Главная » Книги

Наживин Иван Федорович - Евангелие от Фомы, Страница 10

Наживин Иван Федорович - Евангелие от Фомы


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

вор заполнили соседи: всем хотелось послушать проповедника, молва о котором распространялась все шире и шире. Иешуа был в этот день в особенном ударе и говорил с большой силой, обращаясь, как это всегда бывало в последнее время, не столько к толпе, сколько к своим, к тем, кому он хотел вверить души этой толпы...
   И вдруг одна из слушательниц его, Ревекка, молодая вдова, дочь богатого мельника, тонкая, бледная, с черными, горячими глазами, вся содрогаясь от слез, упала к его ногам и стала покрывать их поцелуями. Успокаивая ее, он гладил ее по прекрасным, распустившимся волосам и, торопясь высказать то, что было в душе, не прерывал своей речи. И вдруг глаза его упали на старого фарисея: тот брезгливо, почти с отвращением, смотрел на Ревекку. Это было как раз то, чего Иешуа никогда не выносил, - придуманная им притча о мытаре и фарисее была его любимой, и он повторял ее везде и всегда - и глаза его сразу потемнели.
   - Что, старый человек, хмуришься ты так на нее?.. - со страстным упреком обратился он вдруг к фарисею. - По лицу твоему я вижу, что ты думаешь о ней что-то дурное... Но вот ты целования мне, человеку, сыну Божию, брату, не дал, когда я вошел под кров твой, а она не перестает целовать ноги мои... И простятся ей все грехи ее за то, что она возлюбила много...
   В толпе прошел ропот:
   - Кто же он, что может так отпускать грехи?! Как может он возноситься так?
   И с жаром он обратился к толпе:
   - Что ропщете? Чем смущаетесь? Не я, не я отпускаю ей грехи ее, но Отец мой, Который во мне!..
   - О-хо-хо-хо... - с деланным сокрушением громко пустил вдруг черный, широкий кузнец с бычьим лбом и могучим загривком. - Говоруны!.. Все говорят, все говорят, все говорят. А работать-то кто на вас будет?.. - он протянул к Иешуа свою могучую, черную лапу. - Это видал?.. Мозоли-то вот эти?.. Когда с мое вот поработаешь, так языком-то вавилоны разводить не будет охоты... Был плотник, а теперь в белоручки захотел? И без тебя, брат, говорунов-то много, ох, много у нас на шее сидит...
   Иешуа смутился тем недоброжелательством, которое он почувствовал в словах кузнеца. Он хотел что-то ответить ему, но кузнец, презрительно сплюнув в сторону, тяжелой, медвежьей походкой пошел с залитого солнцем двора, и в его могучей, сутуловатой спине чувствовалось безмерное презрение ко всему и ко всем... Иешуа оглядел своих.
   - Не смущайтесь... - сказал он проникновенно. - Для него-то мы и пришли... Послушайте одну притчу: которую я расскажу вам... Вот вышел раз сеятель сеять. И когда он сеял, иное зерно упало при дороге и налетели птицы, и склевали его. Иное упало на места каменистые и скоро проросло, но, когда взошло солнце, засохло. Иное упало в терние и выросло терние, и заглушило его. Иное упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, другое в шестьдесят, иное же в тридцать... - и он обвел своими застенчивыми глазами лица слушателей, как бы пытая их.
   - Для чего ты говоришь все притчами?.. - крикнул кто-то. - Говорил бы прямее...
   - Потому говорю я притчами, что огрубели сердца людей... - отвечал он. - И ушами своими с трудом слышат они, и глазами не видят, и не разумеют сердцем. Значение притчи о сеятеле вот в чем: ко всякому, слушающему слово спасения и неразумеющему его, приходит лукавый и похищает посеянное в сердце его - вот кого означает посеянное при дороге. Посеянное на каменистых местах означает того, кто, слыша слово, тотчас с радостью принимает его, но не имеет в себе корня и непостоянен, как было с теми, которые ушли от меня в Капернауме. Посеянное в тернии означает того, кто слышит слово, но заботы века сего заглушают его, и оно бывает бесплодно - вот как у этого кузнеца. Посеянное же на доброй земле означает слышащего слово и разумеющего его, и в исполнении его приносящего плод обильный...
   Он опустил глаза к Ревекке. Сидя на земле, она с молитвенным восторгом, вся в слезах, смотрела ему в лицо. Он ласково улыбнулся ей. Но в душе снова и снова шепнула ядовито мысль об учениках: но что, что они посеют?..
   А слушатели тем временем опускали свои бедные приношения в кружку, с которою обходил их Иуда... Мириам бешеными глазами смотрела на Ревекку...
   И не в первый раз властно поднялось в нем искушение: стать тем, за кого его как будто начинали считать - не для себя, нет, но для успеха его дела, в котором скрыто спасение людей. И, когда, покинув Вифсаиду, он остался наедине со своими учениками, он вдруг, стараясь скрыть волнение, спросил их:
   - За кого считают меня люди?
   Те смутились: слишком разнообразен был говор о нем в народе и немало было в нем обидного.
   - Да разное говорят... - послышались уклончивые смущенные голоса. - Один одно, другой - другое...
   - Но вы, вы сами за кого считаете меня? - остановившись и еще более волнуясь, спросил он.
   Симон Кифа первый живо, с увлечением, воскликнул:
   - Ты - Машиах!
   Уж очень любил он рабби...
   Иешуа смутился. В душе вдруг поднялась горькая муть.
   - Смотрите, не говорите таких вещей при людях... - смущенно сказал он и, потупившись, пошел впереди всех солнечной дорогой...
  

XXX

  
   День шел за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. В сопровождении своих учеников, то одних, то других, он кружил по ближайшим окрестностям озера, проповедуя "благую весть", то по синагогам, то где-нибудь в горах, среди зелени, на солнышке, то из лодки к собравшемуся на берегу народу... С замирающим сердцем он, по одному, по два, по три, отпускал своих учеников для самостоятельной проповеди по всей Галилее. Он не делал себе относительно способностей этих простых, безграмотных - грамотны были только Матфей да Фома - людей никаких иллюзий. Успокаивала его только мысль о том, что Галилея мала и что они всегда будут недалеко от него. Опасаться ошибок с их стороны было нужно: он поднимался все выше и выше, - это он чувствовал - а они бессильно барахтались в своем неведении и в сетях земных страстей, которые, неожиданно для него, были разбужены в них его же словом. Он, например, под словами "благая весть" понимал радостную весть освобождения человека от всех пут земли и о воцарении в жизни, очищенной от всяких кумиров, светлого Бога-Отца. Они же присоединяли к этому мечту о том, как в этом царствии Божием они займут места первых царедворцев, перед которыми будет склоняться все. Правда, они искренне хотели эту будущую власть свою, власть наместников Бога на земле, использовать для блага людей, наказывать виновных, награждать добрых, но все же власть эта и все, что с ней связано, должна быть только в их руках. Он должен был десятки раз разъяснять им - совершенно бесплодно - их заблуждения: они верили, пока слушали, а потом все начиналось сызнова. Иногда непонимание это их вызывало смех даже у них самих. Недавно он предостерег их от закваски фарисейской и они поняли это так, что они для хлеба не должны покупать дрожжей у фарисеев! И долго потом хохотали сами над собой...
   Отправляя их на проповедь, он без конца повторял им, как они должны были вести себя.
   - Не берите с собой ничего, кроме посоха... - говорил он. - Покажите примером полное, безграничное, сыновнее доверие ваше к жизни и к Отцу вашему... Как будете говорить вы людям о святой беспечности, о ненадобности этих праздных забот о дне завтрашнем, если пояса ваши будут отягчены спрятанными на всякий случай деньгами? Ходите и проповедуйте спасение в Боге, и люди-братья дадут вам и кров, и накормят вас, и возлюбят вас...
   Иногда он вынужден был учить их даже простой вежливости: как, входя в дом, они должны прежде всего приветствовать хозяев старинным "шелом!", то есть, пожеланием им счастья, как там, где их не пожелают слушать, смириться и не настаивать и прочее. И тем не менее раз братья Зеведеевы повздорили с жителями одной деревушки и потребовали, чтобы он дал им молнию смести дерзких с лица земли. И он в отчаянии опустил руки.
   - Какую молнию?! Да разве для этого я пришел, чтобы губить людей?.. - в тоске воскликнул он. - Не губить хочу я, а спасти!..
   Но братья Зеведеевы долго не могли переварить полученной от поселян обиды и его порицания...
   До него доходили противоречивые слухи о том, что появились какие-то люди, которые его именем пытаются лечить больных, изгонять бесов и сочинять всякие чудеса, и он был бессилен прекратить это. То была тайная работа повстанцев, которые становились все смелее и все энергичнее...
   Сам он отходил от земных забот все больше и больше и иногда точно забывал, что у него и у человека вообще есть тело. Но иногда под тяжелым влиянием толпы и его проповедь окрашивалась в земные цвета. Он точно хотел угодить толпе, уступить ей, понравиться. Раз в бедной синагоге какой-то убогой деревушки, о которой он раньше и не слыхал никогда, он говорил о Божественной правде, которую должен человек положить в основу своей жизни, о милосердии, о любви и вдруг сорвался:
   - Некоторый человек был богат... - начал он. - Он одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно. И был также некоторый нищий именем Элеазар, который лежал у ворот богача в струпьях и желал напитаться крошками, падающими со стола богача, и псы, приходя, лизали струпья его. Умер нищий и отнесен был ангелами в лоно Авраамово. Умер богач и похоронили его. И в аде, в муках, увидел он вдали Авраама и Элеазара на лоне его и возопил: "Отче Аврааме, умилосердись надо мною и пошли Элеазара смочить конец перста своего в воде и прохладить язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем". Но Авраам сказал: "Чадо, вспомни, что ты получил уже доброе в жизни своей, а Элеазар злое. Ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь. И сверх того, между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, а также и оттуда к нам не переходят". Тогда сказал богач: "Так прошу тебя, отче, пошли Элеазара в дом отца моего, ибо у меня пять братьев: пусть он расскажет им все, чтобы и они не пришли в это место мучения". Авраам же отвечал ему: "У них есть Моисей и пророки - пусть их слушают". А богач сказал: "Если кто из мертвых к ним придет, скорее покаются". И тогда Авраам сказал ему: "Если Моисея и пророков не слушают, то, если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят..."
   И уже тогда, когда он договаривал последние слова своей притчи, в его душе поднялось глухое противление тому, что он говорил: он будит зависть, злобу, злые надежды отомстить ненавистным хоть там, за гробом... Потупившись, полный горечи, он молча думал, а вокруг него толпились слушатели-бедняки и смотрели на него восхищенными, благодарными глазами.
   - Рабби, там во дворе стоит мать и братья твои... - сказал ему Симон Кифа. - Они ходили в Капернаум повидать тебя и, не застав, по нашему следу пришли сюда...
   - Какая мать? Какие братья?.. - весь отравленный горечью, сумрачно сказал он. - Только тот, кто исполняет волю Отца моего, брат мне и сестра, и мать...
   Но он все же поднялся и вышел к своим. Те приветливо поздоровались с ним и смотрели на него с тупым недоумением: с одной стороны, это был их Иешуа, который вырос с ними и на которого все они смотрели немножко как на пустого малого, все гоняющегося за ветром в поле, а с другой стороны, о нем говорит уже вся Галилея и болтают, будто собирает он немало денег с народа.
   - Слушок у нас тут прошел, что царь Ирод велел поглядывать за тобой маленько... - двигая своими кустистыми бровями, сказал Иаков. - Ты бы остерегался... И тебе неладно будет, если изловят тебя, да и нас к ответу притянут, пожалуй... Скажут: чего глядели, чего не донесли?.. Нынче, знаешь, время-то какое...
   Это было ложью: они просто опасались его, и им хотелось удалить его из Галилеи. Иуда, младший, франт и весельчак, отозвал Иешуа в сторону и попросил у него взаймы: здорово он тут в Цезарее поистратился!.. И он, смеясь, многозначительно подмигнул нахмурившемуся Иешуа...
   - На такие нужды у меня денег нет... - сумрачно сказал Иешуа. - Да и вообще я ничего не имею...
   - Это с твоей стороны не хорошо не выручить брата... - сказал, нахмурившись, Иуда. - Все говорят, что ты здорово зарабатываешь теперь...
   Иешуа, подавив тяжелый вздох, повернулся к нему спиной и. пошел к своим, чтобы проститься с ними.
   - Нельзя его одного оставить... - рассудительно говорил обступившим его любопытным Иаков, стоявший к Иешуа задом. - Он маленько... того... из себя вышел...
   И он выразительно постучал себе по низкому лбу пальцем...
   Сзади раздался тихий и горький смех. Иаков испуганно обернулся.
   - Враги человеку домашние его... - тихо и горько сказал Иешуа.
   И, повесив голову и ни с кем не простившись, он вышел со двора синагоги...
   Он был тревожен: перед глазами вставала кровавая судьба Иоханана и та встреча с ядовитой Саломеей в Иерусалиме. А сделано так мало - можно сказать, что, собственно, ничего еще не сделано... И под вечер они оставили глухую деревеньку, - он так понравился жителям, что они никак не хотели его отпустить - и пустынными тропинками направились в Капернаум. В Капернауме они не остановились, но, перейдя Иордан, пошли в сторону Вифсаиды Юлия, которая находилась уже во владениях тетрарха Филиппа и где можно было быть безопасным от преследований Ирода...
   Повсюду в народе было заметно сильное возбуждение. Люди толпились на перекрестках, о чем-то перешептывались и одни смотрели на него испуганными, недоверчивыми глазами, а некоторые многозначительно подмигивали ему издали: "Мы-де знаем уж все!.." Чувствовалось, что в море народном готовится вздуться какая-то большая волна...
   Когда поутру они проснулись в небольшой деревушке, они с удивлением увидали, что из-под горы, от Иордана, с галилейской стороны валит большая, в несколько сот человек толпа. Она сразу залила всю деревню. Откуда-то на злом черном скакуне вылетел гигант Варавва.
   - Брось!.. - строго кричал он своим глубоким голосом, и грозно было его иссеченное мечами лицо. - Кто позволил вам это? Почему не подождали вы сигнала?.. Разойдись все!..
   - Иешуа, брат... - бросился вдруг к нему рыженький Рувим. - Народ зовет тебя! Идем...
   - Куда? Зачем?..
   - Народ хочет поставить тебя царем...
   Иешуа широко раскрыл глаза.
   - Меня?.. Царем?..
   Варавва что-то кричал в толпу. Она возражала... Не обращая внимания на вопросы взволновавшихся учеников, Иешуа, повесив голову, пошел в горы. По народу пробежало замешательство. Кто-то ругался скверно....
   - Иешуа, рабби, да что ты?.. - приставали к нему. - Становись во главе их и идем на врагов... Сразу вся страна загорится... Посмотри, как все ждут тебя!..
   Не поднимая глаз и ничего не слушая, он уходил в заросли - среди приветственных криков селяков, ругательств и смеха... Когда он скрылся, селяки накинулись один на другого с обвинениями, а потом, выкричавшись, стали смеяться. И, галдя, потянулись к Иордану...
   - Тогда ты, Варавва, становись!.. - весело крикнул кто-то великану, рысью обгонявшему селяков.
   - Жди сигнала!.. - сурово бросил тот.
   И исчез в облачке пыли...
   На другой день к вечеру, пыльный и усталый, Иешуа пришел в Капернаум, к Иониным. Сейчас же сбежались его ученики. Все были смущены и не знали, что делать. Но Иешуа принес из гор новое решение...
   - Люди ничего не понимают... - в тоске говорил он. - Я пришел не для того, чтобы завладеть властью и богатствами, а для того, чтобы раз навсегда вырвать эти плевелы из жизни с корнем. Может быть, мы, в самом деле, действовали слишком мягко и осторожно. Теперь мы должны разом и открыто порвать с мертвым законом и с законниками...
   Ученики смущенно слушали: это было страшно.
   - Ох, не было бы худа!.. - тихонько уронил Симон Кифа. - Ты поберег бы себя, рабби, немножко...
   Утомленное лицо Иешуа омрачилось.
   - Отойди от меня, сатана!.. - с совершенно необычной для него резкостью вырвалось у него. - Ты мне соблазн... Не о божеском ты думаешь, а о человеческом...
   Мягкий, Кифа очень смутился и виновато заморгал своими голубыми глазками.
   - Ты не сердись, рабби... - робко сказал Матфей. - Но со вчерашнего дня народ опять переменился к тебе... Очень все осерчали, что ты не захотел идти с ними...
   Действительно, когда через несколько дней, успокоившись, Иешуа вышел с учениками на проповедь по окрестным деревням, везде их встречали угрюмые, хмурые лица, а иногда слышались и насмешки и грубость. Старый фарисей, живший на окраине Вифсаиды и притворявшийся чуть не учеником Иешуа, а на самом деле по поручению иерусалимских храмовников наблюдавший за ним, громко выражал свое негодование на глупость народа. Он усиленно приглашал Иешуа заходить к нему всегда, как только захочется... Было совершенно ясно: не только проповедь, но и самое пребывание в Галилее было пока для Иешуа невозможно. Бродячая жизнь, которою жил он вот уже столько времени, начала тяготить его.
   - У лис есть свои норы, у птиц гнезда, - в тоске вырвалось у него раз, - а вот сыну человеческому негде головы преклонить!..
   И ядовито шепнул тайный голос: а кто виноват?.. Душа замутилась сомнением: не слишком ли он много требует от себя и от человека вообще?.. Всплыл милый образ Мириам вифанской... Но все это было теперь точно далекий сон...
   В ту же ночь он с совсем разбитой душой тайно скрылся от учеников и пошел в языческую сторону, к Тиру, чтобы отдохнуть в одиночестве от всего, еще раз все продумать и, может быть, увидеть вблизи то, что издали, точно из окна, показывал ему Никодим...
  

XXXI

  
   Безбрежный языческий мир шумно и ярко-цветно раскинулся перед ним. Он видел многоколонные прекрасные храмы, перед которыми курились жертвы, дворцы богатеев, в которых были собраны сокровища со всех концов земли, улицы, переполненные людьми всех народов земли, огромными верблюдами, маленькими осликами, буйными моряками, величественными жрецами и накрашенными женщинами, огромную, горластую гавань, в которой теснились корабли со всех стран света. Он плохо понимал здесь людей, и они плохо понимали его, но этого мало: им было просто некогда в бешено кипящих водоворотах этих разговаривать с ним, даже просто взглянуть на него. Здесь он впервые узнал, как бесконечно он мал и никому не нужен. И что здесь жалкое слово его, которое там, среди гор галилейских, казалось иногда способным перевернуть всю жизнь?.. Правда, и здесь, в Тире, была большая иудейская колония, но эти люди были больше заняты торговлей и барышами, чем царствием Божиим. Да и не хотелось видеть и слышать то, от чего устал он и в Иерусалиме...
   Небольшой запас денег у него быстро растаял и, чтобы кормиться, он стал на поденную работу в порту по погрузке и разгрузке судов. С утренней зари до вечерней он, изнемогая - отвычка от работы сказывалась - работал бок о бок со всевозможными оборванцами, которые думали о портовых красавицах, о чаше вина в прохладе ближайшего кабачка, о том, как бы нагреть зоркого судовладельца, но ни о каком царствии Божиим они и не беспокоились. Безобразные ругательства и богохульства их на всех языках мира сквернили ухо и душу застенчивого галилеянина. Иногда самый воздух, пахнущий солнцем, морем и далью, казался ему отравленным пороками, и ему нечем было дышать...
   Он взял расчет и ушел из порта. Он шел солнечной улицей мимо контор и лабазов, полных несметными богатствами, среди оглушительного крика и толкотни. Во все стороны тянулись отягченные всевозможными товарами караваны верблюдов. Продавцы воды - воду, простую Божию воду, и ту здесь продавали за деньги!.. - оглушали его своими криками. Намазанные женщины поджидали на углу улиц тароватых моряков и смотрели ему в глаза с обольстительными улыбками. Из раскрытых дверей всяких притонов несся гвалт и смрад толпы... И вдруг среди всего этого кошмара, от которого кружилась голова, ему бросилось в глаза знакомое лицо. То был Калеб, купец-финикиец, которого он не раз встречал в Иерусалиме. Высокий, высохший в щепку, с безбородым, желтым лицом и косыми глазами, он был головой выше толпы. Во всей фигуре его чувствовалось упорство и какая-то сладкая вкрадчивость, которой нельзя противостоять. Он был одинаково ласков со всеми: и с вельможами и богачами, ибо у них есть золото, и с бедняками, ибо у них есть медяки, из которых составляются таланты. Талантов у него было уже много, но это не мешает набрать их еще и еще...
   Калеб стоял около своей лавки, узкой, длинной, полутемной, заваленной пестрыми коврами, пурпуром, производством, которого славился Тир, золотой и серебряной посудой из Халдеи, оружием, самоцветными камнями, египетскими ларцами из дорогого дерева, иноземными тканями, нежными и переливчатыми, эллинскими вазами, драгоценными аравийскими благовониями, коринфской бронзой, янтарем с далекого северного моря, жемчугом с Персидского залива, тонкими золотыми изделиями из Эфеса... Среди всех этих богатств виднелись большие и маленькие изображения всяких богов из слоновой кости, металлов, дерева, стоячих, сидячих, страшных, милостивых, трехликих, многоруких, с песьими, птичьими или кошачьими головами... Своими раскосыми, пронизывающими глазами финикиец пристально вглядывался в лицо Иешуа и, наконец, оскалил свои желтые зубы: и он узнал галилеянина, которого он встречал не раз в Иерусалиме, проповедующего какую-то возвышенную, детскую чепуху...
   - А-а, приятель!.. - по-арамейски воскликнул он радушно. - Ты как сюда к нам попал?..
   - Захотелось посмотреть, как вы тут живете... - останавливаясь, отвечал Иешуа. - Шелом!..
   - Так, так, так... - говорил Калеб, гладя свой безволосый подбородок цвета старой слоновой кости. - Так, так, так...
   Он не верил Иешуа, как и никому не верил. Прикидывая, что можно с галилеянина взять, - ибо взять что-нибудь можно решительно со всякого - он отсутствующим взором смотрел на него.
   - Нет ли у тебя работы какой?.. - сказал Иешуа. - По ремеслу я плотник, но готов взять всякую работу...
   - Работы у меня, конечно, для тебя нет... - сказал Калеб. - А вот если хочешь, можешь оказать мне одну маленькую услугу, и я отплачу тебе парой медяков... И медяки деньги, и медяки годятся... - прибавил он, как бы опасаясь отказа Иешуа. - Иди-ка вот сюда!
   Он крикнул в темный потолок какое-то гортанное слово. Сверху послышался быстрый топот ног и в сумрак лавки скатился молодой, стройный парень оливкового цвета с удивительными мускулами. На голове его курчавились, точно шерсть, черные волосы под белым тюрбаном и ярко сверкали белки кофейных глаз. Финикиец стал ему что-то говорить и тот, кивая белым тюрбаном, все повторял одно какое-то короткое слово.
   - Ну, вот... - обратился Калеб к Иешуа. - Иди с ним и помоги ему запаковать для отправки Ироду Антипе одну вещицу... Иди, он тебе там все покажет...
   Через тесный двор, жаркий, как натопленная печь, они прошли к заваленному всяким хламом сараю и оливковый силач знаками и мычанием показал Иешуа, что к большому дощатому ящику, от которого чудесно пахло свежим деревом, надо пригнать такую же крышку. Иешуа быстро справился с этой работой, и они понесли ящик в лавку. Калеб внимательно осмотрел его и опять пролопотал что-то силачу. Тот опять, кивая головой, стал повторять одно и то же короткое слово, а затем знаком позвал за собой Иешуа, и они стали таскать охапками золотые, кудрявые и пахучие стружки и плотно набивать ими ящик. Финикиец озабоченно следил за всем сам.
   - Ну, а теперь пойдемте, возьмем ее... - сказал он.
   Он отворил маленькую дверку в толстой каменной стене и - Иешуа замер на пороге: за дверью оказался небольшой, затканный косматой паутиной покой, посередине которого стояла совершенно обнаженная женщина. Сквозь маленькое, мутное оконце победно врывался золотой луч солнца и статуя казалась от него золотой, теплой и живой. Изящная головка ее с тонким, прелестным профилем гордо поднималась над поющими плечами. Девственные губы были сжаты в горделивой складке и полные руки точно звали на эту молодую грудь. Не нужно было говорить, что это богиня - это чувствовал всякий. И жадный финикиец с раскосыми глазами, единственным богом которого было золото, и молодой галилейский мечтатель, искавший цветов в садах небесных, и дюжий, похожий на сильного и доброго зверя, оливковый молодец, все стояли перед ней в благоговейном молчании, не сводя с нее зачарованных глаз. Иешуа было и стыдно, и страшно, и восхитительно. Он сразу понял, что это идол, но никак не мог понять, что это - как говорили законники - мерзость перед Господом... И смутно мелькнула мысль: не та ли это непорочная Дева, о которой говорил Никодим?
   - Что, какова? - подмигнул ему финикиец своим раскосым глазом. - Ты посмотри, кто ее сделал-то!..
   И пергаментным пальцем своим он указал на несколько угловатых эллинских букв, высеченных на постаменте...
   - А кто она? - спросил Иешуа тихо: в ее присутствии, как в храме, громко говорить было нельзя.
   - Эллины зовут ее Афродитой, - отвечал Калеб, - а мы, финикийцы, Астартой...
   - Иштар?
   - Ну, пусть будет по-вашему: Иштар... - сказал Калеб. - Древние говорили, что она родилась здесь, в Тире, на берегу, из пены морской, а потом пришло время, она поднялась и у вас на все "высокие места" и люди ваши, забыв об Адонаи, поклонялись ей... А потом дураки разбивали ее в куски, каялись в чем-то и снова в честь Адонаи потрошили и жгли ягнят и воняли ими на весь город. Люди, как дети... Ну, а теперь беритесь за нее тихонько и в ящик... Но смотрите, осторожнее: это вещи нежные...
   И у Иешуа, и у оливкового молодца слегка дрожали руки, когда они взялись осторожно за это божественное, холодное тело. С великим бережением они уложили богиню в пахучее золото кудрявых стружек, похожих на ту пену, из которой она родилась...
   - Ну, что, как? Будет доволен, по твоему, Ирод? - дребезжащим смехом засмеялся Калеб. - А?
   Иешуа молчал: вся его душа была переполнена светлым видением прекрасной богини. В самом деле, почему иудеи низвергали прекрасную Иштар с "высоких мест"?..
   Когда все было кончено, Калеб отсыпал ему немного мелочи и Иешуа, обменявшись улыбкой с оливковым молодцем, снова очутился среди шума и пестроты опаляемых солнцем улиц. Задумчивый, он, сам не зная зачем, направился в блещущий солнцем порт, полный крика людей и чаек, и плеска волн, и скрипа снастей, и стука топоров на верфях. Он сел на груду неохватных ливанских кедров, приготовленных к отправке в далекие страны, и глядел в сверкающую даль моря и на эти острогрудые корабли, то притянутые канатами к каменным пристаням, то, распустив белые или красные паруса, убегающие в открытое море, радуясь шири, радуясь воле, радуясь тому, что они за гранью земли увидят... И засосало сердце Иешуа тоской: о, если бы и ему уйти от всего, что опостыло, в неведомое, в неизведанное!.. Но было страшно: ничего не знающий, кроме своего ремесла, без языка, куда он денется? Среди гвалта и суеты гавани, среди этих ревниво замкнутых дворцов и пышноколонных храмов, никому не ведомый, никому не нужный, он снова почувствовал себя маленьким и ничтожным до смешного... Там, в Галилее, в Иерусалиме все эти их споры о законе, мечты об освобождении и господстве над всеми народами, все волнения и междоусобицы казались огромным мировым делом, а здесь, в нескольких днях ходьбы оттуда об этом никто ничего не знал и даже и не хотел знать...
   Неподалеку, среди острой щетины мачт и паутины снастей, окруженный белой метелью чаек, осторожно пробирался к выходу в море большой корабль. Отбеленные морской волной длинные весла невольников враз пенили лазурную воду. На носу судна красовалась, летела белая женская фигура, как бы влекущая за собой корабль... И вдруг Иешуа вздрогнул: среди суеты матросов, неподалеку от толстого hortator'а, начальника гребцов, неистово гремящего ругательствами, сутуло стоял, опершись о борт, Никодим! Он смотрел в солнечные дали, и на некрасивом лице его была тихая дума...
   - Никодим, Никодим!.. - закричал ему Иешуа. - Никодим!..
   Тот, в шуме отвала, не слыхал ничего...
   А корабль, руководимый осторожным "ректором", лоцманом, уже выбрался из тесноты гавани и один за другим распускал свои огромные паруса. Они вздулись, как груди лебедей, корабль лег слегка на борт и среди белых вихрей крикливых чаек весело заскользил по напоенной солнцем воде в манящую даль...
   Снова Иешуа охватила печаль и каменная теснота шумного города. Нет, ему в этой жизни места нет!.. Он сразу решил идти в свои края... Во всяком случае, в Тире он побывал недаром; он узнал, что мир велик и прочен, а он ничтожен и преходящ. Закупив что было нужно на дорогу, он с посохом в руках, никем не знаемый, никому не нужный, в пыли пестрых караванов пошел большой дорогой в Гелилею... И в душе его сиял, как звезда пастухов в сумерках, белый образ прекрасной Иштар, как символ огромности и красоты мира и той тайны, которая окутывает в нем все пути человеческие...
  

XXXII

  
   Весь заставленный зелеными кущами, Иерусалим кипел праздничными толпами. Собравшись со всех концов земли иудейской и диаспоры, паломники, как всегда, загромождали своими таборами все, и без того очень узкие улицы города и все окрестности. В храме торжественно трубили трубы, курились жертвенные дымы, по солнечным улицам тянулись ярко-пестрые шествия и радостное "осанна" оглашало праздничный город во всех концах. Но сумрачно было на душе Иешуа: в ней болела та рана, которую он неожиданно получил в Назарете. По пути из Тира в Иерусалим он зашел домой. Домашние были явно недовольны его приходом, хотя и пытались это скрыть...
   - Не знаю, чего ты все бродишь? - бегая глазами, говорил Иаков. - Я на твоем месте пошел бы прямо в Иерусалим и там и показал бы силу свою... Вон наши богомольцы собираются на праздник Кущей туда, и шел бы с ними...
   Ему было непонятно, чего они боятся: того ли, что он может запутать их в какую-нибудь историю с властями, того ли, что он может одуматься и потребовать свою часть в имуществе? Мелькнула даже на мгновение мысль, что Иаков сговорился с кем-нибудь о его погибели, но он скорее потушил ее.
   - Нет, я пойду один... - глядя в сторону, сказал он. - Я хожу всегда прямой дорогой, на Сихем...
   В довершение всего Никодим, как оказалось, все еще не вернулся. В душе шевельнулась зависть: вот Никодим свободен, ездит, куда хочет, узнает от всех сокрытое, радуется духом, а он точно прикован к этому страшному городу, где, как удав, душит его неправда жизни и это страшное непонимание толп, от которого можно с ума сойти! Поднятое им движение росло и ширилось против его воли: в одном месте, по словам сошедшихся к нему учеников, неизвестные ему люди во имя его крестили, там изгоняли бесов, а Иоханан Зеведеев, увлеченный своим бурным темпераментом, говоря в Хевроне перед толпой, до того увлекся, что провозгласил его Мессией и обещал скорое пришествие его среди славы пылающих облаков, под трубы ангелов, как это изображено в книге Даниила!..
   Он сторонился теперь храма и говорил с народом на площадях, у городских ворот, у фонтанов, среди пестроты и шума паломнических таборов. Он имел успех до тех пор, пока он держался на уровне толпы, стоило же ему, увлекшись, высказать эти свои новые, углубленные мысли, как толпа цепенела в тупом недоумении и то, притворяясь озабоченной, торопливо расходилась по своим делам, а то бралась и за камни: бахвалясь один перед другим, люди делали вид, что они оскорблены за Бога, за закон и хотят вот защищать их от него, безбожника...
   Раз он говорил перед толпою у ворот Сионских. Он говорил, чтобы люди торопились с покаянием и принесли бы плод добрых дел: нельзя одновременно служить Богу и маммоне, нельзя быть подобно смоковнице бесплодной, которую срубают и бросают в огонь. Он говорил, что раскаявшийся грешник подобен блудному сыну: возвращение его в дом отчий будет отпраздновано веселым пиром. Это было понятно, брало за душу, и он чувствовал исходящее от толпы тепло, которое крепило его веру в человека, в жизнь, в Бога и в уже близкое пришествие правды...
   - Так когда же оно придет, это твое царствие Божие? - подозрительно спрашивал фарисей с обвисшими румяными щеками и злыми глазенками под огромным тюрбаном на маленькой головенке.
   - Царствие Божие не здесь и не там, царствие Божие внутри вас... - сияя на него глазами, отвечал Иешуа. - Познайте только истину, и истина сделает вас свободными и даже смерти вы не узнаете вовек...
   Фарисей посмотрел на своего спутника, тоже фарисея, так, как бы говоря: ну, что же еще ждать от него после этого?
   - Ясно одно: в тебе бес... - сказал он Иешуа. - И праотец Авраам умер, умерли и пророки, а ты толкуешь, что соблюдающий слово твое не умрет вовек... Неужели же ты больше Авраама и пророков?
   Иешуа, склонив голову, долго думал. И вдруг сказал:
   - Истинно говорю вам: прежде чем был Авраам, я был...
   Старый фарисей в бешенстве щелкнул себя по иссохшим ляжкам и поднял руки к небу, как бы призывая грозы божественные на голову богохульника.
   - Подожди, постой... - нетерпеливо остановил старика другой, полный, с круглым носом и смешно выпученными глазами. - Дай ему досказать свое! Ну? - обратился он к Иешуа.
   Иешуа сосредоточился в самой глубине души своей, где, уже освобожденная для него почти от всех покровов, горела божественная сущность души, зерно жизни, неизреченный образ Божий.
   - Доколе я в мире, я свет миру... - проникновенно сказал он и, увидев, как из городских ворот в облаке пыли выходила на пастбище серая отара овец, продолжал: - Я - дверь... Кто войдет мною, тот найдет пажить жизни вечной и спасется. Я и Отец одно. Вы можете взять сейчас камни и побить меня, но я не скроюсь от вас и отдам свою жизнь для того, чтобы снова принять ее. Потому и любит меня Отец... Имею власть отдать ее и имею власть снова принять ее...
   - Нет, окончательно в нем бесы!.. - завопил старый фарисей. - Он безумствует... Что вы уши-то развесили, баранье?!.. - крикнул он на толпу. - Берите камни!..
   Фарисей с выпученными глазами попробовал было встать на его защиту, но толпа нахмурилась грозной тучей и несколько рук, в самом деле, потянулись уже к валявшемуся в пыли булыжнику.
   - Да не написано ли в вашем же законе, что вы - боги? - крикнул Иешуа в отчаянии. - Как же вы не понимаете этого? Вы, вы, вы боги!..
   Написано это в законе или не написано, толпа не знала, но слова были явно безумны и явно кощунственны. И еще грознее вздулся ее гнев...
   - Написано, написано!.. - брызгая слюною, кричал старенький фарисей. - Так разве это так понимать надо? Вон ты все с девками, с мытарями да с разной другой рванью путаешься, так какой же ты бог?.. Ха-ха-ха... - задребезжал он старческим смехом.
   - Так разве вы, здоровые, нуждаетесь во враче?.. - усмехнулся Иешуа. - Врач нужен больным...
   - А ты врач? Многих ты вылечил?
   - Удивительно дело... - опять усмехнулся Иешуа. - Пришел Иоханан, поселился в пустыне, питался кореньями - вы кричали против него, что не так живет. Пришел я - вы обвиняете меня в том, что пирую с блудницами и грешниками... Как же угодить вам?
   И, утомленный бесцельным словопрением - это повторялось ведь сотни раз... - раздраженный тем, что так удачно начатая беседа с простым народом обращена книжниками в пустую болтовню, он, безнадежно махнув рукой, пошел воротами в город. Старый фарисей злорадно торжествовал: он чувствовал себя несомненным победителем. И он крикнул толпе:
   - Помните одно: синагогами уже постановлено, что всякий, кто с этим молодчиком будет вожжаться, без всяких разговоров будет отлучен от синагоги!.. Не забывайте!..
   Толпа расходилась. Повесив голову, Иешуа шагал жаркими, переполненными народом улицами, в которых удушливо пахло пылью, пометом животных и толпой. "Осанна!.." - весело кричали среди зеленых кущей, размахивая пальмовыми ветвями, ребята. - Осанна!.." И со всех сторон радостно летело им в ответ: "Осанна!.. Осанна!.. Осанна!.." И под эти клики торжествующей жизни он думал опять и опять: он обещает счастье другим, но почему же он не находит его сам? Разве только изредка, на миг... Но изредка счастливы вот и они среди своих кущ и веселых хороводов...
   Осанна!.. Осанна!.. Осанна!..
   Он был уже у лачуги Иуды. Из широко открытой двери тянулась густая, тяжелая вонь и слышался этот бередящий душу, истошный крик больной:
   - А я говорю тебе, проклятый: не ходи!.. Не шляйся!.. Много ты с ними выходил? Сказками своими он еще ни единого человека не накормил... Если хочешь погубить всех нас, так возьми лучше ножик и всех зарежь... По крайней мере, сразу...
   - Да я же принес ведь тебе денег... - спотыкаясь языком, сказал Иуда. - Чего же ты?
   Иешуа на мгновение остановился: входить или нет?
   - Шелом!.. - проговорил он на пороге.
   В мрачной, вонючей лачуге все сразу стихло. Больная, как всегда, упрямо и враждебно отвернулась к стене. Иуда, поникший у изголовья умирающего ребенка, встал навстречу гостю. Он был смущен... Сзади Иешуа послышался быстрый шорох: то в ужасе спасалась от него маленькая Сарра. С той ночи он не видел ее ни разу: она всегда пряталась от него теперь. Он понимал ее, всей душой жалел ее и называл в сердце своем с нежностью бездонной "сестрой во страдании"... Несколько чумазых мордочек смотрели на него из сумрака, и в черных, блестящих глазенках их стояла затаенная улыбка: этого дяди они не боялись...
   Иешуа подошел к изголовью умирающего ребеночка. Тот лежал на куче зловонных лохмотьев, синий, с закрытыми глазками и из жалостно открытого ротика его чуть слышно вылетал хриплый, слабый стон, резавший душу, как ножом. Иешуа почувствовал, как его горло вдруг точно невидимой бечевкой стянуло, и он не мог выговорить ни слова...
   Вечером, когда все собрались вместе для трапезы, Кифа подошел к Иешуа.
   - Да не надо же... - с мучительным выражением на лице попыталась остановить его Мириам магдалинская. - Ну, что тебе нужно?..
   - В чем дело? - спросил Иешуа.
   Он был тих и печален.
   - Мы заметили, рабби, что Иуда крадет деньги из нашей кружки... - сказал Кифа. - И это уж не первый раз...
   Мириам с досадой отвернулась. Лица присутствовавших учеников были хмуры.
   - А ты заходил к нему? - дрогнул Иешуа голосом.
   - Нет... - оторопел Кифа.
   - Ну, так зайди... - сказал Иешуа и отвернулся: по его щеке сбежала и спряталась в бороде слеза.
   - Да в чем дело? - спросил Иаков Зеведеев.
   - А в том... - зазвенел голосом Иешуа. - А в том, что... если бы вы зашли, так вы сами отдали бы все... если вы люди... Вот... На нас его грех... Обокрал!.. - воскликнул он и горько рассмеялся.
   И в голове его мелькнула мысль: вот Иоханан Зеведеев с его пылающими облаками да трубами ангелов, вот этот его так обокрал!.. Но и его винить нельзя... Никого винить нельзя... Ни в чем...
   Он теплыми глазами обвел смущенные лица близких.
   - Ну, бросьте это дело... - мягко сказал он. - И давайте вечерять... А завтра сходите к нему и помогите. Помните: солнце Господне светит на праведных и неправедных - будьте и вы достойны Отца вашего небесного...
   Мимо раскрытой двери, оживленно беседуя и смеясь, щеголевато прошел Савл Тарсийский с каким-то молодым законником.
  

XXXIII

  
   Веселый праздник, наконец, отшумел. Кущи и хороводы исчезли. Богомольцы пестрыми, поющими реками текли по всем дорогам, направляясь к дому. Торговцы и содержатели постоялых дворов в Иерусалиме, довольные, подсчитывали барыши... Жизнь города быстро входила в обычную колею...
   Иешуа весь праздник вел беседы со своими учениками, которые стеклись на праздник со всех концов страны: ему, озабоченному, точно постаревшему, совсем не похожему на прежнего ясного и веселого Иешуа, хотелось еще и еще раз разъяснить им божественные истины так окончательно, чтобы потом, дома, выступая, они не могли исказить их, не прибавляли бы к ним этой жалкой отсебятины, которая, как моль дорогую ткань, съедала все, что было в откровениях его ценного. Но жизнь не давала ему никакой пощады.
   Раз, сидя на солнышке в Гефсиманском саду, среди серебристых развесистых маслин, он говорил ученикам о сокровеннейших думах своих, о которых теперь он избегал говорить неподготовленным толпам. Он воодушевился, и душа его, расправив крылья, уносилась в небесные выси все глубже.
   - Я путь, я истина, я жизнь... - вдохновенно говорил он. - Никто не приходит к Отцу иначе, как через меня...
   И сумрачный Филипп, который долго ходил с Иохананом, проговорил:
   - Так ты показал бы нам твоего отца хоть раз, с нас и довольно бы... И толковать больше было бы не о чем...
   Иешуа с подрезанными крыльями упал на землю.
   - Сколько времени вы со мной, а все не понимаете меня!.. - потемневший и захолодавший, сказал он. - Как я покажу Его вам? Отец во мне, а я в Отце. Все, что я говорю вам, не от себя я говорю, но от Него, живущего во мне, как и во всяком человеке...
   И снова, увлекшись заветным, бесценным, тем, что одухотворяло его жизнь, он заговорил со все растущей страстью, пока не увидал сдержанного, но от всей души, до слез, зевка Андрея. Андрей скучал и томился, что главное, чего он ждал, какой-то и для него смутный переворот не начинается, а время бесплодно уходит в этих вот бесконечных, непонятных и ненужных разговорах...
   Но - делать было нечего... Лучше хоть что-нибудь, чем ничего. Лучше хоть чут

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 203 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа