Главная » Книги

Станюкович Константин Михайлович - В мутной воде, Страница 9

Станюкович Константин Михайлович - В мутной воде


1 2 3 4 5 6 7 8 9

ы. Судебные пристава то и дело вызывались в коридор и выслушивали такие нежные просьбы пропустить, что надо было много твердости, чтоб устоять против кокетливых взглядов, против громких имен, которыми атаковывали приставов.
  Два адвоката подсудимых и третий гражданский истец со стороны Чепелевой переговаривались между собой и весело смеялись, поглядывая на публику. В зале было веселое оживление. Говорили и смеялись в ожидании начала спектакля. Большинство публики принадлежало к числу той, которая посещает первые представления.
  Все вдруг замолкли... В толпе пробежал шепот, что идут подсудимые; взоры и бинокли направились на маленькую дверь, ведущую из комнаты, где подсудимые, как актеры в уборной, скрываются от взоров публики... Наконец дверь отворилась... Показались жандармы с саблями наголо; впереди шел плотный, белокурый, прекрасно одетый Башутин, а несколько позади под руку с адвокатом шла интересная вдова, подняв свою изящную, красивую голову.
  Жандармы отошли в сторону, пропустив их вперед, и подсудимые заняли свои места. Башутин прошел вперед, а Варвара Николаевна села поодаль. Она окинула публику беглым взглядом, вздрогнула, словно бы от электрического тока, но не опустила глаз.
  Она была бледна и казалась еще бледней в черном изящном шелковом платье, гладко облегавшем ее стройную фигуру. Глаза ее резко блестели из глубоких впадин, губы чуть-чуть вздрагивали, все лицо ее дышало энергией. Видно было, что она приготовилась с бою отдать свою свободу. На лице ее сказывались следы утомления, но все-таки оно было прелестно, окаймленное блестящими, черными волосами, гладко зачесанными назад. Она сняла черные перчатки и изящно выточенной белой рукой поправила свои волосы.
  Дамы с завистью любовались ее платьем, манерами и грацией и не могли не сказать, что она держит себя с достоинством и нисколько не похожа на чахоточную. Мужчины нашли, что она прелестна, а почетные посетители, сидевшие на высоких готических креслах сзади судейских кресел, с восторгом посматривали на эту пикантную очаровательницу. Башутин не возбудил никакого внимания. Во-первых, он далеко не был красавцем, а во-вторых - он держал себя как-то странно. Видно было, что он рисовался и старался привлечь на себя взоры публики... То поднимал голову, то опускал ее, то подпирал руками голову, то встряхивал ею, словно желая отогнать терзающие его мысли, то взглядывал на свои ногти.
  Варвара Николаевна ни разу не взглянула в его сторону. Когда Башутин сделал движение к ней, она отодвинулась подальше. По губам Башутина пробежала ироническая улыбка. Варвара Николаевна нахмурилась.
  - Суд идет! - проговорил довольным звучным голосом судебный пристав, точно радуясь, что у него такой прекрасный орган и что он так торжественно произносит этот возглас.
  Спешными шагами, словно бы торопясь скорей добраться до своих мест, прошли судьи, секретарь и прокурор и заняли свои места, утонув в больших креслах. После выбора присяжных заседателей председатель в краткой речи объяснил им их обязанности, затем они были приведены к присяге. Затем началась проверка вызванных свидетелей. Оказалось, что многие по болезни не могли явиться и прислали свидетельства о болезни...
  В публике пронесся сдержанный смех.
  После этого председатель обратился с обычными вопросами об имени, звании и вероисповедании и наклонил голову к секретарю. Началось чтение обвинительного акта. Все навострили уши.
  
  
  
  Глава двадцать восьмая
  
  
  
  ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ
  Сущность обвинительного акта состояла в следующем:
  Утром 15 сентября 1877 года на квартиру генерала Чепелева явилась бедно одетая молодая женщина, которая объявила, что ей необходимо как можно скорей видеть супругу генерала, Александру Матвеевну Чепелеву, по весьма важному делу.
  На расспросы прислуги о том, кто она такая и зачем именно ей нужно видеть генеральшу, неизвестная женщина объявила, что она объяснит все самой генеральше и убедительно просила доложить о ней, повторяя, что дело, по которому она пришла, не терпит отлагательства. Когда, вследствие настойчивых ее просьб, сопровождаемых слезами, о ней доложили наконец генеральше и Чепелева приказала принять ее, то названная женщина объявила Чепелевой, что она - жена кронштадского мещанина Николая Ефремова, который в настоящее время лежит при смерти в Мариинской больнице и убедительно просит генеральшу немедленно приехать к нему, пока еще есть время, так как он желает перед смертью сообщить ей нечто весьма важное для нее, касающееся духовного завещания покойного ее брата, отставного полковника Орефьева.
  Больше она ничего сообщить не могла и только упрашивала Чепелеву скорее ехать к мужу, говоря, что от этого свидания зависит счастие как Чепелевой, так и ее самой с детьми, так как, вероятно, Чепелева наградит ее за то важное открытие, которое сделает ее муж.
  Чепелева тотчас же отправилась в сопровождении этой женщины в больницу, где действительно нашла тяжко больного, в последнем градусе чахотки, Николая Ефремова, имела с ним продолжительный разговор, после которого немедленно отправилась к прокурору и заявила ему, со слов Ефремова, о подложности духовного завещания покойного брата своего Орефьева.
  Допрошенный в тот же день судебным следователем кронштадтский мещанин Николай Ефремов дал следующее показание.
  От роду ему тридцать два года, православного вероисповедания. Последние три года он не имел определенных занятий после того как лишился места в конторе у нотариуса, где занимался перепиской. Существовал случайной работой и исполнением комиссий по приисканию денег. Нередко он исполнял такие комиссии для отставного поручика Башутина, которого прежде часто видел в конторе нотариуса, знал за человека, часто прибегающего к займам, и нередко являлся к нему на квартиру с предложением услуг. Башутин всегда хорошо платил за комиссии, занимая деньги у евреев за большие проценты, причем, по объяснению Ефремова, на векселях нередко стояли бланки г-жи Бениславской. В последний год Ефремов не имел никакой работы у Башутина, так как, вследствие неисправных платежей, лица, дававшие при посредстве Ефремова Башутину деньги, перестали ему верить. В это время Ефремов находился в крайне стесненных обстоятельствах, не имея никакой работы.
  Десятого марта 1877 года Ефремов получил записку от Башутина, в которой Башутин приглашал Ефремова немедленно зайти к нему. Когда Ефремов явился, то Башутин долго ходил взад и вперед по кабинету, ни слова не говоря, и наконец, остановившись перед Ефремовым, спросил его, желает ли он заработать сразу хорошие деньги? Получив утвердительный ответ, Башутин прибавил: "Дело спешное, за которое я денег не пожалею!" Когда Ефремов пожелал узнать, в чем именно состоит дело, то Башутин сказал, что надо подписаться под руку одного господина, и при этом объявил: "Не бойтесь за последствия... Ничего не будет, а вы получите хорошие деньги!" Сперва Ефремов отклонил это предложение и ушел. Но в тот же день явился к Башутину и согласился за пять тысяч исполнить его просьбу. Башутин тотчас же дал ему сто рублей и приказал на другой день явиться к нему пораньше. На следующий день Башутин дал ему письмо с подписью Орефьева, приказав сделать несколько подписей под руку Орефьева, и по осмотре подписей удовлетворился, взял образчики к себе и приказал прийти вечером. Когда Ефремов явился, Башутин дал ему духовное завещание, писанное, по словам Ефремова, рукою Башутина, в котором все движимое и недвижимое имущество завещалось в пользу жены Орефьева Варвары Николаевны Орефьевой, за исключением пятидесяти тысяч, завещаемых племяннице, девице Елене Чепелевой.
  "Когда я прочел завещание, - показывал Ефремов, - мне сделалось страшно... Я слышал, что незадолго до этого Бениславская, хорошая знакомая Башутина, вышла замуж за старика. У меня мелькнуло подозрение, как бы не сделали чего со стариком.
  Башутин как будто понял мои мысли и, заметив мое колебание, сказал: "Вы, кажется, думаете, что мы собираемся с вами в Сибирь... Вы, кажется, не дурак, а думаете глупо... Старик слабого здоровья и боится из-за какого-то глупого страха писать завещание, хотя все собирается. Конечно, старик все откажет своей жене, которую обожает, так как из-за чего же, как не из-за состояния, такая молодая и умная женщина, как Варвара Николаевна, пошла бы замуж за полоумного старика. Мы делаем это завещание так, на всякий случай, с согласия жены. Напрасно вы боитесь. В числе свидетелей подпишутся барон Зек и генерал Петровский. Верно, слышали, какие это особы? Значит, бояться нечего... И наконец, быть может, это завещание и не понадобится: старик напишет свое, и тогда это будет уничтожено".
  Он так меня уверил, что я наконец решился, подписал и тут же получил все деньги сполна. Подпись вышла очень похожая... Трудно было различить. Через несколько дней я узнал о скоропостижной смерти Орефьева и поскорей уехал с семьей из Петербурга в Одессу. Из газет узнал, что завещание утверждено и никакого спора не предъявлено. В Одессе я занялся торговлей и потерял все деньги, вдобавок болезнь донимала меня. Я писал Башутину, прося о помощи, но ответа не получал... Приехавши в Петербург для приискания каких-либо занятий, я заболел так сильно, что принужден был отправиться в больницу... Семья моя теперь без куска хлеба, и вдобавок совесть мучит меня, и вот перед смертью я решил показать по всей правде и снять грех с души..."
  На основании заявления Ефремова, умершего через неделю после этого, было приступлено к предварительному следствию, которое вполне подтвердило показание Ефремова. Арестованный в Бухаресте Башутин на предварительном следствии сознался во всем, причем показал, что, состоя в связи с Орефьевой, подговорен был к преступлению ею; при обыске у него найдены писанные рукою Ефремова подписи под руку Орефьева и два письма от Орефьевой, изобличающие ее участие в преступлении, несколько черновых духовных завещаний от имени Орефьева, писанных рукой Башутина, текст которых совершенно сходен с текстом духовною завещания, представленного после смерти Орефьева. Что же касается до Орефьевой, то, арестованная в Мариенбаде и привезенная затем в Петербург, она отрицала всякое участие в преступлении и, несмотря на найденные у нее письма, свидетельствующие о близких отношениях писавшей к Башутину и изобличающие ее участие в преступлении, упорно стояла на том, что о подложности духовного завещания не знала. Она не скрывала, что вышла замуж именно в виду надежды на наследство. По ее словам, муж ее так ее любил, что она могла бы при жизни его воспользоваться всем его богатством. К чему было ей прибегать к подлогу? По ее словам, Башутин был близок с покойным Орефьевым и последнее время занимался его делами. Орефьев ему доверял. Когда за три дня до смерти мужа вечером Башутин вынес ей из кабинета мужа духовное завещание и сказал ей, что муж, чувствуя себя не совсем здоровым, просил ее дать подписать завещание в качестве свидетелей барону Зеку и генералу Петровскому, - то она ни на секунду не могла усомниться в подлинности завещания и в тот же вечер дала подписать названным лицам, так как не раз покойный при них говорил о желании своем сделать ее наследницей. На другой день утром она благодарила мужа, и он ничего ей не сказал, что могло бы возбудить ее подозрения. Через три дня после этого он умер внезапно от удара. Тогда же произведено было вскрытие трупа и определена болезнь. Далее она заявляла, что приписывает оговор ее Башутиным личной мести.
  
  
  
  Глава двадцать девятая
  
  
  
  ПОДСУДИМЫЕ И СВИДЕТЕЛИ
  Во время чтения обвинительного акта Варвара Николаевна несколько раз вздрагивала и взглядывала на Башутина взглядом, полным презрения. Когда секретарь окончил чтение, председатель обратился к подсудимым:
  - Подсудимый Башутин! Признаете ли вы себя виновным в составлении подложного духовного завещания?
  - Признаю.
  - Подсудимая Орефьева! Признаете ли вы себя виновной в подговоре Башутина к составлению подложного духовного завещания и в том, что, зная о подложном завещании, воспользовались имуществом, вам не принадлежащим?
  - Нет, не признаю!
  - Подсудимый! Не желаете ли выяснить суду обстоятельства, при которых совершено было вами преступление?..
  - Мне придется вернуться к прошлому, чтоб объяснить суду, как я дошел до преступления... Если я теперь обесчещен и нахожусь на скамье подсудимых, если моя жизнь разбита вконец и впереди, - я не скрываю этого от себя, - предстоит еще худшая жизнь, то этим я обязан женщине, с которой, на мое несчастие, меня свела судьба...
  Башутин остановился, злобно взглянул на Варвару Николаевну и продолжал:
  - Я познакомился с ней двенадцать лет тому назад, когда она была еще девушкой... Она была очень хороша собой, умна и умела нравиться. Я скоро влюбился в нее как сумасшедший и стал за ней ухаживать. Она знала, что я женат, была знакома с моей женой, подружилась с ней и поощряла мое ухаживанье. Когда я наконец признался ей, что я люблю ее, она вдруг прикинулась крайне удивленной, обещала дружбу, советовала постараться забыть ее и простить, говорила, что у меня такая прекрасная жена, которая так меня любит, что всякая другая привязанность убьет ее... Она жалеет, что все это случилось, но не любит меня. При этом она прибавила, что если она полюбит, то будет требовать от человека безусловной любви... После этого объяснения я перестал почти бывать у них в доме, но зато она стала чаще ездить к нам в дом, подружилась с женой и приобрела полное ее доверие и дружбу. Со мной она была то холодна, то как-то особенно ласкова. В ее натуре такие переходы. Сперва она приблизит, потом оттолкнет... Так прошло полгода, и наконец она сказала, что меня любит, но просила скрыть это от жены, и мы вместе обманывали жену... Жена наконец узнала о такой связи. Мы расстались с женой. В это время Варвара Николаевна вышла замуж за Бениславского, человека небогатого и недальнего. Я был против свадьбы, но она говорила, что свадьба не помешает нашим отношениям, и мы втроем уехали за границу. Так прошло три года... За эти три года я много натерпелся... Она, по обыкновению, мучила меня, то уверяя, что любит меня, то, напротив, говоря, что терпеть меня не может и если отдается мне, то потому только, что на это смотрит как на очень обыкновенное дело, которому только сентиментальные люди придают особенное значение. Состояние мое приходило к упадку. Мы жили безумно роскошно. Когда наконец умер ее муж и когда вслед за тем умерла моя жена, я предложил ей обвенчаться, но ока только засмеялась и спросила, на что мы будем жить... Детей у нас не было. Она любила хорошую жизнь и сердилась, если ей приходилось терпеть недостатки. Я стал упрекать ее, говорил о своей любви, но она только смеялась и просила оставить ее совсем... Она уедет в Петербург и сумеет пробить себе дорогу... На мой вопрос, любила ли она когда-нибудь меня, - она только пожала плечами.
  Башутин остановился, поправил волосы и продолжал:
  - Когда я увидал, в каком я нахожусь положении, я ужаснулся. Состояния не было, женщина, которую я любил, предлагает мне оставить ее. Что мне было делать?.. Ни к какой работе я не был способен... Я привык с детства ни в чем себе не отказывать... Я вырос в богатстве и привык жить хорошо. Я решился немедленно же оставить ее, и оставил. Она уехала в Петербург, а я - в деревню, к родным... Я ненавидел эту женщину, и в то же время что-то тянуло меня к ней. Через несколько месяцев я получил от нее письмо, в котором она звала меня в Петербург. Я тотчас же поехал, и здесь падение мое пошло быстро. Я поступил на содержание к этой женщине. Мы вели роскошную жизнь. Я был ее негласным любовником, и мы вместе решали вопрос о выборе официального, на средства которого жили. Кроме того, мы вели дела. Она пользовалась знакомствами и хлопотала по разным делам. Это ей удавалось. Она умела действовать... Наши отношения тогда изменились. Она слушалась меня, советовалась со мною и не делала никаких сцен. Она уважала меня как хорошего пособника и в награду отдавала мне свои ласки. Я уж ее не любил. Я, в свою очередь, видел в ней средство... Безумно роскошная жизнь требовала огромных денег. Мы делали долги, и положение наше было скверное, когда у меня явилась мысль выдать ее замуж за Орефьева. Сделать это было нетрудно: старик был от нее без ума. Сперва она не соглашалась, но я ее убедил. Через неделю же после свадьбы Орефьев вдруг изменился к своей жене, услыхав однажды разговор наш с Варварой Николаевной. Она говорила о том, как противен ей старик и что она с нетерпением ждет его смерти. С тех пор он впал в состояние какого-то идиотизма и при виде этой женщины вздрагивал и боялся, что его отравят. При нем всегда находился его камердинер. Однако супружеские отношения их все-таки продолжались. Он был крайне развращенный старик... За неделю до смерти он имел крупное объяснение с женой и прямо объявил, что он ей оставит всего сто тысяч, что она его обманула, что вышла за него из-за денег. Тогда она сообщила об этом мне и просила написать духовное завещание.
  - Это ложь! - перебила вдруг Варвара Николаевна.
  - Подсудимая, не прерывайте! - заметил председатель. - Вам будет дано слово.
  - Да, она подала мне эту мысль, и я привел ее в исполнение; за несколько дней до смерти старика передал ей завещание, чтоб она дала подписать барону Зеку и Петровскому, которые ей безусловно верили и считали за добродетельнейшую женщину. Когда умер Орефьев, она сделалась богата; тогда я сделался ей не нужен. Она тогда рассталась со мной и называла мет своим злым духом. Она в это время увлеклась Привольским, а я уехал в Бухарест. Я требовал от нее денег и наконец при свидании грозил ей и получил от нее пятьдесят тысяч. Эти деньги были скоро истрачены. Когда меня арестовали, я снова был без средств. Я все сказал. Я виноват, но разве она невинна? Она умеет прятать концы, но на этот раз ей не удастся! - проговорил со злобою в голосе Башутин. - Она отплатила мне неблагодарностью, я плачу ей тем же.
  Эта речь произвела неблагоприятное впечатление на зрителей. Все находили, что подло было обвинять так женщину, которую Башутин когда-то любил. В его речах слышалось желание мести. Видно было, что Башутин теперь ненавидел Варвару Николаевну.
  После того как она не сдержала себя и крикнула, что Башутин говорит ложь, она снова точно окаменела и не проронила ни слова. Только лицо ее сделалось еще бледнее и губы нервно вздрагивали.
  Когда председатель дал ей слово, она поднялась и среди глубочайшей тишины, воцарившейся в зале, сказала:
  - Я не стану лицемерно обвинять других и рассказывать историю своей жизни. До этого никому нет дела, и наконец я не совершила никакого преступления, чтобы ценою унизительных признаний заслужить снисходительную улыбку... О любви я много распространяться не стану. Этот человек так много говорил о ней, что на эти слова я отвечу только презрением. Я ли его погубила, или, наоборот, я благодаря ему нахожусь теперь снова в неприятном с ним обществе, - говорить об этом не стоит. Замечу только, что я никогда не любила этого человека, а если бы и любила, то мне бы стыдно было сознаться в этом после всего того, что я слышала... Если я была близка к нему, то бывают такие страницы в жизни женщины, которые не раскрываются перед судом... По крайней мере я не стану их раскрывать. Но относительно завещания повторяю, что этот человек нагло лжет и лжет из мести, лжет оттого, что я перестала давать ему деньги в том количестве, в каком он требовал от меня... Я ни на минуту не сомневалась, что завещание совершенно правильно, и до самой смерти мужа отношения наши были хороши, насколько могли быть хороши между стариком и молодой женщиной... Конечно, я не любила его и вышла замуж ради состояния, но ведь это еще не составляет преступления. Если бы за это привлекали к суду, то три четверти женщин сидели бы на скамье подсудимых! Говорят, что будто бы покойный муж боялся меня, но, с другой стороны, говорят о супружеских отношениях... Какая же может быть боязнь при этом? Указывают на камердинера, но обвинительный акт не приводит показания этого свидетеля... Я искренне была убеждена, что завещание было подлинное, так как письма моего мужа, которые находятся при деле, ясно говорят, что я тотчас же после свадьбы могла получить от мужа двести, триста, четыреста тысяч... Он был влюблен в меня, как могут быть влюблены только старики, и, конечно, не остановился бы перед затратами для женщины, которую боготворил. К чему же мне было подговаривать?.. Во всяком случае, я и по закону после его смерти получила бы довольно... Зачем же мне было рисковать?.. Это слишком глупо и неправдоподобно... Я и до свадьбы имела состояние, - заключила она.
  - Откуда у вас было состояние? - спросил председатель.
  - Должна я отвечать на этот вопрос, господин председатель? - спросила она с едва заметной улыбкой.
  - Вы можете и не отвечать.
  - В таком случае я не стану входить в подробности. Замечу только, что женщине очень трудно иногда объяснять, откуда она берет деньги... Я имела обширные знакомства и... и пользовалась связями. Вы знаете имена моих знакомых и очень хорошо понимаете, что у нас знакомства очень много значат...
  - Я попрошу вас объяснить подробнее, что вы хотите сказать?
  - Я хлопотала по делам. Я занималась тем же, чем занимаются многие из мужчин, с тою только разницей, что я нигде не служила и не была нигде членом правления, но ведь для этого и не нужно было служить.
  - Итак, вы отрицаете всякое участие в преступлении?
  - Отрицаю, господин председатель.
  - Введите свидетелей! - сказал председатель.
  В зале пронесся говор. Подсудимая не возбуждала сочувствия; находили, что она держит себя слишком цинично. Она вовсе не похожа на подсудимую.
  Допрос свидетелей продолжался довольно долго. Большинство свидетелей отзывалось о подсудимой как о женщине очень умной и любезной, не особенно нравственной. Показания прислуги, за исключением Параши, были для нее неблагоприятны. Когда наконец были прочитаны ее письма к Башутину, в которых она говорит об "известном деле", то на вопрос председателя, что она может сказать, - она отвечала, что это дело касалось денежной спекуляции.
  Во все время заседания она не теряла самообладания. Она бойко и умно парировала вопросы обвинения, переспрашивала и сбивала свидетелей, задавала остроумные вопросы, отстаивая себя шаг за шагом... Она была возбуждена своей защитой: лицо ее разгорелось, глаза сверкали. Обвинению пришлось иметь дело с опытным бойцом. Против нее была вся ее жизнь, но веских улик не было.
  Когда в залу заседания вошел молодой красивый офицер Привольский, эта женщина вдруг потеряла самообладание. Она опустила голову и не смела взглянуть на него. С замиранием сердца ожидала она, что он станет говорить. "Неужели и он бросит в нее камнем? Неужели и он не остановится из уважения к памяти любви?.."
  - Свидетель, вы давно познакомились с подсудимой?..
  - Я познакомился с ней в апреле месяце!.. - чуть слышно прошептал свидетель.
  - Что вы можете рассказать о ней?..
  - Я был с ней знаком... Она казалась очень порядочной женщиной.
  - В каких отношениях вы находились с ней... в близких? - спрашивал прокурор.
  - Я был расположен к ней...
  У Варвары Николаевны при этих словах радостно забилось сердце.
  - Вы знали, что она заплатила ваши долги?
  - Я не платила его долгов... Это неправда, - вдруг перебила, вскакивая с места, Варвара Николаевна.
  - Подсудимая, прошу вас не перебивать!
  - Вы знали, что подсудимая заплатила ваши долги?
  - Нет, не знал... Я узнал об этом только впоследствии от Башутина... От него же я узнал другие неблагоприятные сведения относительно Орефьевой, вследствие чего написал ей письмо, в котором просил прекратить знакомство...
  - Вы слышали раньше об ее образе жизни?..
  - Дурного ничего не слыхал...
  - И не знали, откуда у нее состояние?..
  - Знал, что от мужа...
  - А до того?..
  - Не знал...
  Допрос прекратился. Она подняла на него глаза. Взглянет ли он на нее? Нет! Он даже и не взглянул, а, сконфуженный, торопливо вышел из залы. "Бедный!" - подумала она и пожалела его.
  Наконец допросы были окончены. Начались прения. Прокурор набросал картину нравов современного общества, сгруппировал искусно улики и находил, что главная виновница преступления Орефьева. Башутин являлся второстепенным деятелем. Он набросал характеристику героини, и в речи его она выходила ужасной женщиной, способной на всякое преступление.
  Защитник говорил горячо. Он не ставил на пьедестал нравственной личности героини, но доказывал, что она не виновна в преступлении, в котором ее обвиняют. Он шаг за шагом разбирал улики и находил их малодоказательными. В его превосходной речи попадались чудные места, заставившие публику снисходительно взглянуть на подсудимую. Он нарисовал портрет честолюбивой, ищущей наслаждения женщины, очутившейся среди развращенного общества, без твердых правил, без убеждений, без руководителя... Он просил присяжных не карать ее, а пожалеть... Когда он кончил, подсудимая отвернулась, чтобы вытереть набежавшие слезы.
  - Что вы скажете в свое оправдание, подсудимый?
  - Я ничего более не имею сказать... Я прошу только снисхождения, - тихо прошептал Башутин.
  - Подсудимая, что вы скажете в свое оправдание?
  Варвара Николаевна поднялась. Все взоры устремились на нее. Она еле стояла на ногах. Целый день этой битвы доконал ее. Нервы ее были напряжены до последней степени и наконец не выдержали. Однако она в последний раз собралась с силами, взглянула на публику и видела только массу голов, освещенную ярким светом газа, но эти лица уже не возбуждали в ней того озлобления, какое возбуждали утром. Она была утомлена... Ей теперь было все равно. Мгновенно пронеслась перед ней вся ее жизнь; что-то тяжелое, скверное легло тяжелым бременем на ее сердце. Сзади - позор, впереди - непроглядная тьма. Бодрость оставила ее. Она хотела что-то сказать, начала было говорить, но что-то мешало ей, сжимая ее горло.
  - Я... я... я ничего не могу сказать! - еле произнесла она и зарыдала сдержанными, глухими рыданиями.
  Когда через полчаса вернулись присяжные, она готова была на все. Она предчувствовала, что оправдания ей не будет.
  - Виновна! - раздалось в ее ушах, и она выслушала приговор относительно спокойно.
  Когда она уходила из залы суда, она как-то грустно улыбнулась, но, встретив иронический взгляд Башутина, ответила ему таким взглядом презрения, что Башутин вздрогнул и более не оборачивался.
  
  
  
   Глада тридцатая
  
  
  
   СОЛНЦЕ ПОСЛЕ ТУЧ
  Прошло два месяца. Перемирие было заключено. Ожидали заключения мира. Всем уже надоела война с ее бесчисленными жертвами, с бесчисленными разоблачениями злоупотреблений, которые во время войны проявились едва ли не с большею силою, чем во время мира. Все устали. Возбуждение начинало проходить и заменилось какой-то апатией. Те, которые чего-то ждали после войны, увидали, что надежды приходилось похоронить.
  Известия, одно другого печальнее, приходили со всех концов: растраты шли за растратами, грабежи за грабежами. Все опустили головы.
  Стоял славный январский день. Старик Чепелев весело торопил Елену идти гулять. Уж очень хороший был день. Она отвечала из своей комнаты, что сейчас будет готова, и скоро вышла к отцу. Она совсем поправилась, расцвела и была прелестнее, чем прежде.
  - Идем, папа, я готова, - проговорила она.
  В это время в прихожей раздался звонок, и вслед за тем в комнату торопливо вошел Венецкий.
  - Елена... Леля!.. - проговорил он и бросился к ней на шею.
  - Наконец-то, - прошептала она. - Здоров ты? Совсем здоров, милый мой?
  Она закидывала вопросами, смеялась и плакала. Он радостно целовал ее руки, и оба они в счастии забыли, что сзади их стоял старик, который тихо плакал слезами радости, глядя на своих счастливых детей.
  Вепецкий остановился у Чепелевых. Через два месяца была их свадьба, а через три он вышел в отставку и поехал с молодой женой и стариком в деревню к матери.
  Чепелева уехала за границу, получив всего сто тысяч из состояния покойного брата. Остальное неизвестно куда делось. Елена отказалась от наследства.
  Месяца через два Венецкий прочитал в газетах, что Неручный умер от тифа в Орхание.
  - Он был прав, Леля, - грустно промолвил Венецкий, сообщая жене печальную новость.
  И он стал рассказывать ей о своем приятеле.
  - Вы чего это такие грустные? - промолвил старик, поднимаясь на террасу, где уже готов был ужин.
  Ночь стояла чудная, теплая. Луна освещала своим волшебным светом густой сад перед террасой. Счастливые личным счастьем Венецкие скоро забыли о приятеле и весело смотрели в глаза будущему...
  Надолго ли?
  1879
  ================================================================
   Станюкович К. М. В мутной воде. Жрецы. - М., Московский
  рабочий, 1966. - 424 с.
   Тираж 100 000 экз. Цена 88 коп.
   Текст печатается по изданию: К. М. Станюкович. В мутной
  воде. Жрецы. Издательство "Художественная литература". М., 1961.
   Редактор Т. Ильина. Художественный редактор В. Журавский.
  Художник В. Высоцкий. Техн. редактор М. Шлык.
  ================================================================

Другие авторы
  • Шершеневич Вадим Габриэлевич
  • Лихтенштадт Марина Львовна
  • Бородин Николай Андреевич
  • Ожегов Матвей Иванович
  • Чехов Александр Павлович
  • Фрэзер Джеймс Джордж
  • Воровский Вацлав Вацлавович
  • Крючков Димитрий Александрович
  • Минченков Яков Данилович
  • Аммосов Александр Николаевич
  • Другие произведения
  • Байрон Джордж Гордон - Остров, или Христиан и его товарищи
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Три лентяя
  • Толстой Лев Николаевич - Том 50, Дневники и записные книжки 1888-1889, Полное собрание сочинений
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Замечания к фауне губок Белого моря и Арктического океана
  • Пругавин Александр Степанович - Запросы и проявления умственной жизни в расколе
  • Кошелев Александр Иванович - Из записок
  • Дурова Надежда Андреевна - Серный ключ
  • Ростопчин Федор Васильевич - Ответ Силы Андреевича Богатырева Устину Ульяновичу Веникову
  • Туманский Василий Иванович - К сестре
  • Развлечение-Издательство - Красная маска
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 264 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа