Главная » Книги

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Именинник, Страница 4

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Именинник


1 2 3 4 5 6 7 8

>
   - Нет, он славный,- защищал Сажин товарища,- мы с ним вместе в университете были, хороший и надежный человек вообще...
   - Так... Это хорошо, когда надежные люди все у тебя кружатся. А ты бы все-таки сам рыбки-то присолил, оно надежнее: лето придет, сейчас ботвиньица с соленой рыбкой и на столе. Вот Софья Сергеевна любит ее; бывает по времю и у меня, такая ласковая бабочка,- как приедет, так и обойдет старуху. Надо бы в другой раз словечко покруче выговорить ей, а у меня сердце не поднимается на нее. Теперь разобрать, какую она себе компанию подобрала?.. Ровно в городе людей не стало... От ее-то ума и мне немало горя.
   Простилась с гостем Марфа Петровна очень дружелюбно и даже пригласила как-нибудь завернуть летом, когда в Петровки добрые люди ботвинью будут есть. Анна Ивановна так и не показалась, а Сажин уехал недовольный, что Марфа Петровна позволяет себе уж слишком много. Ему не следовало делать этого визита, который старуха, наверно, перетолкует по-своему. Эти "ветхие люди" не понимают самых обыкновенных человеческих отношений... Сажин приезжал собственно только затем, чтобы подарить Анне Ивановне первый номер своей газеты "Моховский Листок". Первое место в газете было отведено, конечно, земству, причем Щипцов постарался и разгромил все партии. Сажину в номере принадлежала только одна заметка об открытии первой начальной школы в Теребиловке. Он теперь припоминал счастливое выражение лица девушки, когда она просматривала номер, и как она улыбнулась, пробегая заметку о школе.
   - Это вы писали о школе? - спросила она, свертывая номер трубочкой.
   - Почему это вы думаете?
   - Да так... заметно по языку, и есть несколько ваших любимых выражений.
   Это подстрекнуло самолюбие Сажина, и он был совсем счастлив, что у него есть наконец своя газета, в которой можно сказать свое слово. Куткевич готовил ряд передовых статей о профессиональном образовании. Белошеев обещал какой-то трактат по "философии неравенства"; затем в редакцию явились новые люди, существование которых в глухом провинциальном городе трудно было бы даже предполагать: какой-то отставной подпоручик корпуса флотских штурманов Окунев; потом отставной архивариус какого-то "сосредоточенного архива" Корольков и т. д. Даже о. Евграф и тот обещал статейку: "Черты неумытного споспешествования благому начинанию". Одним словом, газета с первых же шагов явилась связующим началом, организовавшим общественное мнение.
   "Почему, это старуха так нападает на Вертепова? - раздумывал Сажин, возвращаясь домой пешком и припоминая фельетон доктора в "Листке": - у этих непосредственных натур есть свое чутье..."
   По странной ассоциации идей он припомнил, что грёзовская генеральша называет Анну Ивановну "недотрогой",-действительно, недотрога. Зачем она вышла и скрылась?.. Сажин опять припомнил выражение лица девушки, когда она просматривала газету, и улыбнулся. Какое у нее милое лицо, когда она задумывается. Недели через две Сажин опять явился в злобинский дом. Это вышло как-то совсем случайно: он чувствовал себя не совсем здоровым, вышел на улицу подышать свежим воздухом и опомнился только тогда, когда взялся за ручку звонка. Ему припомнился последний неприятный разговор со старухой, но возвращаться было уже поздно. На его счастье, Марфы Петровны дома не оказалось: она уехала в свою молельню.
   - Барышня дома...- лукаво говорила Агаша, стаскивая шубу с гостя.
   - Ага...- ответил Сажин и сунул бойкой девушке кредитку.
   Анна Ивановна сильно смутилась и вышла к гостю с серьезным лицом, но он, кажется, не хотел замечать настроения молодой хозяйки и прошел из залы без приглашения прямо в гостиную, как свой человек в доме.
   - А я, знаете, зашел отдохнуть к вам, Анна Ивановна,- рассеянно объяснял Сажин, перекладывая свою шапку на третье место,- устал... одним словом, я начинаю стариться и хандрю, как все старики.
   - Может быть, случилось что-нибудь?
   - Нет, ничего особенного... Просто устал! Знаете, на всякого нападают такие моменты бессилия, а тут еще эта война мышей и лягушек... В самом деле, что за удовольствие вести препирательства и сражаться с какими-то волостными писарями, кабатчиками и вообще головоногими!..
   - Да, но ведь вы работаете не для этих людей, а для известного дела...- нерешительно заметила Анна Ивановна, чтобы сказать что-нибудь.
   Этот неожиданный визит поставил девушку в самое неловкое положение, и она начинала сердиться, что Сажин не хочет это понять. Что подумает Марфа Петровна, когда вернется из молельни?.. Анна Ивановна чутко прислушивалась к каждому шороху и вперед переживала неприятное объяснение с матерью. В окна смотрело уже апрельское солнце, где-то трещали неугомонные канарейки; в отворенной двери показалась пестрая кошка, посмотрела большими зелеными глазами на гостя и на хозяйку, облизала рот и ушла назад.
   - Как у вас славно в этих комнатах,- говорил Сажин, оглядывая обстановку, точно был здесь в первый раз: - мне они напоминают детство, когда отец таскал меня по молельням... У вас и воздух какой-то церковный... Виноват, я не ответил на ваш вопрос. Дело - хорошая вещь в принципе, только на практике оно распадается на разных Петров Ивановичей и Иванов Петровичей, сильных уже простой численностью. Извольте карабкаться и перелезать через этот тын!.. А тут еще приходится считаться с микроскопическими самолюбиями, желанием непременно отстоять свое мнение и разными другими каверзами. Помните, Гейне сказал, что самая ужасная из всех войн - это война с клопом?.. Лично я меньше всего желаю разыгрывать роль какого-то героя, но согласитесь, что эта мелюзга отравит жизнь кому угодно... Вы мне позволите закурить сигару?..
   - Пожалуйста...
   - А что ваша маленькая правда? - уже с улыбкой спрашивал Сажин, пуская струйку синего дыма.
   В своих разговорах с Анной Ивановной он часто возвращался к этой теме и незаметно входил в подробности ее жизни. Его все интересовало, но, вместе с тем, это любопытство было проникнуто такой задушевностью и простотой, точно он говорил с сестрой, встретившись после долгой разлуки. Иногда он давал советы, иногда возмущался домашней политикой Марфы Петровны и даже предлагал переговорить с ней, что так жить нельзя и что теперь совсем другие условия. Сейчас, по выражению лица Сажина, Анна Ивановна видела, что ему хочется заговорить именно на эту тему и что он не решается. Между ними уже установилась известная тонкость понимания, которая не требовала слов.
   Когда Сажин ушел, Анна Ивановна пошла в свою комнату и, отворяя дверь гостиной, кого-то больно ударила половинкой по голове: это была Марфа Петровна, в одних чулках подслушивавшая у двери.
   - Мама, разве вы были дома? - удивилась Анна Ивановна:- отчего вы не вышли к Павлу Васильевичу?
   - Ладно, ладно... Не твое дело мать учить. Чуть было глаз не вышибла.
   - Я просто не могу понять, мама, как ваша голова очутилась у самой ручки?
   - Убирайся!..
   Марфа Петровна, охая, побрела в свою каморку и по дороге бормотала:
   - Ишь, краснобай... небось, даже не спросил, как, мол, Марфа Петровна поживает, точно я им кошка какая в дому. Надо ужо крестом потереть лоб-то, а то как раз шишка вскочит... тьфу!.. И примета нехорошая...
   В сущности Марфа Петровна была очень довольна и по-своему перетолковывала сажинские визиты.
   "Что же, от своей судьбы не уйдешь,- размышляла она, перебирая свои узлы в каморке: - только вот, что Софья Сергеевна скажет?.. Ох-хо-хо!.. Согрешили мы, грешные..."
   Анна Ивановна была удивлена, что обыкновенных неприятных объяснений с матерью не последовало и она могла оставаться в своей комнате совершенно одна, охваченная нахлынувшей волной того счастья, которое даже пугает.
  

XII

  
   - Ты, Пружинкин, дурак...- с особенным чувством говорил Ханов, наслаждаясь послеобеденным кейфом.
   - Позвольте-с, в каком это смысле дурак? - спросил Пружинкин, уже успевший привыкнуть к резким выходкам повихнувшегося старика.
   - Во всяком... начиная с того, что ты меня считаешь сумасшедшим.
   - Действительно, Владимир Аркадьич, у вас есть свой стих: все говорите, как следует, а потом и накатит отсутствие ума... Так полагаю, что это от вашей прежней развратности происходит. Силы-то прежней уж не стало в вас, а свинство остается...
   Ханов любил, когда его бранили, и хохотал настоящим сумасшедшим хохотом, как и сейчас. Слова Пружинкина приятно щекотали его притупившиеся нервы, вызывая воспоминания о прошлом, когда он мог кутить и развратничать напропалую.
   - И все-таки дурак...- продолжал Ханов, повертываясь на спину - он лежал на кушетке в гостиной Софьи Сергеевны.- Знаешь ли ты, что такое женщины?.. Нет, тебе твоим мужицким умом этого не понять, а у меня настоящая дворянская плоть. Что сие значит? А значит сие то, что в течение трехсот лет род Хановых пользовался особыми преимуществами по части безобразия и к женскому полу имел большое прилежание... Да! Это нужно чувствовать, а ум, как холоп, идет туда, куда его посылают. Так что же такое женщина?.. До двенадцати лет она нахально любопытна, в шестнадцать недотрога - это лучшая пора, когда ею нужно пользоваться... Потом она ловит женихов и любовников. Впрочем, ты меня не поймешь своим мочальным умом, а я скажу тебе загадку: кого считают простой и глупенькой, та всех перехитрила, умная остается в дурах; мужчина сначала с глупенькой цветочки рвет, потому что очень уж это просто и безопасно, а потом доберется и до умной... ха-ха!..
   Такие разговоры с притчами, загадками и дикими выходками происходили в квартире Мешковой довольно часто, когда Пружинкин дежурил здесь в ожидании Софьи Сергеевны. Генеральша окончательно завладела стариком и сумела настолько его обезвредить, что ему дохнуть было некогда: и то нужно, и это нужно, и пятое-десятое. Пружинкин в пылу усердия не замечал, что, исполняя поручения генеральши, он без отдыха вертится, как белка в колесе.
   - Раб ваш, Софья Сергеевна... совершенный раб-с! - восторженно признавался он, когда генеральша протягивала ему свою беленькую ручку.
   Эта последняя церемония, конечно, проделывалась с глазу на глаз. Ни Петров, ни Ефимов, ни Курносов даже не подозревали о существовании такой формы рабства. Они третировали Пружинкина свысока, хотя, в свою очередь, не брезгали пользоваться его мещанскими услугами.
   - Старику движение необходимо,- объясняли нигилисты,- это полирует кровь и придает живость воображению.
   Пружинкин не замечал ничего, счастливый своим рабством. Что он такое, в самом деле? Червь, козявка, пыль,- а с какими людьми сообщение имеет!.. Генеральшу даже провожал два раза в театр и в санях с ней рядком ехал. И красивая эта Софья Сергеевна, не в пример другим барыням, особенно когда приоденется: все на ней точно приклеено, и каждая штучка на своем месте,- оборочки, рюшечки, бантики, ленточки, как цветики на кусте. Весьма хорошо-с... И сама генеральша всегда такая веселая да свежая, как птица. Конечно, к умным людям она большое пристрастие имеет и даже позволяет им дерзкие слова говорить... Но здесь мысли Пружинкина совпадали с генеральской философией Марфы Петровны: охотку тешить, не беда платить.
   В течение зимы Пружинкин вошел окончательно во все распорядки генеральской жизни. Софья Сергеевна отказалась от большого света и его соблазнов, погрузившись с головой в мирок умных людей. Про нее ходили по городу слухи и очень некрасивые рассказы, но она не обращала внимания на это неизбежное дополнение всякого провинциального существования. Ей нравилось жить так, как она жила. Кроме уже известных нам умных моховских людей, Софья Сергеевна открыла существование новых: гимназисты Коврижко и Оконцев, семинаристы - четыре брата Поповых и т. д. Попадались и среди гимназисток "очень развитые экземпляры", но про себя Софья Сергеевна все-таки отдавала преимущество мужчинам. Да, она часто бывала несправедлива и добродушно каялась в своих недостатках: была пристрастна к людям, любила плотно покушать, немножко кокетничала, носила слишком тонкое белье, а на шее какую-то ладонку, держала двух горничных, плакала от любимых шопеновских вальсов, была непрочь смастерить брак по любви и т. д. За глаза ее бранили ее же знакомые и рассказывали пикантные анекдоты, но вслед затем шли к ней же, потому что Софья Сергеевна самой природой была создана с нарочитой целью угощать других, поить, кормить и вообще устраивать разные маленькие одолжения. В уплату, как это водится на белом свете, она получала самую черную неблагодарность и горькие истины.
   - Вы нас извините: мы люди прямые,- говорили Петров и Ефимов после эпизода со школой: - в вас одно прекраснодушие и пустота... Вы держите двух горничных, у вас гнусные привычки к роскоши, вы вообще живете паразитом на здоровом народном теле.
   - Неправда: у меня сейчас одна горничная, Дарьица, а Пашице я отказала!..- отчаянно защищалась генеральша.
   - Это все равно... А этого дармоеда, Ханова, для чего вы кормите?..
   Побежденная грёзовская генеральша - ее всегда побеждали - грустно умолкала, потому что в этом единственном случае считала себя совершенно правой. Ее защищала одна Прасковья Львовна, чувствовавшая к ее беззащитной красоте самую непростительную слабость, и Софья Сергеевна платила докторше самой восторженной нежностью, почему Прасковья Львовна даже часто оставалась ночевать у генеральши. С глазу на глаз они говорили на ты: "Ты, Сонька, в сущности, самая пустая бабенка..." В минуты душевного расслабления Прасковья Львовна с большим пафосом говорила о несправедливости к женщине самой природы. Да, природа несправедлива, отпуская мимолетную красоту за такую длинную лестницу испытаний, житейской горечи и разочарований. Как хотите, а женщина связана по рукам и ногам уже своими физическими особенностями и сравнительной слабостью. Возьмите весь тот ужас положения женщины у дикарей и наших инородцев, где она является нечистым скотом, одно прикосновение которого оскверняет. Полуцивилизованные расы сделали из женщины вьючное животное и самку-производительницу. Древние европейские цивилизации создали культ только красивой женщины. Прогресс, конечно, сделал большой шаг вперед, но женщина все-таки остается женщиной, и самые лучшие, святые чувства идут к ней в душу на собственную погибель. "Подлец"-мужчина делает уступки только из вежливости, а ум и образование раскрывают пред ней страницу за страницей неисчислимых страданий и вечно неудовлетворенной жажды жизни. Выхода нет, и Прасковья Львовна со слезами на глазах говорила:
   - Если бы у меня родилась дочь, я ее задушила бы, как это делают дикари. Природа нахально несправедлива, и, действительно, бог в минуту гнева сотворил первую женщину... Птицы и низшие животные, к своему счастью, не знают наших преимуществ. Каждая хорошенькая женщина делает своей красивой рожицей несчастными сотни других женщин, родившихся в обыкновенном человеческом виде, как имеют право родиться одни мужчины.
   После таких разговоров Софья Сергеевна вставала на другой день с опухшими красными глазами и грустила до обеда. Пружинкин обвинял Прасковью Львовну в дурном влиянии на генеральшу и старался придумать какое-нибудь развлечение. Софья Сергеевна утешалась скоро и входила в свою обычную колею.
   Чему удивлялся Пружинкин, так это недостатку времени - некогда, и конец делу! Проекты лежали в забросе, а Мохов со всех сторон обкладывался навозом все плотнее и плотнее. Старику некогда было даже завернуть к Марфе Петровне, чтобы принять на свою повинную голову необходимую грозу. Раз только встретил он старуху на Черном рынке, и она его остановила:
   - Послушай, Егор Андреич, да ты, кажется, рехнулся?
   - Приду, Марфа Петровна, непременно приду... Вот только чуточку опростаюсь!..
   - Ты посмотри на себя-то: какой у тебя вид!..
   - Какой-с, Марфа Петровна?..
   - А такой... Точно с печи упал.
   Марфа Петровна даже погрозила ему пальцем, а Пружинкин обманул ее и на этот раз не пришел. Тут школа, там генеральша - хоть не дыши. Надо бы к Павлу Васильевичу завернуть и поговорить насчет навоза, но и подумать некогда. Свободного времени едва удалось урвать на собственные именины, которые Пружинкин справлял 23 апреля на Егора-запрягальника. Из гостей в избушке Пружинкина налицо был один неизменный Чалко, усиленно плевавший на пол. На письменном столе красовался именинный пирог с соленой осетриной, графинчик с водкой, бутылка рябиновки, мадера и несколько тарелок с разными закусками - рыжики в уксусе, копчушка, огурцы. Сам Пружинкин никакого вина не пил, и, ввиду этого печального обстоятельства, Чалко выпивал по две рюмки за-раз.
   - У меня натура особенная...- объяснял он, набивая рот закуской:- теперь одному человеку одно, другому - другое, а третьему...
   Оглушительный лай Орлика на дворе заставил Пружинкина подскочить к окну. У его ворот остановилась щегольская пролетка Софьи Сергеевны, и сама она, Софья Сергеевна, своей собственной персоной шла по двору, прямо в избушку, а за ней - Анна Ивановна. Чалко подавился остановившимся в горле рыжиком и хотел спрятать свою "особенную" фигуру за печкой, но Пружинкин его удержал:
   - Перестань дичиться! Ты такой же гость. Это генеральша с злобинской барышней.
   Старик выскочил встречать нежданых гостей в сени, застегивая по дороге свой сюртук и жилет.
   - Ваше превосходительство, вот, можно сказать, осчастливили...- бормотал он, распахивая двери.
   Чалко, со слезами на глазах от душившей его перхоты, униженно раскланялся с дамами и по необъяснимой причине спрятал свою шапку под печку, как предмет весьма недостойный, компрометирующий высоких посетительниц одним своим видом.
   - Мы приехали вас поздравить, Егор Андреич,- говорила Софья Сергеевна, снимая пальто.
   - Ваше превосходительство... да я... ах, боже мой... Анна Ивановна, позвольте пальтецо принять.
   Когда дамы взглядывали в сторону Чалки, он судорожно закрывал рот и начинал пятиться к дверям.
   - Позвольте представить вам моего приятеля: фельдшер Сушков,- отрекомендовал Пружинкин своего гостя.- Он у нас в Теребиловке за всю медико-хирургическую академию отвечает...
   - Очень приятно...- протянула генеральша, подавая Чалке свою ручку, и милостиво улыбнулась: - очень приятно!..
   Анна Ивановна в это время успела положить на окно два таинственных свертка и потом занялась разговором с Чалкой: давно ли он лечит в Теребиловке, сколько у него больных, какие болезни преобладают в школьном возрасте и т. д. Чалко сначала говорил только "да-с" и "нет-с", но потом оправился и начал говорить почти толково. Генеральша в это время успела осмотреть избушку, приласкала Орлика и объяснила мимоходом, что непрочь закусить.
   - Что же это я дураком стою пред вашим превосходительством? - возмущался Пружинкин, кидаясь за занавеску, чтобы подать тарелки и ножи с вилками.
   Вернувшись с необходимыми снарядами, он проговорил:
   - Уж если на то пошло, ваше превосходительство, так не откажите чести имениннику... настоящим образом поздравить...
   Расхрабрившийся старик налил две рюмки мадеры. Анна Ивановна отказалась, но генеральша, счастливая своим милостивым присутствием в избенке, "пригубила" рюмку и, сделавши маленький глоток, закашлялась.
   - Осчастливили на век жизни...- бормотал Пружинкин, пока дамы ели по куску именинного пирога.
   Гостьи посидели с полчаса, поболтали о разных разностях и уехали. Пружинкин проводил их до ворот и вернулся в избушку с восторженным лицом.
   - Из которой рюмки генеральша пила?..- спрашивал он, недоверчиво рассматривая две полных рюмки.
   - Вот из этой...- пояснил Чалко, указывая на рюмку с золотыми разводами: - еще поперхнулась...
   - Да, брат... это называются: люди! Не погнушались стариком...
   - Надо развернуть гостинцы-то...- посоветовал Чалко, мучимый любопытством.
   - Какие гостинцы?..
   - А на окно барышня положила...
   Гостинцы были развернуты дрожавшими руками; в одном свертке были две книжки с надписью: "от Анны Злобиной"; в другом - вышитые шерстями и шелком туфли со вложенною в них записочкой: "От генеральши. Собственная работа". Пружинкин поцеловал и книги и туфли и положил их на письменный стол, рядом с пирогом.
   - Удостоился...- шептал он: - собственными ручками генеральша вышивала... Нет, Чалко, позволь: что же это такое, в самом деле?..
   "Особенная натура" безмолствовала, потому что требовался новый заряд из двух рюмок. Пружинкин несколько раз принимался рассматривать подарки, перекладывая их с места на место, и наконец в каком-то отчаянии проговорил:
   - Чалко, которая по-твоему лучше: генеральша или Анна Ивановна?..
   Чалко вытаращил глаза и только развел руками: обе хороши... Но Пружинкина это не удовлетворило. По его мнению, которая-нибудь из двух должна же быть лучше, а сделать выбор самому было выше его сил. В подтверждение своей мысли, что обе хороши, Чалко еще раз выпил две рюмки.
   Туфли генеральши с этих пор красовались постоянно на письменном столе Пружинкина, а недопитая рюмка хранилась в особой коробочке из-под сигар, прибитой к стене. Книжки Анны Ивановны были поставлены в числе других редкостей на полочке, оклеенной по этому случаю золотой бумагой.
  

XIII

  
   Теребиловская школа для Анны Ивановны являлась своего рода Америкой, где она делала постоянные открытия, хотя могла заниматься в ней только урывками, когда позволяли время и обстоятельства. Первый пыл увлечения школьным делом в течение первого же полугода заметно поутих. Первой отстала от школы генеральша, за ней Прасковья Львовна. Последняя объяснила свое отступление недостатком педагогической подготовки и вообще педагогических способностей, а первая не пыталась даже оправдывать себя. Таким образом, в школе занимались только Клейнгауз и Володина: первая в женском отделении, вторая - в мужском. Школа шла понемногу вперед, причем основной силой являлась Володина. Эта серая, невидная девушка с чахоточной грудью обнаружила большую настойчивость, уменье вести дело, а главное - тот особенный педагогический такт, которому нельзя выучиться.
   - Это святая девушка! - восторженно отзывалась о ней генеральша: - ей цены нет... Вот каких женщин нам нужно.
   На некоторое время Володина сделалась даже героиней дня, что ее сильно конфузило, как невольную конкурентку Клейнгауз. Неумеренные восторги и похвалы вслух сделали наконец то, что обе девушки заметно охладели друг к другу: Клейнгауз была обижена, Володина чувствовала себя в фальшивом положении. Анна Ивановна особенно внимательно присматривалась к этой школьной знаменитости и чувствовала лично, по отношению к себе, тоже какой-то скрытый антагонизм со стороны Володиной, что ее очень огорчало. Они вместе занимались, встречались в салоне генеральши и все-таки мало знали друг друга.
   - Что это, Володина как будто дуется на меня? - спрашивала Анна Ивановна Прасковью Львовну.
   - Володина?
   - Да... Может быть, мне это так кажется, или я просто не понимаю людей.
   - Ах, голубчик, как вы просты!- удивлялась Прасковья Львовна, покачивая своей стриженой головою.- Что вы такое, если разобрать серьезно: богатая и красивая девушка, которой пришла блажь заниматься в народной школе и которая не сегодня-завтра выберет себе любого жениха. Извините, я выражаюсь откровенно... да. А Володина бедная, некрасивая девушка, у которой эта школа, может быть, единственный ресурс в жизни, и больше ничего. Понимаете вы?- ровно ничего! Ведь это страшно, когда вам двадцать лет и когда вам мозолит глаза какая-то богатая раскольница... Люди, очень хорошие сами по себе, часто могут быть несправедливы к другим, как и в данном случае.
   Это откровенное объяснение обидело Анну Ивановну, тем более, что от своего богатства она, кроме зла, пока еще ничего не видела. Если она не занималась в школе наряду с Володиной, то опять этому мешали разные семейные обстоятельства и просто дрязги, о каких не говорят. Достаточно сказать одно то, что каждый урок в школе стоил Анне Ивановне больших неприятностей. Марфа Петровна придиралась к ней, пилила походя и делала те мелочные, жалкие сцены, о которых даже говорить не хочется. Волей обстоятельств девушка сделалась тоже отступницей от школы, и это постоянно ее угнетало, а тут еще - стоявшая немым упреком Володина. Иногда Анне Ивановне хотелось открыть душу этой серой девушке, но ее удерживал ложный стыд: как она отнесется к этой исповеди и не оттолкнет ли ее с ее избалованной блажью? Может быть, Володина совсем не желает с ней сходиться из законного самолюбия всех бедных людей, зарабатывающих свой кусок хлеба тяжелым и неблагодарным трудом?
   Благодаря этим обстоятельствам, Анна Ивановна каждый раз ехала в школу с тяжелым сердцем и забывала свои личные невзгоды только тогда, когда начинала заниматься. Она помогала Клейнгауз в женском отделении, и это опять имело свои неудобства. Клейнгауз могла подумать: "разве я занимаюсь хуже Володиной, если ко мне является помощница?.." Но Клейнгауз была слишком толста, чтобы беспокоиться такими соображениями, и относилась к Анне Ивановне как-то равнодушно. Женское отделение нравилось Анне Ивановне больше, а бойких теребиловских мальчишек она просто боялась: как это Володина умеет справляться с такими сорванцами? Среди учениц Анна Ивановна чувствовала себя совершенно свободно и входила душой в тот теребиловский мир, который стоял за этими босоножками. Через них она училась понимать неведомую для нее жизнь окраины и приходила в ужас от одной мысли, что вот из этих детских лиц, еще полных утренней свежести, выйдут впоследствии отчаянные теребиловские бабы и еще более отчаянные девицы, пользовавшиеся в Мохове настолько плохой репутацией, что из Теребиловки совсем даже не брали женской прислуги. Раскрывалась какая-то ужасная жизнь, причем люди служили только мертвым выражением для известных "железных законов" всего уклада общественной жизни.
   На этой почве Анна Ивановна особенно хорошо поняла Пружинкина и его "темноту". Она его полюбила, как и несбыточность пружинкинских мечтаний. Зло слишком было велико, чтобы могла быть организована настоящая реальная помощь. Даже безответный Чалко, и тот начинал казаться Анне Ивановне совсем в ином свете, чем в первый раз, когда она познакомилась с ним на именинах Пружинкина. Мысленно она рисовала себе всех этих больных, лежавших по теребиловским избушкам и в лице Чалки имевших единственную помощь. Он, этот простой фельдшер, являлся пред ней великим человеком. Когда встречался на дороге экипаж Чалки, Анна Ивановна очень вежливо раскланивалась с его хозяином и несколько раз пыталась вступить в разговор, хотя не особенно успешно.
   - Напрасно вы беспокоитесь, Анна Ивановна,- объяснил Пружинкин по этому поводу.- Такой он человек... то-есть Чалко... лишен всякой словесности, а только он добрый и не фыркает на больных.
   Ученицы тоже называли фельдшера Чалкой, и в этой кличке чувствовалась их органическая связь со своим фельдшером.
   Да, Теребиловка являлась для Мохова чем-то вроде помойной ямы, а там, в больших каменных домах, шла своя привилегированная жизнь, свои интересы и свои мысли. При одном имени Теребиловки мужчины иронически улыбались и пожимали плечами, а дамы приходили в ужас и отмахивались руками.
   Возвращаясь домой, девушка думала о Теребиловке, которая своим грешным существованием начинала отравлять ей даже тот покой и удобства, какими она пользовалась. Каждый день садиться за стол и есть свои разносолы, когда там нет хлеба у детей, нет лекарства больным... И помочь теребиловцам нельзя: нужно было воспитать совсем других людей, т.-е. изменить в основании весь строй городской жизни, создавший, как свое неизбежное следствие, Теребиловку. Прежде люди успокаивались благотворительностью и нищенскими подачками, но эту систему поправления теребиловского зла даже Пружинкин называл паллиативной мерой. Скажем в скобках, что старик, как все самоучки, питал большое пристрастие к ученым иностранным словечкам и частенько употреблял их не совсем кстати. В данный момент всякая благотворительность была особенно в загоне, и все говорили, что зло устранимо только с устранением причин - все остальное составляет бирюльки и дамскую блажь.
   В этом упорстве мысли богатой невесты сказывались неудовлетворенные позывы к другой жизни и широкой деятельности. Девушка вносила сюда всю страстность пробудившегося сознания и с мучительной болью наталкивалась на разраставшиеся препятствия. Минуты просветления и веры в себя сменялись полной безнадежностью и апатией человека, заживо похороненного в четырех стенах. В Анне Ивановне сказывалась чисто-раскольничья энергия, выработанная рядом поколений.
   В одну из таких скверных минут Анна Ивановна однажды сидела в учительской каморке теребиловской школы и перебирала ученические тетради. Осторожные шаги вошедшего о. Евграфа заставили ее оторваться от работы. Она по особенной антипатии, воспитанной с детства к православному духовенству, относилась к о. Евграфу с полным пренебрежением: все попы, мол, взяточники и попрошайки, которые дерут с живого и с мертвого. Если о. Евграфа терпели в школе, то только потому, что нельзя же было обойтись без законоучителя. Даже отношения Пружинкина к этому попу возмущали Анну Ивановну: старик делал глупое лицо, подходил под благословение и бежал отворять двери. Что-то такое нехорошее было в этих отношениях - подобострастное и унижающее, хотя Пружинкин несколько раз говорил Анне Ивановне:
   - Я и попа особенного приспособил для школы-с...
   В чем состояла эта особенность о. Евграфа, Анна Ивановна совсем не желала разузнавать. Она кланялась ему издали и старалась по возможности избегать, как хотела сделать и теперь.
   - Вы это куда же так заторопились, Анна Ивановна? - заговорил о. Евграф.- Можно предположить, что этому невольной виной послужил я...
   - Нет, я кончила...- твердо отвечала девушка и, только солгав, поняла, что поступила нехорошо.
   Отец Евграф неловко замолчал, крякнул и как-то смущенно потупил глаза. Он был в своей будничной, выцветшей люстриновой ряске, которая у ворота совсем засалилась от падавших на плечи волос.
   - У вас, батюшка, сегодня в котором отделении урок? - спросила Анна Ивановна, чтобы загладить свою необдуманную ложь.
   - В мужском... Сейчас напутствовал умирающего,- совершенно просто проговорил он, усаживаясь на стул.- Бедность и нищета... И что же: так спокойно умирает. Простилась со всеми, благословила ребятишек... Даже, знаете, со стороны неловко смотреть: и живой человек и как будто не живой.
   - Не о чем жалеть, вот и умирает спокойно.
   - Вы думаете?
   - Кажется, ясно...
   О. Евграф немного поморщился, пожевал губами и в другом тоне заговорил:
   - Нет, тут другое, сударыня. Конечно, есть умные и очень богатые люди, одним словом, князи мира сего, но есть и совесть... Теперь вот вы, например, так полагаете: будет у вас хлеб, будет кров, будет необходимое одеяние, одним словом, насущные земные блага, и сейчас будут все счастливы?.. Не так ли, сударыня?
   - Положим, что так...
   - И в этом вы видите цель своей деятельности, а просвещение косвенно или прямо ведет к тому же. Если человек сыт, он не пойдет воровать; если у человека тепло и уютно, он не пойдет в праздничное время по кабакам - другими словами, сытая и довольная жизнь сама устранит всякие преступления... Так гласит наука о цивилизации и так говорит господин Бокль. Прогрессируют научные истины, а нравственность одна и та же от самых глубоких времен, и ни одной йоты никто еще не прибавил в ее кодекс. Не правда ли?..
   - Не совсем так, но я не спорю.
   - Хорошо-с... Отчего же теперь в хороших домах, где и сыто и одето - отчего туда вкрадывается скорбь и льются напрасные слезы? Человек нажил рубль - ему уж нужно нажить два; он, этот человек, наживший два рубля, для наживы третьего давит своего соседа, и если поучился грамоте, то называет свой поступок "борьбой за существование". Слабый гибнет, а сильный торжествует... Ни правды, ни неправды нет, а есть борьба за существование, половой подбор и полная невменяемость, ибо каждый, при данных обстоятельствах, обстановке, воспитании, темпераменте и расположении духа, и поступить иначе не мог. Доктор Крупов называет всех людей сумасшедшими... Да?
   - Что же из этого всего следует?..- спрашивала Анна Ивановна, удивленная начитанностью батюшки, который знал даже г. Бокля и доктора Крупова.
   - А следует то, с чего мы начали: бедная и простая женщина умирает со спокойной совестью, а мы будем думать, что если у всех будет тепло, то и хорошо. Внешнее еще не дает внутреннего, и, может быть, мы идем помогать людям, у которых нам самим следовало бы просить помощи... Есть своя философия нищеты и злоключений.
   - Следовательно, по-вашему, бедные счастливее нас, богатых, и мы не должны выводить их из этого блаженного состояния?..
   - Нет, я этого еще не сказал... Полагаю только, что одно развитие умственное, как утверждает господин Бокль, еще не делает всего человека. Вы, например, образованная и воспитанная девушка, больше всего смущены тем, что настоящие слова говорит человек, одетый в рясу. Вас уже отталкивает одна внешность, с которой в своем уме вы соединили известные мысли. Точно так и в других случаях жизни вы будете руководствоваться указанием этой мысли, которая, как обоюдоострый нож, может служить и на великую пользу и на великий вред.
   Этот разговор был прерван кончившимся уроком, и Анна Ивановна была рада случаю отвязаться от попа-иезуита, как она называла его про себя. Зачем он пристал к ней? По его словам, не нужно даже учить детей... Теперь в школе одной неприятностью больше. За разрешением своих недоразумений Анна Ивановна иногда обращалась к Прасковье Львовне, как сделала и теперь. Та даже расхохоталась.
   - Это отец-то Евграф иезуит?- повторяла она, хлопая себя по бедрам, как торговка.- Ну, матушка, попала пальцем в небо... Я не особенно попов жалую, а этот - исключение: философ какой-то и чудак. Он часто у моего супруга бывает, потому что они вместе учились в бурсе. Однако, чорт возьми, дорого бы я дала, чтобы посмотреть, как это вы объяснялись в учительской... и поняли один другого.
  

XIV

  
   Лето прошло очень весело. Салон грёзовской генеральши и "молодой Мохов" соединились на время для общих развлечений. Устраивались пикники, поездки в лес и другие parties de plaisir. Было несколько спектаклей с благотворительной целью, гулянья в городском саду с неизбежными аллегри, дававшими моховским красавицам случай показать себя. Софья Сергеевна тоже не отказывалась с благотворительной целью повертеться на открытой эстраде, где моховская публика осаждала ее. Она являлась как бы примиряющим элементом, и все партии на время смешивались в одну безразличную кучку. Моховский губернатор, прихрамывающий на левую ногу, особенно ухаживал за хорошенькой вдовушкой и говорил ей те любезности и комплименты, какие были в ходу полвека назад. По своей наружности он ничем не отличался, особенно когда надевал партикулярный костюм: высокий, плотный старик с свежим лицом и большим носом,- вот и все. Летом губернатор любил ходить попросту, в паре из китайского шелка и немного фантастической "крылатке".
   - Мы вас подозреваем, наша дорогая Софья Сергеевна, - говорил обыкновенно губернатор и сладко прищуривал один глаз, как пообедавший старый кот.- Да... Вы устраиваете у себя очаг революции.
   - Представьте, а я и не подозревала, что это так опасно!..- кокетничала генеральша.
   - Но вы сами по себе опаснее всякой революции...
   Губернаторская свита, состоявшая из разных советников и чиновников особых поручений, расцветала одной улыбкой: начальство изволит шутить... Прибавим от себя, что это очень льстило суетным чувствам Софьи Сергеевны, и она принимала самые обворожительные позы, по-институтски прижимая локотки к талии. Старик-губернатор пользовался репутацией большого ловеласа, и поэтому все чиновники старались изо всех сил ухаживать за дамами, что зачислялось им в исполнение их прямых обязанностей. Сажин обыкновенно появлялся тоже на эстраде, где царила Софья Сергеевна, и это служило поводом к очень пикантным сценам.
   - Мы все вращаемся около вас, Софья Сергеевна, как отдельные созвездия около центрального светила,- сказал однажды губернатор в присутствии Сажина, который сидел у рулетки молча.- Есть в вашей орбите даже кометы...
   - Ваше превосходительство, по-моему, самая маленькая комета лучше тех подозрительных планет, которые светят чужим светом,- ответил Сажин, парируя удар.
   - Но солнце все-таки остается солнцем, не правда ли? А самая темная планета может гордиться, что и на нее упал золотой солнечный луч...
   Собственно говоря, времена были самые либеральные, и предержащая власть даже снисходительно заигрывала с протестовавшими элементами. Притом губернатор от природы был добродушный малый и больше всего на свете интересовался театральными делами, где у него велись легкие интрижки. Это было в порядке вещей, когда вылетевшая на сцену оперетка увлекла и сановные головы. За моховским губернатором даже установилась специальная кличка опереточного губернатора, и он первый аплодировал из своей ложи, когда в "Певчих птичках" губернаторский кучер кричал из-за газеты: "Vive le gouverneur!" Либерализм этого моховского губернатора простирался до того, что он подавал руку даже Щипцову, когда тот сделался редактором "Моховского Листка", и милостиво выслушивал скабрезные анекдоты Ханова, когда тот являлся на гулянье в своем официальном звании "дяди".
   - Как гнусно коверкается наша генеральша! - возмущались нигилисты, попивая пиво где-нибудь за отдельным столиком.- Пропащая бабенка.
   С нигилистами сидел обыкновенно Курносов и мрачно наблюдал публику своими белыми глазами. Доктор Вертепов, по свойственному фельетонистам легкомыслию, перебегал от одной партии к другой и разносил городские вести. "Милый доктор" пользовался особенной популярностью в дамском обществе.
   В качестве излюбленного земского человека Сажин пользовался особенным вниманием публики, и это последнее неприятно его стесняло. Сидя на эстраде, он долго выжидал удобного момента, чтобы скрыться в публику незаметно и, не встречаясь со знакомыми, добраться до того места, где гуляла Анна Ивановна с Глюкозовой или Клейнгауз. Он чувствовал себя хорошо в ее обществе. Прасковья Львовна под каким-нибудь предлогом исчезала, и Сажин вдвоем с Анной Ивановной уходили куда-нибудь в уединенную аллею, разговаривая о своих делах. Между ними уже успела установиться известная короткость отношений, и Анна Ивановна больше не стеснялась своего кавалера. Ей делалось скучно, когда его не было. Сажин попрежнему держал себя с подкупающей простотой и незаметно вошел в мирок сдержанной, серьезной девушки. Он интересовался ее гимназическими воспоминаниями, семейной обстановкой, школой, планами будущего и в то же время рассказывал о себе, как слушал лекции с доктором Вертеповым в университете, как путешествовал за границей, и поверял ей свои задушевные мечты и желания. Иногда Анна Ивановна удивлялась самой себе, как она могла рассказывать Сажину все то, что имело такой исключительно личный интерес, но это не мешало быть разговорам задушевнее, и девушка начала жить только от одной такой встречи до другой. Она не пыталась даже дать себе отчет в том увлекающем и манящем чувстве, которое так неудержимо тянуло ее вперед.
   Плохая военная музыка из захолустных горнистов зудила надоевший всем персидский марш; сквозь просветы лип косыми лучами резало воздух закатывавшееся солнце, а они шли по любимой липовой аллее, где было совсем пусто.
   - Не правда ли, в нашей судьбе есть много общего? - говорил Сажин, делая вольт своею тростью.- Взять хоть семьи, из которых мы вышли... Это такая мелкая и несчастная жизнь, придавленная собственными плутнями. Помню, как в первый раз мальчиком я попал на исповедь к какому-то начетчику,- вот было ужасное впечатление! Я припомнил этот случай, как лучшую характеристику наших нравов, хотя собственно раскольничья среда гораздо лучше и выше по своему развитию.
   Сажин неловко замолчал, припомнив, что раскольничья неприличная исповедь всей своей тяжестью обрушивается главным образом на женщин и несчастные девушки выходят от исповедников с заплаканными и испуганными лицами. Этот намек заставил Анну Ивановну вспыхнуть: с ней чуть не сделался обморок в первый раз после исповеди, а потом она всегда с ужасом думала об этом испытании.
   - Да, вот даже такая обстановка не в состоянии заглушить в людях лучшие инстинкты и порядок известных идей...- продолжал Сажин, стараясь поправиться.- Меня больше всего радуют наши русские женщины. Ведь в них все наше будущее, потому что они сделаются воспитательницами будущих поколений. Как хотите, а первые детские впечатления - это святая святых человеческой души. Будущее светло, и стоит жить. Не правда ли?
   Она ничего не отвечала, наблюдая кривую линию, которую оставлял на песке дорожки ее волочившийся по земле зонтик. Звуки доносившейся музыки замирали. Впереди аллея делалась светлее. Узорчатые тени прихотливо бродили под деревьями, обрисовывая силуэты сучьев и скученной листвы. Отдельные солнечные пятна, пронизывавшие листву, точно приковывали эти тени к земле золотыми гвоздями. Он взял ее за руку; она повиновалась и шла попрежнему молча.
   - Не правда ли, какой сегодня отличный вечер? - шопотом проговорил он, чувствуя, что у него пересохло в горле.
   - Да...
   Он тихо засмеялся, а она взглянула на него потемневшими, счастливыми глазами. Глупая и банальная фраза говорила им о другом, что понимается и чувствуется без слов. Звуки музыки едва доносились. Аллея кончилась, и нужно было возвращаться. Зачем такие счастливые аллеи всегда слишком коротки и не продолжаются до бесконечности, как это делают в гимназических учебниках все параллельные линии! На повороте Анна Ивановна вдруг выдернула свою руку из руки Сажина и сделала торопливое движение. Из боковой аллеи к ним навстречу шли. под ручку Пружинкин и Ханов. Последний был сильно пьян и выделывал ногами вензеля.
   - Владимир Аркадьич... вы этак маленечко попрямее держите свою личность...- уговаривал Пружинкин, заметив подходившего Сажина и Анну Ивановну.- Нехорошо-с, Владимир Аркадьич! Ей-богу-с! Только конфузите Софью Сергеевну!
   - Я... что-о такое-е?..- мычал Ханов, не узнавая проходившего Сажина.- Да... я... э... э... кто это прошел? Она в брачном оперении?
   - Пойдемте, сударь...- напрасно тащил Пружинкин пьяного старика.

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 316 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа