душе.
  Граф Хвостиков ничего уж не говорил на этот раз в защиту дочери.
  Тюменев после того отнесся к Бегушеву:
  - Значит, мы в одно время уедем из Петербурга: ты покатишь в Москву, а я за границу!
  Слова эти граф Хвостиков прослушал, как бы приговоренный к смертной казни, и когда Бегушев взялся за шляпу, чтобы уезжать, он, с заметным усилием над собой, подошел к нему и робко спросил его:
  - Не довезете ли вы меня, Александр Иванович, до Петербурга?.. Мне надобно там сдел

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 223 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа