Главная » Книги

Станюкович Константин Михайлович - В мутной воде, Страница 5

Станюкович Константин Михайлович - В мутной воде


1 2 3 4 5 6 7 8 9

. вы напишете?
  - К чему, Елена?..
  - Послушайте, не уезжайте отсюда таким... Скажите мне еще раз, что вы простили меня.
  - О боже мой! и вы думаете, что я сержусь на вас?..
  Он прильнул к ее руке, и слезы брызнули из его глаз...
  - Пора... пора! - проговорил он, вставая. - Прощайте, Елена... Прощайте, ненаглядная моя!..
  Она бросилась к нему на шею.
  Когда вошел старик, у обоих глаза были красны от слез. Сам старик усиленно моргал глазами, стараясь не плакать.
  Он обнял Венецкого, крепко поцеловал его и шепнул ему:
  - Уходи, голубчик... Уходи... Ты видишь, что с ней?..
  Венецкий еще раз взглянул на Елену и хотел было уйти, но она бросилась к нему, схватила его за руки и прошептала:
  - Я люблю вас... Я люблю тебя, мой милый... Знай это...
  И с этими словами она, как подкошенная травка, упала к отцу на руки.
  Ее усадили на диван. Старик суетился около нее и сердито взглянул на Венецкого. Венецкий понял взгляд старика и тихо вышел из кабинета.
  - Уехал? - тихо прошептала Елена, приходя в себя. - Ах, папа, дорогой мой, если бы ты только знал, как я люблю его!
  Чепелев утешал свою дочь и долго еще сидел около нее, гладя сморщенною рукой голову своей бедной девочки...
  В тот же самый вечер на вокзале Николаевской железной дороги старая Матрена провожала Неручного и Венецкого. Старуха едва удерживала слезы, глядя на доктора, и когда наконец пробил второй звонок, Неручный крепко обнял ее и сказал:
  - Ну, Матрена, прощайте, голубушка. За все спасибо вам... Никогда не забуду, как вы берегли меня. Смотрите за квартирой, а если... мало ли что может случиться... умру, продайте все и возьмите себе деньги.
  Матрена зарыдала.
  Неручный еще раз поцеловал старуху и быстро вошел в вагон.
  - Алексей Алексеевич! - вдруг раздался сзади знакомый голос.
  Венецкий обернулся. Старик Чепелев торопливо шел к нему.
  - Еще не опоздал, слава богу... Приехал проводить тебя!.. Смотри же, пиши мне и, если что случится, дай знать... ты ведь сам знаешь, как я тебя люблю... Да вот возьми этот образ на память... Носи его... Леля прислала!.. - проговорил старик, сунув в руку Венецкому маленький образок.
  Венецкий с любовью обнял старика, обещал писать и просил сказать, что он никогда ее не забудет.
  - Вот этого я и не скажу... Это нехорошо, брат. Напротив, я прошу тебя скорее забыть ее... Зачем она так тебя огорчила?.. Сама виновата!.. Да хранит тебя Христос!.. - проговорил старик. - Я знаю, ты будешь молодцом... Прощай...
  Он перекрестил молодого человека три раза и проговорил:
  - Береги себя... Без толку не суйся... Только фанфароны суются, а если надо, - ну, тогда не жалей себя. Впрочем, ты и без меня знаешь, как должен вести себя честный человек... А мы с Лелей будем поминать тебя в своих молитвах! - говорил старик, утирая рукой слезы. - Эка ты у меня молодец какой!..
  Пробил третий звонок. Венецкий бросился в вагон. Тихо двинулся поезд и скрылся во мраке ночи. Матрена все еще стояла на платформе и всхлипывала.
  
  
  
  Глава тринадцатая
  
  
  
   БОГАТАЯ ВДОВА
  
  
  
  
   I
  Состояние, так неожиданно доставшееся Варваре Николаевне, простиралось до шестисот тысяч. Прошло шесть недель после смерти Орефьева, и молодая вдова беспрепятственно получила наследство.
  После смерти мужа "интересная" женщина стала еще интересней. Любители пикантных процессов с нетерпением ждали появления вдовы на скамье подсудимых, но ожидания их не сбылись. Орефьев оставил состояние и умер по всем правилам, и многие жалели, что нельзя было видеть интересную вдову в окружном суде, бледную, в черном изящном платье, подносящую батистовый платок к глазам. Сколько было бы удовольствия и как хорошо говорили бы прокурор и защитник на таком процессе...
  В обществе, однако, все еще не умолкали слухи о таинственной смерти Орефьева. Несмотря на свидетельство двух знаменитых врачей, вскрывавших труп, о том, что Орефьев умер естественною смертью, от истощения сил, светская молва приписывала смерть "несчастного старика" яду, поднесенному будто бы "этою ужасною женщиной" за ужином. С плохо скрываемою завистью к неожиданному счастью "этой ужасной женщины" дамы рассказывали со слов Чепелевой ужасающие подробности отравления. Яд был новый, недавно открытый. Он действует мгновенно и не оставляет никаких следов. Она достала его "ценою позора" от одного молодого врача (называли при этом фамилию молодого врача), и когда старик попросил красного вина, то она влила несколько капель этого яда в стакан и сама подала его мужу. Орефьев выпил, я через две минуты его не стало.
  Впрочем, вариантов было несколько. Во всех гостиных после разговора о войне непременно начинали жалеть "несчастного отравленного старика" и ограбленную "маленькую Елену" и удивлялись, как "эту женщину" не только не арестовали, но еще отдали ей состояние, "купленное кровью". Если находились люди, пробовавшие заступиться за "ужасную женщину", то таких смельчаков барыни окидывали строгими взглядами и категорически замечали, что "эта женщина способна на все".
  И тотчас же приводились биографические подробности. Еще в Смольном институте она была скверною девчонкой, без сердца и кокеткой. Случайно на нее обратили внимание. Одна особа посадила однажды девочку к себе на колени и осчастливила ее поцелуями. ("Отечески!" - прибавляли, опуская глаза.) С тех пор она вообразила себя красавицей. Ее несколько раз возили к этой особе. Там дарили ее конфектами и... и щипали за подбородок, - voila - tout*; но она бог знает на что надеялась и когда вышла из института, то постоянно гуляла с своею матерью по Английской набережной. Но все было напрасно, и она уехала в провинцию. Там она вскружила голову Башутину, вышла замуж за другого и продолжала разорять любовника. Затем таинственная смерть первого мужа (опять несколько вариантов), самоубийство жены Башутина, его разорение, приезд в Петербург и загадочное существование.
  _______________
   * Вот и все (франц.).
  Одним словом, бывшие товарки и знакомые Варвары Николаевны перебирали ее жизнь с усердием, которому мог бы позавидовать самый требовательный прокурор.
  Трудно было, однако, во всех этих подробностях отличить правду от лжи. Одно только несомненно - это то, что сперва Варвару Николаевну радушно принимали в обществе и называли ее очаровательной женщиной, но скоро отвернулись и говорили, что Варвара Николаевна - "невозможная женщина".
  Мужчины держали сторону молодой вдовы. Конечно, они не считали ее образцом добродетели, но находили, что от этого до отравления далеко. Точно так же они считали вполне естественным, что старик Орефьев оставил все свое состояние молодой жене, в которую он был давно влюблен и давно предлагал ей руку. В глазах обычных посетителей салона Варвары Николаевны она приобрела еще более пикантной прелести после этой таинственной истории, наделавшей шума, и все спешили взглянуть на счастливую красавицу, овдовевшую так скоро. Одни говорили, что она после смерти мужа похудела и подурнела, другие, наоборот, рассказывали, что она стала еще прелестней.
  Варвара Николаевна никого не принимала и никуда не показывалась.
  Башутин навещал ее ежедневно, но после смерти Орефьева в отношениях их заметна была большая перемена. Он вдруг стал ревновать свою любовницу, придирался, подозрительно следил за ней, а она стала бояться Башутина, и эта боязнь мало-помалу переходила в чувство отвращения. Ей хотелось во что бы то ни стало отделаться от него. Она с каким-то непонятным чувством страха встречала своего любовника и отдавалась ему с ненавистью в сердце. Бывали минуты, когда ей делалось так жутко наедине с ним, что она ссылалась на нездоровье, уходила в спальную, звала Парашу и укладывала ее возле себя на постели. Ей скверно спалось по ночам. Во сне часто снился "этот старик" с отвислою губой. Она в страхе просыпалась и будила Парашу. Вообще суеверная, Варвара Николаевна сделалась еще суевернее после смерти мужа. Нервы ее были совсем расстроены. Часто ночью звала Макридушку и просила гадать. Вздрагивала при малейшей неожиданности и вдруг заливалась слезами. Доктор объяснял, что это нервы, и советовал скорей ехать на дачу.
  Но успокаивались нервы, - и она снова с обычною аккуратностью принималась за дела. Она уплатила все свои долги и долги Башутина, поместила капитал в банк, рассчитывая при случае поместить его более выгодно.
  Кроме Башутина, у нее бывали только самые близкие друзья. В числе последних был, разумеется, и влюбленный барон. Он принимал в ней горячее участие, бывал почти каждый вечер, целовал ее руки и утешал ее, советуя не обращать никакого внимания на басни, распускаемые про нее. Она ласково пожимала дрожащую руку барона, но глаза ее метали искры каждый раз, когда речь заходила о толках, ходивших в городе на ее счет. Она требовала, чтобы барон ей рассказывал все, что говорят о ней, и всегда замечала, сдерживая дрожь в голосе, что ей все равно.
  - Меня это нисколько не тревожит. Обо мне столько говорят!..
  Но ей было не все равно, и она дорого бы дала, чтобы о ней не говорили. С какою радостью она унизила бы всех этих дам, которые так позорят ее! Они называли ее развратною женщиной. Да, она не святая. А сами они? Почти каждая из них имеет любовника, обманывает мужа и удивляется ее безнравственности. Каждая из них с восторгом отдалась бы за деньги, но нет охотников, и каждая считает себя вправе клеймить ее, открыто бросившуюся в водоворот жизни...
  "Они пользуются репутацией хороших жен и матерей, а про меня говорят, что я... отравительница!"
  И Варвара Николаевна бледнела от злобы. В такие минуты она готова была сделать зло этим лицемеркам, клеветавшим на нее. Если бы она сделалась любовницей какой-нибудь особы, те же дамы послали бы своих отцов и детей к ней на поклон, а теперь все произносят ее имя с презрением... Как бы она хотела этого!
  - Подлые! - произносила вслух Варвара Николаевна и нервно рыдала.
  
  
  
  
   II
  Варвара Николаевна только что встала. Она чувствовала себя хорошо и собиралась ехать смотреть дачу. Накануне она позволила одному юному офицеру заехать за ней, чтоб отправиться вместе. Этот юноша был влюблен в нее так непохоже на других, что сперва она этому не поверила, а потом ей нравилось видеть около себя свежего, молодого, красивого офицера, который робел и краснел от одного ее взгляда и украдкой взглядывал на нее страстным взглядом впервые влюбленного. Он ни слова не говорил о своей любви, но Варвара Николаевна и без слов понимала, что юноша влюблен. Он молча сидел около нее и терпеливо выносил ее капризы, когда она была раздражена. Сперва она рассмеялась, что это могло занимать ее, а потом... потом ей сделалось жаль этого юношу, и она приказала ему не приезжать больше к ней. Но, к удивлению, на другой день ей сделалось скучно, что в гостиной нет Привольского (так звали молодого человека). Она через три дня послала сказать ему, что он может приехать, и когда увидела радостное, восторженное лицо офицера, то почему-то покраснела и что-то похожее на чувство сказалось в ее лице и в ее речах. Когда она предложила Привольскому ехать смотреть дачу, то он вспыхнул от восторга, а Варвара Николаевна задумалась, и глаза ее стали такие мягкие, добрые...
  Она допивала кофе, когда в гостиную вошел Башутин. Он небрежно поцеловал ее в лоб, оглянул ее свежий костюм и заметил:
  - Куда это вы собрались?
  - Я хочу дачу посмотреть, - отвечала Варвара Николаевна.
  - Где?
  - В Ораниенбауме.
  Башутин стал ходить по комнате. Варвара Николаевна с ненавистью взглянула на него.
  - Одна едешь?..
  - Нет... Привольский хотел...
  Башутин остановился.
  - Привольский?.. Что тебе, Варя, этот глупый юноша?.. У него ведь ничего нет, а?.. - улыбнулся Башутин.
  Варвара Николаевна сдержанно заметила:
  - Ты опять со сценами. Довольно их.
  - Нет, я спрашиваю, к чему Привольский?
  - Я думаю, что я не должна отдавать отчета!
  - Ты думаешь?
  Он остановился, улыбнулся и снова заходил по комнате.
  - Впрочем, я пошутил... Я ведь за барона заступаюсь... Он тебя приревнует и надоест тебе сценами из-за этого Привольского... Я приехал к тебе по делу...
  - Денег?..
  - Да... тысяч двадцать. Вчера проигрался...
  К удивлению Башутина, Варвара Николаевна на этот раз совершенно спокойно достала чековую книжку и отдала Башутину чек, не сделав замечания.
  Он поцеловал ее руку и пристально взглянул в ее лицо. Варвара Николаевна выдержала его взгляд и мягко заметила:
  - Быть может, тебе мало?
  - Нет, довольно. Ты меня поражаешь сегодня!
  - Будто? А ты не догадался почему?
  - Почему?
  - Нам предстоит хорошее дело. Один выгодный подряд.
  - Это недурно!.. Но, конечно, не на твое имя?
  - Конечно. Барон рекомендовал одного господина, который служит у него, надежного человека...
  - Твой барон обещал похлопотать?
  - Еще бы. Он сам примет участие, и, следовательно, дело пойдет скоро. Он обещал мне, что завтра будет послана в Бухарест телеграмма, а послезавтра будет получен ответ.
  - Браво! - воскликнул Башутин, обнимая Варвару Николаевну. - Ты снова делаешься прежнею женщиной, а то последнее время ты совсем раскисла. Неужели тебя могли трогать бабьи сплетни?.. Кажется, ты выше этого?.. Или что другое?..
  - Теперь я поправилась!..
  - Но когда пришла в твою умную головку эта счастливая мысль, а? Ты ничего мне не говорила.
  - Я на днях только зондировала барона, и он одобрил мой план.
  - Вот молодец, Варя! Право, молодец! Это дело хорошее... Но кто же будет шефом всего дела? Ведь нужен распорядитель на месте. Не ехать же тебе туда самой.
  - Вот тут-то и затруднение. Надо послать умного, энергичного и ловкого человека... Ведь дело миллионное, и доверить его зря нельзя...
  Она взглянула на Башутина я прибавила:
  - Нет ли у тебя такого человека?
  Варвара Николаевна трепетно ожидала ответа.
  - А я разве не хорош?..
  - Да чего лучше! - весело воскликнула Варвара Николаевна. - Но я не смела тебе предлагать... Ведь работы много... Ты ведь ленив... Но если ты хочешь...
  - А ты... хочешь этого?.. - подозрительно спросил Башутин.
  Башутин уже мечтал, что можно будет обокрасть любовницу. После смерти Орефьева он рассчитывал жениться на Варваре Николаевне и перевести состояние на свое имя, но она уклонялась от разговоров на эту тему, и он не настаивал. Он брал у нее деньги, но постоянная зависимость сердила его. Он не раз напоминал о ее обещании, требовал половину ее состояния, но Варвара Николаевна, не отказывая решительно, тянула это дело. Теперь Башутину предстоял хороший случай. Он принял предложение.
  - Кончится война, тогда мы можем завершить все свадьбой, а?.. - нежно проговорил он.
  - Что говорить об этом? Зачем связывать друг друга?
  - Как посмотрю, Варя, ты уж совсем разлюбила меня, а я, кажется, имею права... Ну... не буду! Вижу, что мне надо уступить место другому и ехать в Бухарест... Но мы все-таки останемся друзьями, если и не будем супругами, - говорил, смеясь, Башутин. - Мы ведь старые друзья, и свою дружбу я дешево не продам... Ты это знаешь, Варя... Ты женщина умная...
  Она хотела назвать его подлецом, он ей был в эту минуту гадок донельзя, но она сдержала себя и заметила:
  - К чему нам ссориться?..
  Оба помолчали. Варвара Николаевна взглянула на часы.
  - Пора удалиться!.. - промолвил он, берясь за шляпу. - И я, как опытный любовник, удаляюсь... Но только ты смотри, не забывай, Варя, что где бы я ни был, а я все буду знать. И если я рассержусь, то не пожалею никого!.. Ну, до свидания... Сегодня вечером я приеду к тебе... в последний раз... Можно?..
  - Я нездорова... - едва выговорила Варвара Николаевна.
  - Ты?.. Напротив, ты сегодня такая хорошенькая... И что тебе стоит в последний раз прижать к груди своего оставляемого любовника?.. Ведь в последний раз... Я приеду! - решительно сказал он, выходя из комнаты.
  Варвара Николаевна со злобою посмотрела вслед Башутину и прошептала:
  - Наконец-то я от него избавилась. Он поддался на ловушку!..
  Она позвала Парашу и велела, чтобы закладывали карету. Когда вошел Привольский, Варвара Николаевна весело встретила юношу и, глядя на него, решила, что Башутин проведет у нее вечер в последний раз. Чего бы ни стоило, но она выйдет из-под власти этого человека.
  В первый раз после смерти Орефьева она была весела и слушала признания Привольского, ласково глядя в глаза юноши... Майское солнце точно согрело ее сердце своими животворными лучами. Они гуляли в парке и смеялись как дети. Влюбленный юноша говорил такие нежные слова, каких она давно не слыхала.
  
  
  
  Глава четырнадцатая
  
  
  
   У ИСТОЧНИКА БЛАГ
  На другой день во втором часу великолепный караковый рысак Борского, как вкопанный, остановился у подъезда небольшого особняка в Сергиевской улице. Борский торопливо соскочил с дрожек и вошел в подъезд. Седой благообразный швейцар в голубой ливрее встретил Василия Александровича с фамильярною почтительностью слуги, знающего себе цену, и, снимая с Борского пальто, проговорил:
  - Давненько не изволили бывать у нас, Василий Александрович!
  Борский любезно потрепал по плечу старика, вынул из бумажника красненькую ассигнацию, дал ее старику и спросил:
  - Есть кто у Натальи Кириловны?
  - Господин Красносельский, - отвечал швейцар, благодаря поклоном за подачку. - Да, надо быть, скоро уйдет... Уж он около часу сидит... Вы, Василий Александрович, по делу к Наталье Кириловне?
  - Да.
  - В таком разе вы изволили в хороший момент попасть. Она сегодня у нас в лучшем виде. Только что депешу получила от своего!..
  Борский кивнул старику за сообщение и поднялся по мраморной лестнице, уставленной бюстами и цвета-ми. На верхней площадке его встретил солидный лакей во фраке и отворил настежь двери в залу. Из белой залы с золочеными стульями Борский прошел сперва в желтую гостиную, оттуда в другую, малиновую гостиную, поменьше, и остановился. Из непритворенной двери в соседнюю комнату доносился разговор.
  Борский кашлянул.
  - Эй... кто там? Входите! - проговорил из соседней комнаты резкий, несколько грубоватый женский голос.
  Борский вошел в небольшую турецкую комнату.
  Неслышно ступая по мягкому ковру, он подошел к полной роскошной блондинке со вздернутым носом, сочными толстыми губами и хорошо развитым бюстом. Она сидела на оттоманке, в капоте, с распущенными светло-русыми волосами, полная, белая и свежая, и лениво подняла голову при виде Борского. Она производила впечатление хорошо откормленного, роскошного, чувственного животного. На ее вульгарном лице сияло выражение сытости, довольства и наглости. Видно было, что эта женщина привыкла к роскоши, но не выросла в ней. В ее манерах сказывалось самодовольство выскочки и вульгарность добродушной прачки.
  Наталья Кириловна лениво протянула Борскому полную выхоленную руку в бриллиантах для поцелуя. Борский почтительно поцеловал руку и раскланялся с высоким седым господином со звездой, сидевшим на низеньком стуле у ног Натальи Кириловны.
  - Вы не знакомы? - проговорила она. - Красносельский! Борский!
  Гости пожали друг другу руки.
  - А вас, Борский, давно не видать. Где вы пропадаете? Я слышала, вы женились?
  - Женился, Наталья Кириловна.
  - И, говорят, ваша супруга красавица?..
  Наталья Кириловна зевнула. Она не умела вести разговора. Потом, как бы вспомнив новость, она проговорила с важностью:
  - Могу вас поздравить с победой, господа: вчера одержана победа под Систовом... или Систовцем... Я вечно перепутаю названия! - добавила она, смеясь.
  Гости выразили удовольствие и заметили, что победы не заставят себя ждать. Наталья Кириловна опять зевнула. Красносельский стал прощаться. Он несколько раз поцеловал руку Натальи Кириловны и заметил:
  - Так когда же прикажете заехать?
  - Приезжайте завтра... Я приготовлю письмо... До свидания... Очень рада, что ваше дело скоро устроилось, очень рада... Да смотрите, пришлите мне из Болгарии костюм болгарский... Говорят, красивый...
  Красносельский еще раз поцеловал руку, рассыпался в благодарностях за добрую помощь и обещал прислать костюм немедленно.
  - Вы в нем, Наталья Кириловна, будете просто восхитительны! - добавил он.
  - А вот посмотрю... Смотрите же, завтра... Я и посылочку приготовлю!
  Красносельский ушел.
  - А вас, дорогой Василий Александрович, я не могу порадовать... Я вчера получила письмо, что подряд, о котором вы хлопотали, на днях сдан.
  Борский чуть не привскочил на стуле.
  - Кому?..
  - Какому-то Иваницкому... За него барон Зек хлопотал... Говорят, Иваницкий подставное лицо и будто это Орефьева все дело ведет... Вы не сердитесь... Я тут ни при чем... Придумайте что-нибудь другое!.. Вы знаете, я для вас всегда готова просить!
  Борский слушал я не слышал, что говорит эта женщина. Он ехал вполне уверенный, что дело за ним, и вдруг оказывается, что его предупредили. Он помнил только, что надо платить, сроки близки и что ему грозит банкротство.
  - Это вас беспокоит, Борский... Да вы не унывайте. Придумайте что-нибудь другое... Теперь наша армия нуждается в честных людях...
  Наталья Кириловна проговорила эти слова с особенною торжественностью и затем спросила:
  - А уж скоро на дачу надо... Вы куда?
  - В Царское...
  - А я в деревню поеду... В деревне хорошо...
  - Вы скоро едете?..
  - Нет еще... В июне, не раньше... Знаете ли, Борский, я люблю деревню... Конечно, теперь не будет того покоя... Война... убитые, но вообще в деревне прелесть... У меня там купанье какое!
  "Черт мне в твоей деревне!" - думал Борский, слушая ленивую болтовню Натальи Кириловны.
  - Вы, Борский, приезжайте ко мне в деревню... Только ухаживать не смейте... Рассержусь! - усмехнулась Наталья Кириловна, потягиваясь на оттоманке, словно объевшийся кот. - За мной Игренев вздумал ухаживать, так ему досталось, бедному...
  Борский хотел было спросить Наталью Кириловну, как это барон Зек успел обладить дело, но в комнату вошел молодой кавалерист и поднес Наталье Кириловне крошечную обезьяну.
  - Только что на биржу привезли, Наталья Кириловна! - воскликнул офицер, подавая маленького зверька.
  - Ах, какая прелесть!.. Спасибо вам, Аладьин. Целуйте руку!
  Она занялась обезьяной, послала офицера за молоком, целовала маленького зверька, положила его себе на грудь и совсем забыла о Борском.
  - Да куда вы, Борский? - заметила она, когда Борский поднимался. - Посмотрите, что за прелесть... Сейчас мы ему сливок дадим... Да что же Аладьин так долго! Аладьин, Аладьин! - крикнула она нетерпеливо.
  Вошел офицер с блюдечком сливок. Началось кормление. Наталья Кириловна щекотала зверька и весело смеялась. Забава ей понравилась.
  - Ну, прощайте... Гадкий! И посидеть со мною не хочет! - капризно проговорила Наталья Кириловна. - За это вот не дам вам руки!
  Однако Борский все-таки взял руку, поцеловал ее и просил позволения побывать у ней на днях.
  "Черт бы побрал эту обезьяну. От нее теперь никакого толку не добьешься!" - думал он, спускаясь по лестнице угрюмый.
  "Теперь этот офицер, пожалуй, за обезьяну в фавор попадет!" - усмехнулся Борский, надевая пальто.
  Швейцар заметил недовольное лицо Борского и не пожелал, как это обыкновенно делалось, счастливого успеха, а молча подал пальто и проводил Борского до дрожек.
  - Куда прикажете? - спросил кучер.
  - Домой! - сердито проговорил Василий Александрович и задумался над неудачами, которые в последнее время, как нарочно, скопились над его головой.
  
  
  
  Глава пятнадцатая
  
  
  
  АМЕРИКАНЕЦ-СПАСИТЕЛЬ
  Скверную неделю переживал Борский. Кредиторы осаждали его, и нужна была вся его выдержка, чтобы не выдать положения, в котором он находился. Он всем объяснял, что на днях получит большое дело, и переписывал векселя, приписывая огромные комиссионные проценты. В доме не было ни гроша денег, и Борский принужден был занимать маленькие суммы на домашние расходы. Никто, разумеется, и не подозревал, что "миллионер" Борский находится в таком положении. Все шло в доме обычным порядком; только по утрам в кабинет к Борскому являлись какие-то темные личности, да сам Борский, оставаясь один, был не в духе и раздражителен до последней степени.
  Елена ничего не знала, но чувствовала, что делается что-то неладное. Никогда она не видала Борского таким мрачным, раздражительным и вспыльчивым, как в эти дни. Он по целым дням не выходил из кабинета, а за завтраком и обедом обыкновенно молчал, почти не прикасаясь к кушаньям. Елена смотрела на мужа, но спрашивать его не решалась. Она и сама была не весела и с трепетом просматривала в газетах списки раненых и убитых. Последние дни муж и жена только и встречались в столозой. Борский просиживал до глубокой ночи в кабинете и мрачно ходил по комнате, придумывая найти выход из своего отчаянного положения. Со всех сторон он получал неутешительные известия. А платежи срочные были близки, и платить было нечем. Перед ним уже виднелся конец его блестящей карьеры дельца и впереди - банкротство, разорение, ненависть всех потерпевших лиц. Он судорожно схватывался за револьвер. Он не желал видеть все эти озлобленные, насмешливые лица. Самолюбие его не могло вынести ни молчаливого укора в глазах жены, ни перспективы сделаться посмешищем города... "Нет... Нет! Уже лучше разом покончить, а там пусть говорят... Мне будет все равно!" - говорил он сам себе...
  "Должно же наконец счастье повернуться в мою сторону! - думал он. - Нельзя же, чтобы неудачи преследовали меня!"
  И снова надежда закрадывалась ему в сердце. Он откладывал револьвер в сторону, и планы роились в измученной голове...
  Однажды за обедом Борский был так бледен, что Елене стало жаль мужа, и она ласково спросила:
  - Ты нездоров... Не нужно ли доктора?
  - Доктора? Нет, не нужно! - сухо ответил он.
  Она умолкла. Что могла она сказать человеку, которого она не любила? Она не раз подходила к дверям его кабинета, но отходила назад и горько задумывалась, сидя в своем изящном будуаре. Над домом словно повисла какая-то гроза, и все в доме чувствовали это. Даже на лицах прислуги заметны были сдержанность и серьезность... Какою-то могильною тишиной веяло от всех этих парадных комнат, и Елена часто уезжала из дома к отцу, но, по обыкновению, ничего не рассказывала старику из боязни огорчить его, а терпеливо выслушивала его военные планы. С матерью она ничего не говорила, да мать и редко видалась с ней. Она была одним из деятельных членов "Красного Креста" и по целым дням не бывала дома, таская за собою румяного юношу, дальнего родственника, жившего у Чепелевых под именем племянника. Старик Чепелев смотрел на все сквозь пальцы и не показывал вида, что подозревает о каких бы то ни было отношениях своей жены к подростку. Он только брезгливо сторонился от них и проводил время в кабинете.
  Грустная возвращалась Елена домой и проходила к себе в комнату... Однажды она услышала громкий разговор в кабинете. Кто-то горячо настаивал об уплате. Борский уговаривал. Она начинала понимать, и у нее спало бремя с души... Значит, не она причиной страданий мужа, а денежные дела! Наутро она пришла в кабинет и сказала:
  - Вчера я услышала нечаянно разговор твой с каким-то господином, который просил у тебя денег. У меня есть много бриллиантов... Возьми их и продай... На что они мне?..
  Она сказала эти слова так нежно и так просто, а между тем Борский побледнел и сухо заметал:
  - Ты слышала, но не расслышала! Благодарю за желание помочь, но вперед прошу тебя не вмешиваться в мои дела.
  Она ушла с поникшею головой, а Борский, оставшись один, раскаивался, что жестоко обошелся с Еленой, которая так деликатно хотела помочь ему.
  Он был в самом мрачном настроении, когда лакей подал ему карточку. Он взглянул на нее. На ней значилось по-французски: "Жак Джеферс", имя совсем незнакомое.
  - Просите!
  В комнату вошел коренастый рыжий господин, в черном сюртуке, фамильярно протянул руку, точно он с Борским был знаком давно, и проговорил ломаным французским языком:
  - Говорите по-английски?
  - Говорю!
  - Ну, и отлично! - проговорил мистер Джеферс, усаживаясь, не ожидая приглашения, в кресло. - Очень рад, очень рад!
  С этими словами он достал из портфеля какие-то бумаги и объяснил, что он, Жак Джеферс, механик из Филадельфии, изобрел механические печи особенного устройства, в которых можно выпекать хлеб прямо из зерна, в количестве тысячи четвертей ежедневно.
  - У нас в Америке войны, по несчастью, нет, а у вас война, и я поспешил приехать в Россию, чтоб пустить в ход свое изобретение. Посмотрите на чертежи. Дело хорошее!
  Рыжий янки разложил без церемонии на письменном столе чертежи и, указывая на них загорелым грубым пальцем, заметил:
  - Печи замечательные. Они одобрены американским военным министерством... Читайте сертификат!* - сунул он тут же под руки Борскому какую-то бумагу. - А вот и рекомендации от мистера Гранта, бывшего нашего президента... Что вы я а это скажете, а? - спросил он, весело подмигнув бойкими глазами.
  _______________
   * Письменное свидетельство (лат. - certum - верно, facere -
  делать).
  - Но почему вы пришли ко мне? - спросил Борский американца.
  - Узнал, что вы, во-первых, умный человек, а во-вторых - имеете связи. Я сам никого здесь не знаю и, конечно, не могу заключить контракта на поставку сухарей, - а вы можете.
  Борский весело улыбнулся, внимательно осмотрел чертежи и сертификаты и спросил, как скоро может быть готов завод с новыми печами.
  Американец подумал и ответил:
  - В два месяца!
  Борскому понравилась идея. С новыми печами можно будет выпекать массу сухарей. Правительство должно обрадоваться возможности иметь в день такое количество сухарей, а для подрядчика барыши огромные. Он сделал расчет на бумаге, и выходило, что дело пахнет миллионом.
  Он, недолго думая, принял предложение американца и тут же с ним покончил. Он покупал секрет за сто тысяч, и, кроме того, американец должен был выстроить завод в два месяца.
  - Вот это по-нашему. Быстро дело сделали... Я сразу увидал, что вы умный человек... Вы сделаете выгодное дело.
  
  
  
  Глава шестнадцатая
  
  
  
  В ОЖИДАНИИ ДОБЫЧИ
  Как только мистер Джеферс ушел, Барский перекрестился.
  - Теперь счастье у меня в руках, я я его не выпущу! - проговорил он вызывающим тоном.
  Впереди виднелись миллионные барыши, и фантазия рисовала ему соблазнительные цифры. Дело верное. Казна сделает громадную экономию. Он не сомневался, что проект будет принят с распростертыми объятиями, осчастливит Россию и сделает его миллионером, на этот раз уже не фиктивным.
  В каком-то одушевлении расхаживал он по кабинету. То подходил к столу, брал карандаш, нервно писал какие-то цифры, то снова ходил, и в его голове весело мелькали все эти громадные цифры. При самых осторожных расчетах, при самых широких расходах выходило, что при печах Джеферса он получит два миллиона чистого барыша.
  - А если затянется, даст бог, война, то тут пахнет несколькими миллионами.
  Борский наконец присел к столу. Твердым, крупным почерком стал он набрасывать на белый лист докладную записку. Он писал быстро, горячо, убедительно. Цифры ясно говорили о громадной выгоде. При новом способе казна в один год делала экономию в несколько миллионов. Затем кстати он упомянул о величии переживаемого момента, о доблестном солдате и о своем патриотическом желании добра родине. Он в эту минуту писал совершенно искренне, одновременно желая и блага России и заключения подряда, который бы дал ему миллионный барыш. В своей записке он даже возвысился до пафоса и назвал свой сухарь "истинно русским" сухарем, в отличие от сухарей, приготовляемых "жидами". Он так уже любил этот прямо из зерна приготовляемый сухарь, что отождествлял в нем идею о величии России и чувствовал в себе самом подъем духа и патриотического чувства. Совершенно незаметно для самого себя личное его дело представлялось ему делом общим, общегосударственным, и он писал, что русским людям надо продовольствовать русских людей, для того чтобы избавить Россию от алчности разных пришлых людей.
  Лакей два раза докладывал Борскому, что кушать подано, но Борский рассеянно отвечал "хорошо", и Елена одна сидела за столом в ожидании мужа. Наконец она тихо вошла в кабинет. В эту минуту Борский только что кончил свою работу.
  - Ну, Леля, теперь наши дела поправятся! - весело проговорил Борский. Он обхватил изумленную Елену за талию и прошел с ней в столовую.
  За обедом он болтал с женой и, когда обед кончился, смеясь, заметил Елене:
  - Вообрази себе, что человек ходил по краю пропасти, каждую минуту готов был слететь туда, и вдруг он снова вне опасности... Понимаешь?
  И, не дожидаясь ответа, он ласково поцеловал Елену и ушел к себе в кабинет.
  В тот же вечер докладная записка была переписана в нескольких экземплярах превосходным министерским почерком, а на другой день, в одиннадцатом часу утра, Борский уже сидел в кабинете у высокого седого генерала и красноречиво рассказывал ему сущность дела.
  Генерал был очарован. Новый способ обещал скорую заготовку, а цена, предложенная Борским, поразила своей дешевизной.
  - Но знаете ли вы эти новые печи? - усомнился генерал.
  В ответ на этот вопрос Борский показал удостоверения американского военного министерства.
  - Ну, дай вам бог! Сегодня же я передам вашу записку в совет и предпишу немедленно рассмотреть. Завтра приезжайте к нам, и я обещаю вам, что дело будет за вами... Выгоды слишком очевидны.
  Борский весело откланялся генералу, зашел оттуда в канцелярию, пошептался с некоторыми чиновниками и из министерства поехал прямо к Наталье Кириловне. Он застал ее одну. Поцеловав ее руку, Борский положил перед ней депешу.
  - Что делать? - спросила она, забавляясь маленькой обезьяной.
  - Подписать, Наталья Кириловна. Только подписать!
  - Вы меня не обидите, Борский? - проговорила она, вдруг пугаясь. Она пробежала телеграмму и боязливо взглядывала своими большими глазами на Борского.
  - Наталья Кириловна! Ведь, кажется, мы испытанные друзья?
  - То-то, смотрите... Уж я на вас полагаюсь, голубчик! - заметила она, с нерешительностью человека, боящегося быть обманутым. - Я женщина, в делах совсем неопытная...
  Борский хорошо знал ее манеру. Он заметил ее колебание выговорить цифру, чтобы не продешевить, и поспешил ее успокоить, показав ей вексель с такою кругленькою суммой, что Наталья Кириловна не могла скрыть радости, быстро подписала свою фамилию, потом крепко пожала руку Василия Александровича и проговорила:
  - Спасибо вам, дорогой мой!
  "Дура еще ты!.." - промелькнуло у Борского.
  Через неделю дело Борского было окончательно устроено. Оставалось только подписать контракт и внести пятьсот тысяч рублей залогов. В биржевом мире все уже знали, что Борский получает громадное дело, и маклера забегали к нему с предложением услуг по приисканию залогов.
  У Борского не было ни гроша денег, когда он брал на себя громадный подряд. Ему недостаточно было достать залоги, ему нужны были, во-первых, средства, для того чтобы начать дело, а во-вторых - чтобы заплатить срочные долги. И он решился на следующее: под видом залога он, при помощи маклеров, набрал у разных лиц до трех миллионов в различных бумагах; из них пятьсот тысяч внес в интендантство, а остальные бумаги заложил в разных банках, и таким образом в один день у Борского явились громадные средства... Разумеется, никто и не подозревал, что залоги лежат не в интендантстве, а в банках.
  И тотчас же закипела деятельность. Дом Борского оживился. Внизу была нанята квартира, где поместилась главная контора, в которой ежедневно работало тридцать человек с управляющим конторой во главе. Мистер Джеферс получил задаток на постройку завода. Во все концы России командированы были агенты для закупки хлеба и доставки его на завод. Надо было дорожить каждой минутой, и нельзя было особенно разбирать людей. Кабинет Борского кипел посетителями. То и дело являлись разные личности с предложением услуг... Словно почуяв запах денег, неизвестно откуда собирался весь этот люд, чтоб урвать кусочек из той громадной добычи, которая досталась счастливому человеку. Перед Борским кланялись, клялись, льстили и смотрели ему в глаза. Он точно вырос с тех пор как получил громадное дело. В его кабинете целый день толкался народ: одни за делом, другие просто для того, чтобы посидеть, позавтракать и пообедать... Неизвестно откуда явился отставной генерал, оказавшийся дальним родственником Борского, который рассказывал анекдоты и был постоянным посетителем. Знакомые Борского стали чаще забегать к нему, и тут, между разговором о деле, рассказывались военные новости, анекдоты и лилось шампанское. И странное дело: Борский не гнал всей этой сволочи, вдруг наполнившей его кабинет. Напротив, ему было не по себе, когда не было этой вечной суматохи, этих льстивых лиц, смотревших ему в глаза, подававших непрошеные советы, рекомендовавших своих родственников и перехватывающих на короткие сроки деньги. Ему словно необходим был этот антураж*, явившийся как-то незаметно.
  _______________
   * Окружение, среда (от франц. entourage).
  Квартира Борского преобразилась. Сразу чувствовалось, что в ней ворочаются громадные куши, что здесь чуется громадная добыча. Среди громадных расходов ничтожными казались нескончаемые подачки, дорогие обеды, и каждый словно считал недостойным не урвать чего-нибудь. Кто занимал деньги, рассчитывая, конечно, не отдать какие-нибудь триста - пятьсот рублей. Стоит ли отдавать "этому подлецу", который огребает миллионы. Кто просто хотел вкусно позавтракать и даром напиться. Александра Матвеевна ездила каждый день, перехватывала деньги и восхищалась "гениальным" зятем.
  Среди этого вечного гама в кабинете у Борского большинство посетителей на все лад

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 216 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа