Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Мещане, Страница 12

Писемский Алексей Феофилактович - Мещане


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

ал там невесть сколько, а ты говоришь - без причины... - сказал он.
  - Плутуют и у алтарей господних! - возразил опять дерзко псаломщик.
  Бегушев ожидал, что они разбранятся.
  - Так вы, батюшка, узнаете мне?.. - поспешил он отнестись к священнику.
  - Непременно разведаю, у кого лишь можно, хоть все-таки советую вам справиться и в квартале, ибо там доскональнее это должны знать.
  - В квартале? - спросил с удивлением Бегушев.
  - В квартале... Потому что мы, священники, что ж? Придем в дом со славой, пославим и уйдем; а полицейский во всякое время вхож в дом и имеет право войти.
  - Совершенная противоположность Англии: там пастор имеет право войти всегда в дом, а полисмен - никогда!
  - Англия - страна просвещенная, - возразил священник, - а у нас, особенно последнее время, стало очень трудно жить духовенству; в нашем, примерно, приходе все почти дома скупили либо немцы, либо жиды; дворянство почти не живет в Москве... купечество тоже сильно ослабло в вере.
  - Нынче причту помогать надо, вот кому! - заметил псаломщик.
  - Пожалуй, что и так, - согласился с ним на этот раз священник.
  Бегушев очень хорошо понял, что у священнослужителей лично для себя разгорелись глаза на его карман; а потому, сочтя за лишнее с ними долее разговаривать, он раскланялся и ушел. На паперти, впрочем, его нагнал трапезник, - это уж был совсем отставной солдат с усами, бакенбардами и даже в штанах с красным полинялым кантом.
  - Ваше превосходительство, не пожертвуете ли чем-нибудь бедному трапезнику! - больше как бы отрапортовал он.
  - Вы из духовного звания? - спросил его Бегушев.
  - Сын протопопа, ваше превосходительство, и по несчастию... в трапезниках теперь очутился.
  - Отчего?
  - Оттого, что я тут маленько слаб!..
  И трапезник щелкнул себя по галстуку.
  - Тут много заливаете? - повторил Бегушев.
  - Много-с! - подтвердил трапезник.
  Такая откровенность его понравилась Бегушеву; он дал ему три рубля серебром. Трапезник быстро, так что Бегушев не успел остеречься, поцеловал у него руку.
  - А это уж глупо! - сказал ему с досадой Бегушев.
  - Виноват, ваше превосходительство, - отвечал трапезник, прикладывая руки по швам.
  В тот же самый день, часов в одиннадцать утра, Бегушев решился сходить и в квартал, в надежде, что там не узнает ли чего-нибудь о бедных.
  Выйдя из дому пешком, он обратился к первому же городовому.
  - Где третий квартал помещается?.. - спросил он.
  - Недалеко тут, ваше благородие, налево и во второй переулок направо, - отвечал городовой.
  - Ты мне, любезный, не так отвечай, а скажи: в каком именно по названию переулке и в чьем доме?..
  - Дому фамилию, ваше высокородие, я не запомню; переулка - тоже!
  - В таком случае проводи меня или, может быть, и сам не найдешь?
  Городовой рассмеялся добродушно.
  - Как не найти, ваше благородие; только мне нельзя, - я на посту!
  - Но у кого же мне узнать? - расспрашивал терпеливо Бегушев.
  - Сейчас, ваше благородие, я кликну! - отвечал городовой и, побежав к будке, крикнул: - Самойлов!
  На этот зов из будки выскочил другой городовой - в рубашке и с куском пирога во рту.
  - В чьем доме квартал и как тут переулок этот зовут?.. Барин спрашивает! - сказал ему первый городовой.
  - В Загрябовском переулке, дом Друшелева, - отрезал тот бойко и прожевывая в то же время пирог.
  Бегушев пошел в Загрябовский переулок, прошел его несколько раз, но дома Друшелева нигде не было; наконец, он совершенно случайно увидел в одном из дворов, в самом заду его, дощечку с надписью: "3-й квартал". Дом же принадлежал Дреймеру, а не Друшелеву, как назвал его городовой. Когда Бегушев вошел в ворота, то на него кинулись две огромные шершавые и, видимо, некормленые собаки и чуть было не схватили за пальто, так что он, отмахиваясь только палкой, успел добраться до квартала.
  Квартальный, молодой еще человек, при входе его поспешил встать.
  - Что это у вас в общественном месте такие собаки, что пройти невозможно?.. - сказал ему Бегушев.
  Квартальный пожал плечами.
  - Что делать-с!.. Вы не поверите - всех городовых почти перекусали.
  - Но чьи же они?
  - Жильца одного!.. Адвоката без практики...
  - Говорит, что он очень мнителен и держит собак, чтобы не обокрали его!.. - заметил старший письмоводитель.
  - Да что у него украсть; ему и самому с собаками есть нечего! - возразил другой письмоводитель помоложе.
  - Но полиция имеет же против этого какие-нибудь средства? - сказал Бегушев.
  - Какие средства! - отвечал квартальный. - Должны составлять акты и представлять мировому судье, а тот сам собачник; напишет резолюцию, чтобы обязать владельца собак подпискою не выпускать собак из квартиры.
  - Он в свою квартиру и не пускает их... все бегают по чужим кухням, - заметил опять старший письмоводитель.
  - Этта тут повар из большой квартиры ловко огрел эту серую собачонку: целую кастрюлю кипятку кувырнул на нее! - рассказал письмоводитель помоложе.
  Квартальный и вся прочая канцелярия его засмеялась.
  Бегушев тем временем сел.
  - Вам угодно что-нибудь приказать мне? - спросил его квартальный, по-прежнему стоя на ногах.
  - Просьба моя вся состоит в том, чтобы вы мне сказали: есть у вас списки бедных вашего квартала? - проговорил Бегушев.
  Вопрос этот так же удивил квартального, как и священника.
  - У нас только паспорта записываются, - объяснил он, - мы стараемся наблюдать, чтобы просрочек не было и чтобы вся прислуга имела чернорабочие билеты.
  - Только!.. - протянул Бегушев. - Но квартал, вероятно, вы обходите каждодневно и знаете всех его жителей?
  - Извините... господин Бегушев, если я не ошибаюсь?..
  - Бегушев, - подтвердил тот, - меня вот вы знаете!
  - Я видал вас часто в театре, когда бывал дежурным, а квартал я не могу весь знать, потому что поступил сюда недавно.
  - Но ваш помощник, может быть, знает?
  - Не думаю!.. Он тоже недавно перешел.
  - А вы не знаете? - обратился Бегушев к писарям.
  - Мы вот с ними поступили, - отвечали те, показывая на квартального.
  - В таком случае, предместник ваш не знает ли? - отнесся Бегушев к сему последнему.
  - И того не думаю!.. Он также был тут недолго; но для какой, собственно, надобности вам нужны списки о бедных? - проговорил квартальный.
  - Я желал бы помогать им немного!.. - пробормотал Бегушев.
  Писаря при этом все переглянулись между собою.
  - Для этого вам всего лучше обратиться в благотворительный дамский комитет... там все сведения есть об этом!.. - посоветовал квартальный.
  - Не пойду я туда! - отозвался сердито Бегушев.
  "Вот вам вселюбящая церковь наша и всеведущая полиция! - рассуждал он, идя домой, а затем ругнул всю Россию и больше всех самого себя: - Задумал я делать, чего совсем не умею; захотел вдруг полюбить человечество, тогда как всю жизнь никого не любил, кроме самого себя!"
  Дома Бегушев, как нарочно, наскочил на довольно неприятную сцену.
  Усевшись в своем кабинете, он услыхал, что в гостиной раздавался чей-то мало знакомый ему мужской голос, и спросил подававшего ему кофей лакея:
  - Кто у нас?
  - Князь Мамелюков приехал к Аделаиде Ивановне, - отвечал тот.
  Бегушев сделал недовольную мину. Князь Мамелюков был один из должников Аделаиды Ивановны, которая, будучи почти каждодневно пилима Маремьяшей, что "когда же вы, сударыня, будете собирать долги?.. Когда ж?.." - написала, наконец, циркуляр ко всем своим должникам, приглашая их приехать к ней и поговорить с ней в присутствии ее брата. Князь Мамелюков явился первый. Бегушев, знавший его немного по обществу, всегда его презирал. Князь, при своей гордой и благородной наружности, был отъявленный аферист и прожектер, только не такой невинный, как граф Хвостиков. Он тоже писал проекты, но умел их и проводить. Аделаиде Ивановне он должен был тысяч сорок и, конечно, давным бы давно мог ей выплатить; но князь очень просто рассчитал, что старушка, по своей доброте, никогда не решится подать на него вексель ко взысканию. Время пройдет, десятилетняя давность минует, старушка, бог даст, умрет, и эти сорок тысяч останутся у него в кармане. Прибыв к Аделаиде Ивановне, князь начал с того, что поцеловал ее в плечо, а затем, слегка упомянув об ее письме, перешел к воспоминаниям о том, как покойная мать его любила Аделаиду Ивановну и как, умирая, просила ее позаботиться об оставляемых ею сиротах, а в том числе и о нем - князе. Старушка сильно начала поддаваться его влиянию, как вдруг появился Бегушев. Князь Мамелюков был несколько озадачен его приходом; Аделаида же Ивановна очень обрадовалась, что брат ее и друг пришел к ней на помощь. Бегушев и Мамелюков весьма сухо раскланялись между собою. Последний снова стал продолжать прежний разговор с Аделаидой Ивановной и как бы совершенно случайно объяснил, что старший брат его - атташе при посольстве. "Знаю, знаю!" - говорила старушка. - "А младший, Петя, ее любимец, вероятно скоро будет полковником!" - "Вот как, очень рада!" - произнесла она, мельком взглядывая на брата, которому начинало сильно надоедать слушать эту ни к чему не ведущую болтовню.
  - Вы к сестре по делу вашему, конечно, приехали? - спросил он князя.
  - Да, так, по маленькому, - отвечал тот с легкой улыбкой.
  Он не полагал даже, что Бегушев знал об его долге Аделаиде Ивановне.
  - Что ж, вам угодно будет заплатить ей деньги? - продолжал Бегушев.
  Князь немного покраснел.
  - К сожалению, теперь я не могу: я в совершенном безденежье!.. - сказал он.
  - Тогда мы представим вексель ко взысканию!.. - отнесся Бегушев к Аделаиде Ивановне.
  - Да, - едва достало духу у той проговорить: она почти вся дрожала.
  - Но я именно о том бы и просил Аделаиду Ивановну, чтобы она мне отсрочила, - продолжал князь, окончательно смутившись. - Если угодно, я перепишу ей вексель?
  - Сестре деньги-с нужны, а не векселя! - сказал ему резко Бегушев.
  - Но Аделаида Ивановна сейчас была почти согласна!.. - заметил князь.
  - Нет!.. Нет, я не могу согласиться!.. Я столько времени живу без копейки, благодеянием только брата!
  - Александру Ивановичу есть, я думаю, из чего поддерживать вас!.. - проговорил с усмешкой князь.
  - Считать в моем кармане, я полагаю, вы не можете, как не считаю я в вашем! - проговорил Бегушев, едва сдерживая себя.
  - Нет, вы считаете некоторым образом, убеждая Аделаиду Ивановну непременно взыскать с меня деньги.
  - Ах, нет, нет, это я сама! - повторила еще раз старушка, хоть и трепетным голосом.
  - Очень жаль, - проговорил князь, вставая и натягивая перчатки, - что ни старое знакомство, ни дружба - ничто не может вас убедить подождать.
  Не будь брата, Аделаида Ивановна непременно бы сказала, что подождать она может, - только недолго, но тут промолчала, потому что Бегушев на нее сурово смотрел.
  Князь, раскланявшись, уехал.
  - Князь, должно быть, очень, очень запутался в своих делах! - начала Аделаида Ивановна глубокомысленным голосом. - А в душе он благородный человек.
  - Не серди ты меня, пожалуйста, этим "благородный человек"!.. Ты спроси, что о нем говорят в Петербурге... Его считают там за первейшего плута в России, а у нас, слава богу, плутов довольно, и есть отличные!
  - Ну, ты очень строг! - возразила ему кротко Аделаида Ивановна.
  - А ты очень добра. Вексель мне извольте сегодня же прислать, я его подам ко взысканию, - проговорил Бегушев и ушел.
  Аделаида Ивановна осталась в совершенно расстроенном состоянии: брата не послушаться она боялась, но и взыскивать с князя ей было совестно и жаль его; от всего этого у ней так разболелась голова, что она не в состоянии даже была выйти к столу.
  Бегушев решился допечь князя до последней степени и посадить его, если это нужно будет, даже в тюрьму. Хлопотать по этому делу он предположил сам, рассуждая, что помогать ему истинно несчастным вряд ли удастся; по крайней мере он будет наказывать негодяев, - и это тоже в своем роде доброе дело.
  Вечером у Аделаиды Ивановны произошло еще новое свидание с одним из ее должников. Часов в восемь Бегушев сидел с графом Хвостиковым, и тот ему показывал фокусы из карт; ловкость Хвостикова в этом случае была невероятна: он с одной из карт произвел такую штуку, что Бегушев воскликнул: "Как вы могли ее украсть из-под моего носа?" - "Карта - это что! А вот если бы бог привел к осени украсть где-нибудь шубу!" - сострил Хвостиков. - "Не воруйте, к осени я вам подарю шубу!" - утешил его Бегушев. Граф усмехнулся и внутренне был очень доволен, зная, что если Бегушев сказал, так и сделает это. Вдруг раздался звук тяжело въехавшей на двор кареты.
  - Кто бы это мог быть? - спросил Бегушев.
  Граф Хвостиков поспешил встать, пойти и справиться.
  - Сенаторша Круглова прислала к Аделаиде Ивановне внучка своего с гувернером, - проговорил он, вернувшись.
  Бегушев рассмеялся.
  - Младенцев уж начинают подсылать! - проговорил он.
  Перед Аделаидой Ивановной между тем, опять-таки принявшей своих посетителей в гостиной, стоял прехорошенький собой мальчик, лет десяти, и за ним мозглый{226} и белобрысый гувернер его.
  - Бабушка больна, она не может к вам приехать, - лепетал на французском языке ребенок, - и она вам прислала! - заключил он, показывая большой пакет.
  - C'est l'argent!* - подхватил гувернер.
  ______________
  * Это деньги! (франц.).
  - О, благодарю, благодарю! - воскликнула на первых порах радостным голосом старушка.
  Гувернер, взяв у ребенка пакет, разорвал его и начал считать деньги.
  - Dix, trente, cinquante... cent roubles!* - сосчитал он.
  ______________
  * Десять, тридцать, пятьдесят... сто рублей! (франц.).
  Лицо у Аделаиды Ивановны несколько вытянулось.
  - Что ж это, проценты? - произнесла она тихим-тихим голосом.
  - Je n'en sais rien, madame*, - отвечал гувернер. Аделаида Ивановна, впрочем, сейчас же помирилась и на этой сумме.
  ______________
  * Я ничего об этом не знаю, мадам (франц.).
  - Благодари, душенька, бабушку, очень благодари, - говорила она, целуя ребенка. - Но мне надобно дать вам записочку, что я получила деньги, - отнеслась она к гувернеру.
  - Non, non, c'est inutile, madame!* - отвечал гувернер и пояснил, что сенаторша не приказала брать никаких расписок от Аделаиды Ивановны.
  ______________
  * Нет, нет, это не нужно, мадам! (франц.).
  Стук четырехместной кареты вскоре возвестил, что они уехали.
  Проводив гостей своих, Аделаида Ивановна вошла к брату, стараясь иметь довольное лицо.
  - А вот подруга моя, Оля, не так поступила, как князь: помнишь, я думаю, жену покойного сенатора Круглова?.. Она мне часть долга уплатила!
  Бегушев уж и не спросил сестру, как велика была эта часть.
  - Главное, она, бедная, очень больна, - продолжала Аделаида Ивановна, желая разжалобить брата в пользу своей приятельницы, - и присылала своего внучка, это тоже очень мило с ее стороны.
  Бегушев молчал.
  Аделаида Ивановна чувствовала, что он был недоволен ею.
  - А вексель на князя Мамелюкова я тебе принесла!.. С него ты взыщи!.. - проговорила она, подавая ему вексель и думая хоть тем извинить в его глазах свою слабость в отношении сенаторши Кругловой.
  Бегушев велел ей сделать на векселе бланковую надпись и положил его в карман себе.
  Когда Аделаида Ивановна возвратилась в свою комнату, Маремьяша немедленно же спросила, сколько заплатила ей сенаторша; Аделаида Ивановна призналась, что всего сто рублей. Маремьяша принялась ее точить.
  - Что это, сударыня, - затрещала она озлобленным голосом, - старушонка эта смеется, что ли, над вами? Мы - мужички, да и то не позволим так с собой делать!.. - И кончила свои выговоры тем, что взяла себе полученные Аделаидой Ивановной деньги в счет жалованья.
  - Вы знаете хорошо князя Мамелюкова? - спросил Бегушев графа Хвостикова, когда сестра ушла.
  - Очень хорошо.
  - Что, он богат или только дутый пузырь?
  - О, нет, напротив! - воскликнул граф. - И что ужасно обидно: я и князь в одно и то же время начали заниматься одною и тою же деятельностью - он в сотнях тысяч очутился, а я нищий!
  "Потому что тот умен, а ты дурак!" - подумал Бегушев.
  На другой день он отправился подать вексель князя Мамелюкова ко взысканию. Ему обещали, что недели через две он может надеяться взыскать по этому векселю, а если должник не заплатит, то посадить его в тюрьму.
  Бегушев был очень этим доволен, но ненадолго: в ближайших номерах одной газеты он прочел, что действительный статский советник князь Мамелюков отправился на целый год за границу.
  - Поди, ищи его там! - воскликнул Бегушев и разорвал газету на мелкие куски.

  Глава II
  Вскоре та же газета принесла снова известие, поразившее Бегушева и его сожильцов за одним из утренних чаев, который они сходились пить вместе, и, по большей части, все молчали. Бегушев - потому, что последнее время он как будто бы разучился говорить; граф Хвостиков был, видимо, чем-то серьезным занят: он целые утра писал, а потом после обеда пропадал на всю ночь; Аделаида Ивановна грустила, поняв, наконец, всю лживость и бесстыдство своих кредиторов: не говоря уже о поступке князя Мамелюкова, но даже ее друг, сенаторша Оля, когда Аделаида Ивановна приехала к ней навестить ее в болезни и, уже прощаясь, скромно спросила, что когда же она может от нее, милушки, получить хоть сколько-нибудь в уплату, - сенаторша рассердилась и прикрикнула на нее:
  - Chere Adele*, я вам так недавно уплатила, что вы не имеете даже права снова требовать этого.
  ______________
  * Дорогая Адель (франц.).
  Возвратясь домой, Аделаида Ивановна тихонько проплакала целый день: ее не столько огорчило то, что сенаторша не хочет ей платить денег, как то, что она видаться с ней, вероятно, не будет после того.
  Когда хотели было уже расходиться из-за чайного стола, Прокофий подал Бегушеву газету; тот сердито отстранил ее рукой, но граф взял газету и, пробежав ее, воскликнул во все горло:
  - Скажите, какое происшествие! - и затем торопливо прочел: "Третьего мая в номера трактира "Дон" приехал почетный гражданин Олухов с девицею Глафирою Митхель. Оба они были в нетрезвом виде и, взяв номер, потребовали себе еще вина, после чего раздался крик девицы Митхель. Вбежавший к ним в номер лакей увидел, что Олухов, забавляясь и выставляясь из открытого окна, потерял равновесие и, упав с высоты третьего этажа, разбил себе череп на три части. Он был найден на тротуаре совершенно мертвым".
  - Mon Dieu! Mon Dieu!..* - произнесла с ужасом Аделаида Ивановна.
  ______________
  * Боже мой! Боже мой!.. (франц.).
  - Дурак этакой! - проговорил Бегушев как бы равнодушно, а между тем у него щеки и губы дрожали.
  - Не умен, не умен!.. - подхватил граф. - Однако я сейчас же поеду к Домне Осиповне, - прибавил он, вставая.
  Бегушев на этот раз ничего не сказал против его намерения, и только, когда граф совсем уходил, он спросил его:
  - А вы, по обыкновению, поздней ночью воротитесь?
  - Нет, как только узнаю подробности, так и возвращусь, - отвечал граф.
  - Кто же это такой Олухов? - спросила хитрая Аделаида Ивановна, очень хорошо знавшая через Маремьяшу, кто такой был Олухов.
  - Купец один знакомый нам, - отвечал Бегушев неохотно.
  Аделаиде Ивановне хотелось бы спросить еще, что почему же граф Хвостиков принял такое живое участие в его смерти, но этого уже она не посмела, да и стыдно было!
  Бегушев после того ушел к себе в диванную. Нетерпение отражалось во всем существе его: он то садился на диван, то ложился на нем, то вставал и ходил по комнате, заглядывая каждоминутно в окна; не было никакого сомнения, что так нетерпеливо он поджидал графа Хвостикова. Тот, наконец, вернулся.
  - Это ужас, что такое там происходит! - воскликнул он, пожимая плечами. - Но прежде всего, пожалуйста, заплатите извозчику: я его брал взад и вперед.
  - Заплатят, - рассказывайте!
  - Вообрази, - продолжал граф, - посреди великолепной залы лежит этот несчастный; голова у него связана серебряной проволокой, губы, щеки, нос - все это обезображено!.. Тут с одной стороны полицейские... с другой - попы!..
  - А Домну Осиповну ты видел?.. Огорчена она? - перебил его Бегушев.
  - Очень!.. - отвечал граф, но потом, спохватившись, прибавил: - Натурально, что любви к мужу у ней не было, но ее, сколько я мог заметить, больше всего возмущает позор и срам смерти: женатый человек приезжает в сквернейший трактиришко с пьяной женщиной и в заключение делает какой-то глупый salto mortale!..* Будь у меня половина его состояния, я бы даже совсем не умер, а разве живой бы взят был на небо, и то против воли!
  ______________
  * смертельный прыжок!.. (лат.).
  На этих словах граф остановился: он заметил, что на глазах Бегушева навернулись слезы, из чего и заключил, что они были вызваны участием того к Домне Осиповне.
  - Вообще, mon cher, - снова продолжал граф, - я бы советовал тебе съездить к новой вдовице, - по словам священного писания: "В горе бе, и посетисте мене!"{230}
  Бегушев ничего не отвечал на перевранное графом Хвостиковым изречение священного писания, а встал и несколько времени ходил по комнате.
  Граф Хвостиков глядел на него внимательно.
  Наконец Бегушев, растирая себе грудь, глубоко вздохнул.
  - Я поеду к ней! - произнес он глухим голосом.
  - Ты истинно христианское дело сделаешь! - подхватил Хвостиков: у него снова закрадывалась надежда помирить Бегушева с Домной Осиповной и даже женить его на ней.
  - А когда похороны Олухова будут? - спросил тот.
  - Завтра! - отвечал Хвостиков и на другой день еще с раннего утра уехал из дому.
  Бегушев дожидался его часов до двух ночи.
  Граф приехал сильно пьяный. Бегушев все-таки велел его позвать к себе и стал расспрашивать. Граф и рассказать хорошенько не мог: болтал, что похороны были великолепные, что полиция палками разгоняла народ, - такое множество набралось, - и что все это, по его соображению, были раскольники.
  - А кто похоронами распоряжался? - спросил Бегушев.
  - Мерзавец этот - Янсутский!
  - Перехватов тоже был?
  - Был!.. Он все время около Домны Осиповны юлил, она почти без чувств была!..
  Но потом граф изменил это показание и объяснил, что Домна Осиповна в продолжение всей церемонии держала себя с замечательной твердостью духа.
  - Где вы напились так? - поинтересовался Бегушев.
  - Да так, тут с певчими... Шампанского, я тебе, братец, скажу, пропасть было... рекой лилось!.. Я буду некролог писать Олухова... Домна Осиповна желает этого... Он был во многих отношениях человек замечательный... - бормотал граф.
  - Бог знает, до чего вы договорились, ступайте спать, - сказал ему Бегушев.
  - Пора!.. Пора!.. А ты должен непременно навестить Домну Осиповну, непременно! - заключил граф и нетвердой походкой отправился к себе наверх.
  Три дня и три ночи Бегушев прожил в мучительной нерешительности: каждое утро он приказывал закладывать экипаж, чтобы ехать к Домне Осиповне, и через несколько времени отменял это приказание. Он все обдумывал, что будет говорить с Домной Осиповной и как объяснит ей свой визит: - "Я приехал, - скажет он, - навестить вас в вашем неисправимом горе! А что такое горе поражает людей безвозвратно, - он знает это по опыту!" - Но все это скоро показалось Бегушеву глупым, лживым и почти насмешкой над Домной Осиповной, так как он совершенно был уверен, что смерть мужа вовсе не была для нее горем, а только беспокойством; и потом ему хотелось вовсе не то ей выразить, а прямо сказать, что он еще любит ее, и любит даже сильнее, чем прежде, - что теперешние ее поклонники не сумеют да и не захотят ее так любить! На четвертый день Бегушев пересилил себя и поехал к Домне Осиповне; пространство до ее дома ему показалось очень коротким. Ему легче бы, кажется, было, если бы она жила дальше от него; но когда он позвонил у ее подъезда, то ему захотелось, чтобы как можно скорее отворили дверь; оказалось, что и звонить было не надо: дверь была не заперта. Ее распахнул перед ним швейцар в траурной форме, а вместе с ним встретил и лакей в черном фраке.
  - У себя госпожа ваша? - проговорил Бегушев, чувствуя, что у него ноги в это время подкашивались.
  - Они нездоровы! - отвечал лакей.
  - Это я знаю, но вы все-таки скажите Домне Осиповне, что я приехал навестить ее, - вот вам моя карточка!
  Лакей пригласил его войти. Бегушев вошел и сел на первый же попавшийся ему стул в передней. Наверх вела мраморная лестница, уставленная цветами и теперь покрытая черным сукном; лакей убежал по этой лестнице и довольно долго не возвращался; наконец он показался опять на лестнице. Бегушев думал, что в эти минуты у него лопнет сердце, до того оно билось. Лакей доложил, что Домна Осиповна никак не могут принять господина Бегушева, потому что очень больны, но что они будут писать ему.
  Бегушев поднялся с места, сел в коляску и уехал домой. Слова Домны Осиповны, что она напишет ему, сильно его заинтересовали: "Для чего и что она хочет писать мне?" - задавал он себе вопрос. В настоящую минуту ему больше всего желалось устроить в душе полнейшее презрение к ней; но, к стыду своему, Бегушев чувствовал, что он не может этого сделать. За обедом он ни слова не сказал графу Хвостикову, что ездил к Домне Осиповне, и только заметил ему по случаю напечатанного графом некролога Олухова:
  - А вы не утерпели, настрочили хвалебный гимн Олухову!
  - Нельзя было, невозможно, - отвечал тот, пожимая плечами.
  "Нельзя" это, собственно, проистекало из того, что Домна Осиповна заплатила графу Хвостикову за этот некролог триста рублей.
  - Но как же у вас достало духу написать, что Олухов умышленно убил себя вследствие нервного расстройства от умственных занятий?
  - De mortuis aut bene, aut nihil*, - ответил граф.
  ______________
  * О мертвых - или хорошее, или ничего (латинская поговорка).
  Бегушев справедливо полагал, что Домна Осиповна вовсе не была очень огорчена смертью мужа, но что она только была напугана и истерзана последующими сценами: привозом трупа, криками и воплями Агаши, гробовщиками, целою толпой набежавшими на двор, процедурой похорон; когда же все это кончилось, она заметно успокоилась. Приезд Бегушева к Домне Осиповне удивил ее и сильно польстил ее самолюбию. Первоначально она хотела принять его и напомнить ему, как он виноват пред ней; но она предположила, что это будет неприятно одному человеку, и не сделала того; а решилась только написать письмо к Бегушеву, которое вышло приблизительно такого содержания: "Александр Иванович! Вы приезжали ко мне... благодарю вас; я никак не ожидала этого, потому что вы мне писали, что между нами все и навсегда должно быть кончено... Неужели вы потому посетили меня, что я сделалась вдовою и что вы не встретите у меня того гадкого общества, которое вас так устрашало? Александр Иванович, "как с вашим сердцем и умом быть чувства мелкого рабом"! - приплела Домна Осиповна стих Пушкина, полагая, что он очень подходит к ее теперешнему положению... - Вы забыли, Александр Иванович, что я женщина, и самолюбивая женщина... Любя, мы все готовы переносить от того, кому принадлежим; но когда нам скажут, что нас презирают, то что же нам другое остается делать, как не вырвать из души всякое чувство любви, хоть бы даже умереть для того пришлось. Эти немногие строки я прошу вас, как благородного человека, сохранить в совершенной тайне и забыть меня навсегда; нас разделяет теперь много пропастей, и я хотела только поблагодарить вас за прошлое, которого никогда не забуду".
  Слова никогда и навсегда Домна Осиповна по два раза подчеркнула.
  В письме этом Бегушева больше всего возмутила фраза Домны Осиповны: "Когда нам скажут, что нас презирают!.."
  - Зачем же она лжет... Когда я говорил, что презираю ее! - вскрикнул он один на один и как бы вопрошая стены. - Она сама, развратная женщина, очень довольна, что освободилась от меня, а обвиняет других!..
  И затем пошел и пошел все в том же тоне! Попасться к нему в эти минуты в лапы нельзя было пожелать никому; но судьба, как бы ради насмешки, подвела под его удары самых невинных людей!
  Послышался звонок. Бегушеву подумалось, что не опять ли новое письмо от Домна Осиповны. Ну, тогда он решился тоже ответить ей письмецом, и письмецом хорошим. Однако никакого письма не несли.
  - Кто же это приехал? - заревел Бегушев на весь дом.
  Вошел быстро Прокофий, тот даже испугался на этот раз барского голоса.
  - Это к графу Хвостикову какой-то Долгов, - сказал он.
  Бегушев еще более обозлился, непременно ожидая, что Долгов и к нему придет, что в самом деле через час какой-нибудь и случилось. Первый вступил в диванную своей сутуловатой и расшатанной походкой Долгов, а за ним и граф Хвостиков.
  Оба они переминались и, по-видимому, чувствовали неловкость.
  - Вы все хандрите, сказывал мне граф Хвостиков, - начал, наконец, Долгов.
  - Зато он все веселится, - отвечал Бегушев.
  По такому ответу граф Хвостиков очень хорошо понял, что большого толку не будет из того объяснения, которое он и Долгов предположили иметь с Бегушевым.
  - Дело вот в чем, - продолжал Долгов, даже не слыхавший слов Бегушева. - Я к вам с одним серьезным предложением...
  Бегушев молчал.
  - Согласитесь, что в России... теперь это можно сказать... время глупых увлечений печатным словом прошло... в России нет настоящей, русской газеты.
  Бегушев взмахнул на Долгова глазами и проговорил:
  - А какие же они у нас?.. Французские, что ли?
  - Конечно, не французские, - отвечал тот, - но я хочу этим сказать, что хорошей газеты у нас нет ни одной: один издатель похож на лавочника, который сидит с своими молодцами и торгует... Другой, как флюгер, становится под ветер и каждый год меняет свое направление... Третий - какой-то поп... Четвертый в шовинизм ударился, - словом, настоящей, честной газеты нет!
  - А вы думаете, что есть где-нибудь такая? - спросил Бегушев.
  - Да те же французские газеты! - воскликнул Долгов. - Я беру газету и понимаю, что это орган клерикалов, это - легитимистов...
  Бегушев захохотал.
  - Какое же вы удовольствие чувствуете от того, что сначала вам один лакей доложит об интересах своего патрона, потом другой?
  - В этом выражается борьба партий.
  - А что такое за благополучие партии?.. Припомните: древняя Греция пала и разрушилась по милости партий.
  - Разрушиться все на свете должно, и неужели, по-вашему, Людовик Четырнадцатый, говоривший, что "L'etat c'est moi"*, лучше партий?
  ______________
  * "Государство - это я" (франц.).
  Бегушев замотал головой.
  - Лучше, гораздо лучше! - произнес он раздраженным голосом и готовый, вследствие озлобленного состояния духа, спорить против всего, что бы ему ни сказали. - И каким образом вы, Долгов, человек умный, не поняли, что газета есть язва, гангрена нашего времени, все разъедающая и все опошляющая?
  - Как гангрена?.. Что она разъела, что опошлила? - спрашивал Долгов, пораженный удивлением.
  - Она загрызла искусства!.. - начал уж кричать Бегушев. - Потому что сделала критику невежественною и продажною; она понизила науку, стремясь к мерзейшей популярности; она путает правительства, сбивает с толку дипломатию; в странах деспотических она придавлена, застращена, в других - лжива и продажна!..
  Долгов, никак не ожидавший слышать от Бегушева подобного варварского мнения, тоже стал кричать:
  - Но вы забываете, сколько благодеяний газета принесла человечеству!.. Она всю потаенную гадость средних веков вывела наружу!.. Она враг и обличительница всякой тирании, всякого злоупотребителя; она оглашает каждое доброе и честное дело, каждую новую мысль.
  - Ни больше, ни меньше, как светоносный Аполлон, облетающий землю! - подхватил насмешливо Бегушев.
  - Да, Аполлон!.. Выражение очень меткое!.. Прекрасное! - восклицал Долгов.
  - Газеты, a dire vraie*, имеют свои недостатки!.. - скромно заметил граф. - Но их надобно стараться исправить... отрицать же самую форму...
  ______________
  * по правде говоря (франц.).
  И граф, недокончив, пожал слегка плечами.
  - Интересно знать, как и чем можно исправить эти недостатки, - говорил Бегушев прежним насмешливым тоном.
  - Ближе всего, чтобы этим делом стали заниматься люди добросовестные, и вот ради этого я и граф Хвостиков решились издавать честную, русскую и правдивую газету, - объяснил Долгов.
  Бегушев не мог удержаться и засмеялся.
  Долгов этим обиделся.
  - Чему вы смеетесь? - спросил он.
  - Так, своему смеху! Что ж, дай вам бог успеха! - отвечал ему Бегушев.
  - Благодарю за желание, - пробормотал Долгов, - но мы от вас ожидали более живого участия.
  - Какого? - спросил Бегушев.
  - Мы ожидали, - продолжал Долгов, - что вы поработаете с нами; я так предположил разделить занятия: вам - иностранный отдел, я беру внутренний, а граф Хвостиков - фельетон, критику и статьи об искусствах!
  - Нет, я не могу принять на себя иностранного отдела! - проговорил Бегушев, в то же время думая про себя, что "эти два шута совершенно уж, видно, рехнулись".
  - Отчего же не можете? - воскликнул искренним голосом Долгов. - С вашим умом, с вашим образованием и вашим знанием Европы!..
  - Я потому и не могу, что у меня сохранился еще некоторый умишко и добросовестность! - перебил его Бегушев, в голосе которого продолжало слышаться раздражение.
  Граф Хвостиков, хорошо уже знавший бешеный нрав своего благодетеля, внутренне обмирал от страха и молил бога об одном, чтобы Долгов лучше и не договаривал своей последней и самой главной просьбы; но тот договорил:
  - Не захотите ли вы, по крайней мере, участвовать капиталом тысяч в десять - пятнадцать в нашем деле?
  Граф Хвостиков даже побледнел немного в ожидании ответа Бегушева.
  - Не захочу! - проговорил тот тихо. - В этом случае вам гораздо лучше обратиться к купцам здешним: они охотно дают деньги на затеваемые в их пользу газеты.
  - Были, у нескольких человек были! - признался Долгов. - Не дают; говорят, что дела у них очень плохи!
  - Вы бы их дела стали поддерживать вашей газетой, печатая статьи, где бы расхваливали их товары, оглашали в тысячах экземплярах их фальшивые банковые балансы, поддерживали высокий тариф, доказывали бы, что они - ядро России, соль земли русской!
  - Да это бог с ними; пускай бы присылали какие угодно статьи, дали бы только мне возможность другое - дорогое для меня - проводить, - проговорил Долгов.
  - Что же это такое дорогое для вас? - спросил Бегушев, едва сдерживая себя.
  Граф Хвостиков встал и начал расхаживать по комнате; он сохранял еще маленькую надежду, что самой идеей газеты Бегушев будет привлечен в их пользу.
  - Дорого для меня, - начал Долгов торжественным тоном, - поднять дух народа, восполнить историческую связь между древней Россией и новой, которая прервана; напомнить России, что она есть!..
  В лице Бегушева явно отражалось недоверие, которое как бы говорило: "Врешь, мой милый, дорогое для тебя совсем не то, а тебе кушать надобно на что-нибудь, и ты на газете хочешь поправить свои делишки".
  - И вы с графом Хвостиковым надеетесь все это сделать? - произнес он насмешливо.
  - Надеемся! - отвечал с решительностью Долгов.
  - Сомневаюсь или даже уверен, что вы не сотворите сего чуда!.. - сказал Бегушев.
  - Увидите!.. Увидите!.. - восклицал Долгов. - Отрицать заранее ничего нельзя.
  - Можно наперед это отрицать: вы затеваете газету, глубоко уважая эту форму... Я не охотник до газет; но все-таки становлюсь их заступником: для этого рода деятельности прежде всего нужна практическая сметка, а вы далеко человек не практический!
  - Какой я практический, но у нас практик - граф Хвостиков! - возразил Долгов.
  - Хорош практик! - произнес почти со злобою Бегушев. - Кроме того вы, я и сотни других русских людей носят в себе еще другой недостаток: мы ничего не знаем! Ничего!.. Кроме самых отвлеченных понятий и пустозвонных фраз, а граф Хвостиков и тех даже не ведает!..
  Он, по преимуществу, хотел донять того, предполагая, что замысел издавать газету принадлежит графу.
  - Я буду только фельетонистом, не больше, как фельетонистом! - объяснил граф Хвостиков.
  - И какой еще будет фельетонист! Вы читали его фельетоны? Прелесть! - подхватил Долгов.
  - Сочиненные им некрологи я читал, а другого - нет! - отвечал Бегушев.
  - Другого я ничего и не писал! - солгал граф Хвостиков из опасения попасть на зубок к Бегушеву по этой части; но в самом деле он, пристроившись к одной газетке, очень много писал и даже зарабатывал себе порядочные деньжонки!
  - Если вы нуждаетесь в деятельности и считаете себя еще способным к ней, так вам гораздо лучше искать службы, чем фантазировать о какой-то неисполнимой газете!.. Вы, сколько я помню, были мировым судьей!.. - сказал Бегушев Долгову.
  - Был, и первое время все шло отлично; но потом все это испортилось, и я к выборам не намерен более обращаться никогда!
  - Что же вас так обидело там?
  - Э, рассказывать даже тяжело! - произнес Долгов, махнув рукою.
  - Нет, вы расскажите! - посоветовал ему граф Хвостиков. - Александру Ивановичу интересно будет узнать, есть ли у нас возможность заниматься чем-нибудь, исключая свободных профессий!
  - Рассказать очень просто, - продолжал Долгов. - Служил я усердно, честно; но вдруг устроилась против меня целая интрига и комплот! (Неумелость свою Долгов имел привычку объяснять всегда какими-то тайными махинациями, против него устраиваемыми.) Был у меня письмоводитель, очень умный, дельный, которого я любил, холил; но они сумели его вооружить против меня.
  - Кто они? - проговорил Бегушев с досадой.
  - Я не знаю, собственно, кто, - отвечал Долгов, - но знаю, что по всей губернии начали трубить, что я, когда мне вздумается

Другие авторы
  • Морозова Ксения Алексеевна
  • Струве Петр Бернгардович
  • Вольтер
  • Бороздна Иван Петрович
  • Дашков Дмитрий Васильевич
  • Басаргин Николай Васильевич
  • Ликиардопуло Михаил Фёдорович
  • Булгаков Валентин Федорович
  • Миллер Орест Федорович
  • Мамин-Сибиряк Д. Н.
  • Другие произведения
  • Потанин Григорий Николаевич - Г. Н. Потанин: биографическая справка
  • Воейков Александр Федорович - Воейков А. Ф.: биобиблиографическая справка
  • Мазуркевич Владимир Александрович - Мазуркевич В. А.: Биографическая справка
  • Дорошевич Влас Михайлович - Дорошевич В. М.: биобиблиографическая справка
  • Купер Джеймс Фенимор - Приключения Мильса Веллингфорда
  • Добролюбов Николай Александрович - Избранные письма
  • Фонвизин Денис Иванович - Письма дяди к племяннику
  • Панаев Владимир Иванович - Воспоминания о Г. Р. Державине
  • Попов Александр Николаевич - Попов А. Н.: биографическая справка
  • Айзман Давид Яковлевич - Айзман Д. Я.: биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 226 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа