Главная » Книги

Крашевский Иосиф Игнатий - Сиротская доля, Страница 10

Крашевский Иосиф Игнатий - Сиротская доля


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

align="justify">   - Но что же могло тебя склонить? - спросил молодой человек.
   - Может быть, больше всего для того, чтобы не иметь на совести твоего упорства и ослушания матери, - отвечала Людвика. - Я не хочу, чтоб меня и Мечислава люди считали интриганами и неблагодарными.
   - Это ужасно! - воскликнул Мартиньян. - Нет, ты не могла поступить так по причинам, какими хочешь оттолкнуть меня! Неужели я так виновен, что любил и люблю тебя!.. Ты убиваешь меня!
   - Прости, Мартиньян, прости, - сказала девушка мягче, - я исполняю тяжелую обязанность. То, что я сказала, верь мне, вырвалось в защиту невинного брата. Я хотела сама... так из честолюбия, из корысти... выйти за этого человека... На это была только моя воля, и если здесь кто виновен, то одна я.
   Слушая это, Мечислав впервые понял, что тут была какая-то тайна; он ощутил беспокойство и уже меньше сердился на брата.
   - Ты сама клевещешь на себя, кузина, - прервал Мартиньян, - хочешь показаться тем, чем быть не можешь. Теперь ты для меня еще менее понятна, чем в то время, когда я шел к тебе. Но ради Бога подумай - что ты делаешь... твое замужество приводит всех в негодование... Но брак еще не совершен, можно отказаться, потому что человек этот...
   Людвика подняла руку в виде угрозы.
   - Дальше ни слова! - проговорила она. - Я обещала, и дело кончено. Каков бы ни был этот человек, я ношу его кольцо, я его невеста, роптать не хочу и не могу. Прошлое его мне не принадлежит, будущее в руках Божьих. Прощай!
   Мартиньян хотел что-то сказать, но Люся вбежала в свою комнату и закрыла двери.
   - Иди, - сказал Мечислав Мартиньяну, - предоставь мне заботиться о сестре и будь уверен, что я исполню долг опекуна.
   - Поезжай к Уферту, - сказал Мартиньян, - я требую этого, промедление было бы преступлением. Настаиваю на этом во имя прежней дружбы, родства и твоей любви к сестре! Старайся, по крайней мере, добиться правды.
   В предместье в старом, довольно ветхом доме, жил Дализий Уферт, двоюродный брат доктора Вариуса. Оба они, судя по фамилии, происходили из немецких колонистов, от двух родных сестер, дочерей довольно богатого булочника на Большой улице. В последнее время от этого иностранного происхождения осталось только одно название. Вариус, сын фельдшера, еще с детства был предназначен к медицине. Отец его приучил даже к практике гораздо раньше, чем мальчик мог приступить к изучению теории. Старик Вариус умер в то время, когда сын его блистательно начал студенческое поприще. Двоюродный брат его Уферт родился от столяра, которому не везло и который злую участь свою передал детям по наследству. Отец сперва готовил его к другому поприщу, отдал в гимназию, желая, чтоб он продолжал курс в университете, но это все прервалось, потому что сам он умер, и сын вынужден был зарабатывать хлеб для себя и для семейства. Уферт стал столяром. Ремесло не слишком ему нравилось, но выбирать было не из чего, тем более, что этим он мог жить, а наука требовала дальнейших расходов, которые были не под силу его матери. Мало-помалу Уферт от столярства перешел к выделке фортепиано, что принесло ему кое-какой заработок. Не было у него средств посетить значительные фабрики и научиться правильно, потому он доходил до всего сам, читал, придумывал и всеми своими познаниями по этой части был обязан только себе. Не имея капитала, он мучился, бился с долгами и, потеряв мать, продолжал новое ремесло скорее из прихоти, нежели рассчитывая на успех.
   Человек он был умный, как говорили, честный, немного чудак и в качестве способного самоучки беспрерывно мечтал об изобретениях, которых практика никогда не подтверждала.
   Он всегда что-нибудь усовершенствовал, придумывал, увлекался, влезал в долги, осуществлял свой замысел и, обманувшись в расчете, снова пускался в какое-нибудь многообещающее изобретение, которое приводило его к новому разочарованию. Но все это наполняло его жизнь и побуждало к деятельности.
   Человек уже немолодой, Уферт жил на доходы с домика, который удалось ему сохранить после отца, и от починки старых инструментов, потому что изготовление новых ему не приносило денег. Он был мечтателем, много читал и думал, вечно в поисках за изобретениями; для себя немного требовал и хоть порой терпел нужду, однако переносил ее безропотно. Раза два в жизни он обращался за более значительной помощью к двоюродному брату доктору Вариусу, но тот ничего не дал. Кажется более десяти лет они уже и не виделись, потому что аристократические связи отдалили доктора от бедного семейства, а последнее не хотело ему навязываться.
   Домик у Уферта был небольшой, при нем - маленький огород. Он был холост, и все его семейство состояло только из старшей сестры. Внизу находилась мастерская. На втором этаже жили хозяин и его сестра, старая дева Текла. Вокруг сушились доски, лежали бревна, валялись кучи щепок и сору.
   Часть прихожей также занимали заготовки - деки и корпуса инструментов. Пробравшись с трудом по замусоренной тропинке, Мечислав спросил внизу Уферта и получил ответ, что хозяин наверху. Лестница отвечала общей обстановке. В большой комнате, наполненной разными поделками, в которой стоял запах кожи и табака, молодой доктор нашел лысого мужчину небольшого роста, в ситцевой куртке, который с трубкой в зубах задумался над доской, чертя линии и вымеряя что-то циркулем. Бледное и спокойное лицо его, голубые глаза имели задумчивое, равнодушное выражение. Морщины на щеках, на лбу и бороде складывались как-то оригинально, словно иероглифы, заключавшие в себе историю прошлого. Видно было, что человек этот много думал, страдал, боролся и дошел до той минуты в жизни, когда все это казалось ему мелким. Лицо его было умным и холодным. Возле него стоял мальчик и с любопытством смотрел на занятие мастера.
   Услышав скрип отворявшейся двери, Уферт обернулся, прищурил глаза, медленно положил циркуль и вежливо пошел навстречу вновь прибывшему.
   - Извините! Кажется имею честь видеть пана Дализия Уферта? - сказал Мечислав.
   - К вашим услугам.
   Фразу эту он проговорил приветливым голосом.
   - Не могу ли я у вас просить несколько минут для разговора наедине об очень серьезном предмете?
   - С удовольствием, - отвечал Уферт. - Пойдемте в мою комнату. Сестра моя вышла в город, а рабочие внизу.
   И через коридор Уферт провел гостя в комнату напротив, обставленную весьма скромно. На стенах были прибиты полки с книгами. Мебель состояла из конторки для письма, диванчика, обитого ситцем, нескольких стульев и большого круглого стола, покрытого старой красной салфеткой.
   - Прошу садиться, - сказал Уферт. - С кем имею честь?
   - Сейчас объясню. Я Мечислав Орденский, недавно окончивший медицину. Ваш двоюродный брат, доктор Вариус, сделал моей сестре предложение, и она выходит за него замуж. Вот уже несколько дней, как меня тревожат до такой степени странными и, конечно, ложными о нем сведениями, что я, зная вас только по имени, решился обратиться к вам. Вариус ваш близкий родственник, вы его знаете... можете ли честно рассказать мне о нем?
   - Одно только могу по совести сказать вам, - отвечал спокойно Уферт, - чтобы вы взяли назад слово, пока еще есть время.
   Мечислав молчал. Старик посмотрел на него.
   - Я в его дела не вмешиваюсь, - продолжал он, - но если кто-нибудь, как вы, спрашивает у меня прямо, я не могу молчать. Вариус человек умный, богатый, малый не промах, может понравиться, хоть и не молод, но Боже сохрани девушку положиться на него и выйти за него замуж!
   - Вы меня пугаете...
   - Вы спрашивали, а я повторяю, что если кто меня спрашивает я отвечаю всегда по совести, несмотря на последствия, даже если дело идет о брате. Но, - прибавил он, - мы уже давно перестал быть братьями. Бог с ним! Я простой и прямой человек, - при этом столяр улыбнулся, - а он немного искривленный.
   - Весь город отзывается о вас, пан Уферт, как о достойном честном человеке, и потому я пришел к вам с полным доверием.
   - Действительно, меня знают как порядочного человека, и большого чудака, - молвил Уферт. - Странности мои, однако, н идут так далеко, чтобы я лгал, судил пристрастно или говорил том, чего наверняка не знаю. Верьте же мне и, если можете, откажите Вариусу.
   Мечислав опустил голову.
   - Там, где дело идет о судьбе бедной женщины, - говорил столяр, - было бы бесчестно умолчать о чем-нибудь. Послушайте судите сами - я буду говорить святую правду. Отец Вариуса, фельдшер, заблаговременно готовил его к медицине, а в мальчике с детства еще заметны были и большой ум, и чрезмерный эгоизм. Учила он превосходно. Он делал опыты над живыми собаками, смеясь над их мучениями, и, если кто плакал при нем, это, казалось, доставляет ему удовольствие. Когда умер отец, нельзя сказать, чтоб мой брат обходился дурно с матерью, но и не был он для нее сыном; он не умел любить никого, кроме себя. Если кто-нибудь становился на его пути, то он расправлялся с ним безжалостно, если ему было что нужно, он брал, не задумавшись, хотя бы с вредом для другого. Никогда и ни" кому не сделал он добра - все его стремления сводились к тому, чтобы выбиться из толпы и стать выше ее. Обладая замечательным умом, он трудился неустанно, обходился малым, хладнокровия имел бездн" и потому быстро пошел в гору, и, когда мы терпели нужду, не будучи в состоянии избавиться от нее, он уже был независимым. Вот вся его жизнь в нескольких словах, остальное - детали. Он никогда не женился, но обманывал беспрестанно женщин, а если не попал под уголовный суд, то этим обязан особенному счастью, а может быть, и тому, что трудно встретить такого искусного доктора. Придет, посмотрит и назначит почти что час, в который больной умрет или выздоровеет. Всем одарил его Господь: и большими способностями, и располагающей наружностью, и уменьем нравиться, и хладнокровием... только не дал ему ни капли совести. Трудно сосчитать, сколько он погубил семейств. Он приходил как друг, уходил как предатель. Я сам знал несколько несчастных бедных девушек, которых он обманул обещанием жениться, а потом бросил... Ссорить мужей с женами, позорить семейства, сеять интриги, прибегать к содействию самых бесчестных людей было его ежедневным занятием. Но теперь он постарел, осталась было у него одна полковница, но и с той, как слышно, он вчера разошелся, а сегодня уже, кажется, она умерла и, говорят, он ей прописывал лекарство. Хорошее должно быть лекарство, - прибавил столяр, пожав плечами и грустно улыбаясь. - Но для него возможно все, что только безнаказанно.
   - О, как же страшно и безжалостно вы его описываете! Подобный человек не ушел бы от правосудия! - воскликнул Мечислав.
   - Именно такой человек и может куролесить, ибо знает, где остановиться, - сказал Уферт. - А на людскую молву он давно не обращает внимания.
   - Это ужасно! - прервал молодой человек.
   - Да, ужасно, - подтвердил Уферт, - но вам нужна была истина, и вы имели право требовать ее. Сжальтесь над сестрой и не отдавайте ее этому разбойнику... Я знаю его с детства, эта натура холодная, самолюбивая, расчетливая. Он сумеет сыграть всякую роль, а так как он очень умен и ловок, то каждого может увлечь и обмануть.
   - Вам известна история полковницы?
   - А кому же она здесь неизвестна? - отвечал Уферт. - У нее был муж и двое детей. Надо ей было на несчастье заболеть; призвали Вариуса, и он стал бывать. Дама была красивая, понравилась ему. Он сумел сделаться необходимым в доме, прикинулся влюбленным. Муж долго был в отсутствии, Вариус этим воспользовался. Полковник узнал все по возвращении; он забрал детей и разъехался с женою. Доктор Вариус должен был на ней жениться, но несколько лет откладывал, а потом обманул, по обыкновению. Женщина эта была страстная, вспыльчивая и, боясь скандала, удерживала его при себе. Это, впрочем, одна из многих его историй, может быть, менее страшных и трагических; не спрашивайте меня о других, я не хочу и говорить. Довольно!
   - Однако, - сказал Мечислав, - этот человек... этот человек был для меня благодетелем.
   - Из расчета, - заметил Уферт, - я этому верю и не удивляюсь. Видите ли, я бедный человек, живу трудом, порой питаюсь одним хлебом, а, однако, не приблизился бы к нему, несмотря на все его богатства, потому что он грязен. Он мне двоюродный брат, но я стыжусь этого.
   - Почтеннейший пан Уферт, - прервал Мечислав, - все это никак не может вместиться у меня в голове. Вероятно, у вас в сердце таится какое-нибудь неудовольствие, и может, быть, оно невольно пробивается наружу.
   Уферт пристально посмотрел на молодого человека.
   - Увы, нет, - сказал он. - В молодости, когда я знал его хуже, я несколько раз обращался к нему за помощью и сознаюсь - он мне отказал; но меня это не отталкивало. Я оставался бы ему братом, если бы он был достоин иметь брата; но он никогда не может иметь родных, потому что у него черствое сердце эгоиста. Он не любил даже свою мать. Да простит ему Бог. Я на него не сержусь, но пренебрегаю, как грязью.
   Мечислав встал, ибо не знал, что отвечать, а эта яркая картина, нарисованная так простодушно, глубоко запала ему в душу.
   - Подождите, - сказал хозяин, - не спешите, мы побеседуем. Вы бедны?
   - Мы сироты и бедны, - отвечал Мечислав. - Но я уже доктор и надеюсь иметь кусок хлеба.
   - Доктор? Это плохо, - возразил Уферт. - Если поссоритесь с ним, он найдет средство вредить вам, а Вариус неумолим. Как же вы познакомились с ним?
   - В университете.
   - А сестра?
   - Видела его у меня.
   Столяр замолчал, опустил голову и задумался.
   - Дали ему слово? - спросил он наконец.
   - Сестра дала слово, не зная ни о чем, да и как же девушка могла бы узнать что-нибудь подобное? Мы здесь чужие, потому что росли в деревне.
   - И никто вас не предостерег? - сказал Уферт. - Странно! А он так ловко маскировался. Кто же вас прислал сюда?
   - Мне сказали, что вы его родственник.
   - К несчастью! Желал бы им не быть. А что же вам говорили о старом глупом Уферте?
   - Что вы человек честный и правдивый.
   - Что клеит плохие фортепиано, роется в книгах и философствует, вместо того чтоб заниматься столярством, неправда ли? Все это была бы истина. Гм! - прибавил он. - Не кстати послали вас ко мне. Вы нашли чудака... Людям и вам кажется, что как бедняк я могу ненавидеть богатого брата и как чудак могу иметь предубеждение... значит, то, что я вам сказал, вы можете впоследствии иначе перетолковать. Но идите к людям, расспрашивайте, прислушивайтесь... Мне совесть, да, совесть велела говорить так. У меня часто не бывает дров и ни гроша денег, но совесть есть, и это все, чем Господь Бог наделил меня.
   Больше не о чем было спрашивать. Мечислав пожал руку столяру.
   - Благодарю вас, - сказал он.
   - Не за что, - сказал Уферт, - я предпочел бы утешить, нежели опечалить. Ступайте с Богом, а сестры не отдавайте, иначе погубите ее.
   В ушах Мечислава еще звучали слова Уферта, когда молодой человек шел домой, боясь разговора с сестрой и не зная еще, как поступить ему. Он не понимал Людвики, не мог объяснить себе ее поведения, сознавал, что рассказать об услышанном не будет в состоянии и потому решился зайти к пани Серафиме, чувствуя, что она может ему помочь. Он рассчитывал застать ее одну.
   Действительно, у вдовы никого не было, и она сидела за книгой. Она поздоровалась с ним, как бы смутившись немного от неожиданного посещения.
   - Я, может быть, мешаю? - спросил Мечислав.
   - Вы? Никогда! Я всегда вам рада... мы так редко видимся.
   - О, на этот раз не знаю, будете ли вы мне рады, - сказал Мечислав. - Я пришел поделиться с вами большим горем. Я возвращаюсь с поисков; ходил собирать более точные сведения о Вариусе. Говорят, он гнусный человек. Не знаю, что делать. По-видимому все, что о нем говорят, справедливо.
   - Увы, справедливо, - прервала пани Серафима. - Я не понимаю Люси. Я ей все это говорила, рассказывала даже историю с полковницей, которая так скоропостижно умерла сегодня после лекарства доктора Вариуса, но ничто не помогало. Она мне отвечала: "Сознайтесь, что кто дал раз свое слово, тот должен сдержать его". Я опровергала ее, говоря, что слово было дано, когда в действительности не знали человека, но она возразила, что должно было прежде знать, с кем предстояло иметь дело, а если поспешила не основательно, то и должна поплатиться. Но это все софизмы, тут есть какой-нибудь другой повод.
   - Не хочет ли она отделаться от Мартиньяна? - спросил Мечислав.
   - Не знаю, тайна какая-то, а так как у Люси много характера и энергии, то трудно будет убедить ее и пересилить.
   - Какая тягостная роль для меня! - прошептал Мечислав. Он стоял, задумавшись, у стола со шляпой в руках.
   - Подождите, не уезжайте, - отозвалась пани Серафима, - через несколько минут увидите старую знакомую.
   - Кого? - спросил, не догадываясь, молодой человек.
   - Какой же вы недогадливый! Я жду Адольфину Драминскую, которая сегодня приехала вместе с мужем.
   - Поэтому-то я и не хочу вам мешать и должен удалиться как можно скорее. Люся одна, мне необходимо с нею переговорить. Я приду позже.
   - Придете?
   - С сестрой, если она будет в состоянии выйти.
   Мечислав поклонился и, скрывая волнение, спешил к дверям, как на самом пороге раздалось восклицание. Он увидел входящую Адольфину.
   - Вы узнали меня? - спросила она.
   - Почему же я не узнал бы вас?
   - Не правда ли, я постарела? Но и вы также как будто побледнели. Как? Вы уезжаете? Мы сходимся только на пороге! Когда же увидимся?
   - Я хотела задержать его для вас, но он спешит к Люсе, - отозвалась хозяйка.
   - Не от меня ли он уходит? - сказала, засмеявшись, пани Драминская.
   Мечислав стоял в смущении. Глаза их встретились; взгляды словно хотели взаимно проникнуть в глубину души. Молодой человек остался на минуту.
   - Вы в самом деле не хорошо выглядите, - сказал он, - говорю вам как доктор.
   - Это от избытка счастья, - отвечала, улыбаясь, Адольфина. - Добряк Драминский так любит меня и балует, что этим измучил меня совершенно. Я думала, что после отца никто не в состоянии так разнежить ребенка, и ошиблась.
   И она посмотрела на пани Серафиму и Мечислава.
   - Но ведь и вы оба, - продолжала она, - с тех пор как мы расстались, выглядите не лучше. Лица не веселы, в глазах грусть. Пани Серафима пасмурна, пан доктор задумчив. Когда я покидала вас, вы были совсем другие, и я надеялась застать вас счастливыми.
   Пани Серафиму это смутило.
   - Я постарела еще больше, - сказала она, - хотя и так была уже не молода, - прибавила она, принуждая себя казаться веселою. - И это не так удивительно; а пан доктор измучился во время экзамена. А может быть, были у него и другие заботы.
   - А где же Люся? - спросила Адольфина.
   - Осталась дома, и именно к ней я должен поспешить, - отвечал, откланиваясь, Мечислав, будучи рад уйти от проницательных взоров Адольфины и скрыть свое замешательство.
   Судьба словно преследовала Мечислава. Выходя от вдовы, он думал о себе, проверял свою совесть и искал какой-нибудь вины за собой, но не мог найти. Казалось ему, что с окончанием курса он начнет новую жизнь, но возник только новый ряд затруднений. Теперь его более всего тревожила участь сестры... И что ему было делать? Сказать ей все или утаить?
   Он шел домой не спеша, ибо знал, что его там ожидало. На пороге он встретил Орховскую, которая с таинственной миной объявила ему, что доктор Вариус ждет в гостиной.
   - Действительно, Мечислав застал профессора одного, потому что Людвика не выходила. Вариус сразу по лицу Мечислава догадался, в чем дело. Но это нисколько его не смутило. Поздоровались довольно холодно.
   - Попросите, любезнейший доктор, свою сестру, чтоб была любезна и вышла, нам о многом необходимо переговорить. Один раз навсегда надо устранить всякое подозрение, а, конечно, вы должны иметь его относительно меня, потому что ни на кого более меня не обрушивалось самой дерзкой и наглой клеветы.
   В эту минуту Людвика отворила дверь и вошла, словно почувствовала, что ее зовут. Вариус поклонился ей издали и уселся на свое место.
   - Я пришел к вам и к вашему брату с исповедью, - сказал он. - Лучше исповедаться добровольно и сегодня, чем против воли и когда будет уже поздно. Я обязан сделать это перед вами и перед вашим братом и охотно выскажусь. Если вы еще не слышали, что я убийца, соблазнитель, изменник, последний из людей, закоренелый преступник, то можете услышать каждую минуту. Я уже привык к этим сплетням, но на вас они могут произвести впечатление. Будучи обвинен, я должен защищаться. Вы услышите эти упреки по моему адресу и от моих бедных родственников, и от посторонних, послушайте ж и от меня что-нибудь о моей жизни. Отец мой был бедным фельдшером, и мои родители почти ничего не имели. С детства я познакомился с нуждою, с детства и решился выйти из нее с помощью науки и собственного труда. День и ночь я просиживал над книгами и препаратами. Мне повезло, я выбился из толпы, приобрел имя, известность, состояние, но вместе и врагов, и завистников. Одно не бывает без другого: масса неспособных, которые сами ничего делать не в состоянии, завидует тем, кто обладает силою, умом или счастьем. Так повелось между людьми: чем выше из бедности поднялся человек, тем яростнее будут закидывать его камнями. Нет клеветы, которая на них не обрушилась бы, и я могу похвалиться, что удостоился этой чести. Если я спасал какое семейство от позора, хотя бы с самопожертвованием, проступок приписывали мне; если старался прикрыть чью-нибудь слабость, меня считали соучастником. Куда бы я ни ступил, за мною шли догадки, подозрения, сплетни. Я смеялся над этим, хотя и было тяжело; наконец сделался равнодушным. Я научился презирать людскую глупость и легковерие, должен был отречься от счастья, потому что от меня убегали. В отчаянных случаях меня призывали как доктора, а как человека отталкивали. Так я и поседел среди книг, находя успокоение лишь в науке. Одно из самых громких приключений, которое, конечно, достигнет и до вас, если уже не достигло, - это история полковницы К... Несколько лет тому назад в этот дом я был приглашен в качестве доктора. Полковницу я застал с расстроенными нервами, в раздражении, больной, в слезах, одним словом, в таком положении, которое требовало помощи. Собственно болезни не было, но состояние души действовало на тело, тело влияло на душу, и из этого возникло нечто упорное, грозное, так что помочь было трудно, и я не знал, успокоить ли прежде душу, или врачевать тело. На другое или третье посещение на мои расспросы полковница призналась мне, что была несчастнейшим в мире существом, что муж ее был старик, вел развратную жизнь, дни и ночи проводил за картами, имел открытые связи, проматывал состояние и мучил ее грубым обращением. Все это подтвердилось собранными мною в городе сведениями. Женщина эта была доведена до отчаяния, муж сделался совершенно равнодушным. Я старался сблизиться с ними, примирить их, но полковник, как человек развратный и подозрительный, принял мое участие к жене за признак связи с нею. Из этого возникли сцены, и как он был рад отделаться от жены, то и воспользовался этим обстоятельством, чтоб развестись с нею. У нее отобрали детей, и бедная женщина, отчаянная, больная, оказалась в одиночестве. Семейство ее не хотело слышать о ней, все от нее отказались, и она схватилась за меня как за покровителя и защитника. Я не мог оттолкнуть ее. Клевета нашла в этом подтверждение моей интриги и измены. Полковница в этом болезненном состоянии тоже вообразила себе, что выйдет за меня и что я должен любить ее. Мысль эта держалась в ней в течение нескольких лет, доведя ее почти до безумия, которое все доктора, кроме меня, признали и подтвердили. Вот мои отношения к полковнице - столько горя за каплю сочувствия и сожаления. С каждым годом этот пункт помешательства о выходе за меня усиливался; я избегал ее, она мне делала сцены, компрометировала себя и меня. Не было мне покоя, но я выдержал до конца, не смея увеличивать ее болезни суровым обращением. Кто-то из доброжелателей сказал ей о моей женитьбе... Она мне устроила страшную сцену в присутствии многочисленных свидетелей, так что я, видя ее бешенство, вынужден был пригласить других докторов и отвезти ее домой, где признаки помешательства усилились до такой степени, что мы решились употребить самые решительные средства для укрощения ее. Нас было при ней трое. Я сидел до утра, полковница умерла, и сегодня в городе вам скажут, что она отравлена мною. Да, - заключил спокойно доктор Вариус, - такова судьба людей, идущих смело своей дорогой, люди эти должны и червей давить, и змей топтать, и быть укушенными этими змеями. Вот кратко моя история, или, лучше сказать, ее содержание. Мне хотелось рассказать вам ее, чтоб вы не тревожились, услышав ее от посторонних. Что же вы, панна Людвика, скажете на это?
   Люся сидела бледная, молчаливая. Мечислав не проронил ни одного слова; видно было, что его Вариус убедил, оправдался перед ним и что молодой человек поверил ему. Благородные характеры всегда скорее верят доброму, чем худому, самопожертвованию скорее, нежели подлости. Молча он подал руку профессору. Люся принудила себя улыбнуться. Два дня она была в каком-то полузабытье, свидетелем жизни, а не живым существом; все в ней как бы умерло. Она двигалась и говорила, часто не понимая, о чем ее спрашивали. Мечислав должен был несколько раз повторять, чтоб добиться от нее ответа. Это было нечто вроде оцепенения; оставалась лишь сильная воля, двигавшая существом, словно не принадлежавшим к миру. Оставаясь одна, шла она молиться или подходила к окну, засматриваясь на крыши, на серое небо, на стены домов, и ничего не понимая, по целым часам стояла в таком положении.
   Такова она была и во время рассказа доктора Вариуса. Когда он кончил, она улыбнулась. Профессор взглянул на нее, и она не обнаружила ни малейшего движения, но рука, поданная ему Мечиславом, и улыбка Люси, вероятно, успокоили его совершенно; он сказал еще что-то с горечью о людях и умолял брата и сестру ускорить свадьбу. Против этого не возражали. Люся на все отвечала: "Хорошо".
   Мечислава, однако же, это тревожило, и он успокоился лишь тем, что припомнил, как она бывала нередко в подобном положении в доме тетки, и что это состояние проходящее, и что она могла поддаваться робости, как и всякая молодая девушка на пороге новой жизни.
   Он нежно поцеловал ее после ухода профессора. Вариус хотел венчаться уже на будущей неделе, без свидетелей, при закрытых дверях, в отдаленном костеле. Условия эти были приняты.
   - Люся, - сказал Мечислав, - знаешь, кто приехал? Это может развлечь тебя. Адольфина здесь.
   В первую минуту Людвика была до такой степени задумчива, что, по-видимому, даже не понимала, кто такая Адольфина, наконец посмотрела на брата и проговорила:
   - С мужем?
   - Да.
   - Ты видел его?
   - Нет. У меня очень много дел, а ты, милый друг, может быть, поедешь повидаться с нею у пани Серафимы.
   Люся покачала головой.
   - Как прикажешь.
   - Но ты сама хочешь?
   - Не знаю, я так измучена, мне все так тяжело.
   - Но это развлечет тебя.
   - Ты думаешь?
   - Я тебя спрашиваю.
   - Ничего теперь не знаю, - сказала Люся, печально опускаясь на стул.
   Встревоженный немного Мечислав в качестве доктора должен был посоветовать развлечение.
   - Тебе надо поехать, - сказал он.
   - А ты?
   - Я останусь, у меня есть дело, - отвечал молодой человек, опуская глаза. - Поезжай!
   Людвика пошла одеваться, молча попрощалась с братом, позвала Орховскую и скрылась.
  
   У пани Серафимы ждали Орденских, и она очень удивилась, увидев только Люсю.
   - А доктор? - спросила она.
   - Остался дома по очень серьезному делу.
   Хозяйка пожала плечами. Адольфина смутилась немного, но побежала обнять Людвику и взглянула на похудевшее лицо подруги детских лет.
   Недалеко сидел пан Драминский, которого Адольфина немедленно представила Люсе. Это был веселый, здоровый, полный мужчина и очень добрый. На этом полном, ничего не говорящем лице видно было как бы самодовольство растения, которому живется хорошо и которое не хочет знать об остальном мире.
   Подруги отдалились от хозяйки и пана Драминского. Они сами не знали, как зашли в кабинет пани Серафимы, сели на диван, со слезами обнимались и смотрели в глаза друг другу.
   - Милая Люся!
   - Дорогая Дольця!
   - Ну, как же ты поживаешь?
   - А ты счастлива?
   Обе замолчали. Адольфина подвела подругу к окну.
   - Дай мне на тебя насмотреться! Однако ты, бедняжка, похудела, побледнела... А я, смотри, на что похожа, на недозрелый лимон, не правда ли? Так я счастлива! Нет, я шучу, - прибавила она с грустной улыбкой, - мой Драминский отличнейший муж в мире. Господь Бог создал его именно для этого - слепым, глухим, ленивым, доверчивым и терпеливым до невозможности. Но что же делается с вами, моя дорогая? Что с Мечиславом? Неужели до сих пор он не сделал предложения этой доброй Серафиме, которая, ручаюсь, любит его и которую он должен полюбить?
   - Я ничего не знаю и не понимаю, - шепнула Люся. - Оба грустны, нежны и всегда одинаковы. Но будет ли что из этого? По выезде из В... Мечислав страшно заболел и едва не умер.
   - Все изменяется, моя дорогая, - начала Адольфина, - и постоянно все к худшему. Таково, кажется, правило жизни: ясные утра, пасмурные дни, бурные вечера и темные, непроглядные ночи; Я говорю о себе, о тебе, Серафиме, о нем... только мой Драминский... О, этот имеет способность не изменяться: дождь его вымочит, солнце высушит, ветер обвеет - и он всегда одинаков, постоянно добр до бесконечности.
   - Стало быть, ты счастлива?
   - Я страшно счастлива! - сказала, рассмеявшись как-то дико, Адольфина. - Но говори, правда ли, что ты выходишь замуж за старика? Но, по крайней мере, добр ли он так, как мой Драминский?
   - О, я не знаю...
   У обеих на глазах были слезы. Адольфина переменила тон в начала, понижая голос:
   - Зачем же я буду душить в груди вопрос, которого не могу выговорить? Говори мне о Мечиславе, ты знаешь, он был моим идеалом, я так его любила, я так еще люблю его... а он, ну, говоря же, правда ли, что он женится на Серафиме? Влюблен?
   - Я уже сказала тебе, что понять их не могу, а в особенности Мечислава. Бывают дни, когда он необыкновенно нежен, а потом становится холоден, но всегда исполнен к ней уважения... Нет, я тут ничего не понимаю...
   - Боже мой! Да ведь, может быть, он ее не любит? - прервала Адольфина.
   - Начинаю сомневаться была ли когда-нибудь хоть тень этого чувства.
   - А с ее стороны?
   - Бог знает: там, кажется, билось сердце, билось, билось, пока не утратило силы, потеряв надежду.
   - Она его любит, он может с нею быть счастлив, и мы должны женить их, - сказала Адольфина.
   - Помилуй, она богата, а он...
   - У него в сердце миллионы, - прервала Адольфина.
   И, закрыв глаза руками, она бросилась на грудь к подруге. Потом вдруг встала, схватила ее за руку и повела в гостиную.
   - Мой муж, без сомнения, уже беспокоится. Идем. Он подумает, что мне нехорошо и прилетит со стаканом воды.
  
   Около четырех часов пополудни, хотя еще далеко было до солнечного заката, тучи так обложили небо и начался такой густой дождь, что сделалось темно, словно в сумерки; улицы опустели и только спешивший извозчик или какая-нибудь карета стучали по мостовой да пешеход под зонтиком или плотнее закутавшись в пальто искали более сухого прохода под стеною домов. Дождь полил прямой, ровный, небо было однообразного оловянного цвета, который принимает оно перед бурей. Было грустно от этой погоды.
   Перед костелом св. Яна стояло несколько экипажей, конечно по необходимости, а из окон противоположных домов смотрели на них жильцы, догадываясь, что, должно быть, в храме будет свадьба. Запертый костел не позволял видеть, что делалось внутри, да вряд ли в такой ливень нашлись бы любопытные. Экипажи стояли уже с полчаса, когда на улице показался молодой человек в одном сюртуке, без зонтика, по-видимому не обращавший никакого внимания на погоду. Он подошел к костельной двери, попытался ее открыть, но безуспешно, и побежал искать другой вход. Было их действительно несколько, но все оказались запертыми. Кучера, сидя под дождем, имели, по крайней мере, то развлечение, что смеялись над бедным юношей, который, по-видимому, и не знал об этом. Прислонясь к костельной двери, он вслушивался, что творилось в храме. Торжественные звуки органа раздавались даже на улице... Вдруг все утихло, словно в могиле, и тишина продолжалась долго, ничем не прерываемая, почти страшная. Молчание это тянулось для него, словно столетие, как вдруг снова раздалась мелодия, но уже другая, торжествующая, веселая, будто победный марш.
   Молодой человек, стоявший под дверью, задрожал, вскинулся, заломил руки, а кучера, сидевшие на козлах, начали громко смеяться над этим полоумным. Смех, впрочем, был такой шумный, что молодой человек пришел в себя и оглянулся изумленными глазами, на которых дрожали, кто его знает, капли дождя или слезы. В эту минуту дверь отворилась внутрь и юноша, упиравшийся в нее, упал на каменный помост головой. Случилось это именно в тот самый момент, когда новобрачные должны были первыми переступить порог. И вот бедняга лег им на этом пороге жизни, а что хуже, разбил голову таким образом, что кровь брызнула на подвенечное платье молодой. Из костела раздался крик, от экипажей доносился хохот. Пожилой уже мужчина, который вел свою молодую жену, бледную и грустную, слегка высвободив руку, передал новобрачную близстоящему господину и шепнул:
   - Настоящее докторское счастье - вот и пациент готов!
   Он хладнокровно наклонился, поднял упавшему голову, достал белый платок и начал осматривать рану, чтоб перевязать ее. Кровь из рассеченного виска текла струей, рана была широкая и болезненная. Зрелище это едва не лишило чувств новобрачную; но какая-то сила удерживала ее. Она стояла бледная как смерть.
   Новобрачный, подняв раненого, занялся им. Он искусно притиснул края раны и перевязал ее платком.
   - Как бы там ни было, - сказал он, - а надо его уложить в экипаж и отвезти к нам. Там мы его осмотрим, снова перевяжем, и это заживет через неделю.
   Раненый очнулся, смотрел остолбенелым взором и, может быть, вторично лишился бы чувства, если б в ту минуту молодой человек, передав новобрачную ее мужу, не подхватил его и не вынес почти на руках к подъезжавшему извозчику.
   - Домой! - слабым голосом отозвался раненый.
   Читатель угадал, без сомнения, что это был не кто иной, как Мартиньян, который, поздно узнав о свадьбе Людвики, полетел, словно безумный, увидеть все собственными глазами и поплатился так жестоко. Домой вез его Мечислав.
   Хотя доктор Вариус и узнал его, однако с величайшим хладнокровием хотел взять его к себе; но больной воспротивился и упросил Мечислава, чтоб тот ехал с ним на квартиру.
   Случай этот, словно несчастное предвестье, произвел на всех присутствующих грустное и болезненное впечатление. Люся трепетала, смотря на свое белое платье, обрызганное кровью того, который питал к ней такую непреодолимую любовь. Адольфина плакала, пани Серафима молча дрожала. Мужчины, может быть, более притворялись равнодушными, но даже пан Драминский закусывал губы и качал головой. Один доктор Вариус улыбался, стараясь обратить все это в шутку, но ему это не удавалось. Экипажи быстрой рысью понеслись к квартире профессора. Кроме присутствовавших в костеле, он пригласил несколько товарищей с семействами и кое-кого из высшего круга.
   Жилище его было убрано роскошно. Цветы и деревья стояли на лестнице, устланной коврами и уставленной зеркалами. Ряд лакеев в парадных костюмах, заранее зажженные огромные канделябры и музыканты, скрытые за цветами и ветвями, встретили новобрачных.
   У порога первой комнаты, на столике, покрытом скатертью, на серебряном блюде лежали хлеб, соль и сахар, по старинному обычаю, только подать этого было некому.
   Темная и почти печальная большая гостиная профессора была совершенно обновлена и повеселела. Все в ней было великолепно и с большим вкусом; нигде ни малейшей пестроты, ни малейшего излишества.
   - Вы здесь всемогущая хозяйка, - сказал доктор, обращаясь к молодой жене, - но чтобы этого дня не отравляло грустное воспоминание о несчастном случае, которому причиною безрассудный сторож, - потому что кто же отворит дверь подобным образом? - не угодно ли вам будет переменить платье?
   И Вариус провел послушную жену через длинный ряд лакеев в ее спальню и уборную. Здесь ожидали две горничные. Доктор шепнул им что-то и быстро вышел. Люся опустилась на маленький диванчик у двери, а девушки, отворив огромные шкафы, наполненные нарядами, спрашивали, что она хочет надеть.
   - Что хотите, - отвечала Людвика.
   Нашлось белое атласное платье с кружевами, а так как вуаль и башмаки были забрызганы кровью, то пришлось переменить весь туалет. Готовые уборы, словно сшитые по мерке - и, конечно, они были так приготовлены, что не требовали ни малейшей переделки... Когда Люся сняла окровавленное платье и посмотрела на него, слезы навернулись у нее на глаза; она взглянула на одну из незнакомых прислужниц, лицо которой казалось ей симпатичнее, и сказала:
   - Милая моя, пожалуйста, это платье и все спрячьте, как я сняла... не отдавайте в мытье и не выбрасывайте... Прошу вас.
   Девушка наклонила голову в знак послушания. В эту минуту Адольфина и пани Серафима вошли в уборную и, застав Люсю одетой, приветствовали ее.
   - Как же это все нашлось, словно чудом? Настоящий очарованный замок! - воскликнула Адольфина. - Надо признать, что у Вариуса много вкуса и что он обо всем позаботился. О, я не удивляюсь, что для такой драгоценной жемчужины он должен был сделать золотую оправу.
   Людвика шла, не слушая и как бы без сознания, у нее еще были перед глазами и окровавленная голова Мартиньяна, и подвенечное платье, обрызганное его кровью. Когда через некоторое время возвратился Мечислав, Люся призвала его умоляющим взором.
   - Ничего худого с ним не будет, - шепнул он, - я оставил при нем дельного молодого человека, а завтра приедет Пачосский, а кто знает, может быть, и тетушка. Нет даже и тени опасности.
   - Признайтесь, - сказала тихо Адольфина, - что это нечто такое необыкновенное... Даже мой добряк Драминский едва не лишился чувств, а он, мне кажется, еще в жизни не падал в обморок, разве от первой сигары.
   Великолепна, хоть и грустна, была в этот вечер пани Серафима. Она хотела быть прекрасной, молодой и была обворожительна. В бархате и кружевах, с бриллиантами в черных волосах, роскошные локоны которых обрамляли ее красивую голову, величественная, серьезная, она, по словам Адольфины, напоминала Марию Стюарт.
   Через несколько минут она подозвала Мечислава, прошлась с ним раза два по гостиной, преследуемая ревнивым взором Адольфины.
   - Милый друг, - шепнул пан Драминский жене, - как они хороши вместе, какая парочка! Они поженятся, а? Как ты думаешь?
   - Конечно, - отвечала Адольфина, со странной улыбкой, - они женятся и будут... будут счастливы, как и мы с тобой.
   Пан Драминский поцеловал руку у жены.
   В глазах у пани Серафимы блистало в этот вечер выражение какой-то отчаянной отваги; по-видимому, она решилась на что-то.
   - Вы, я слышала, уезжаете? - спросила она Мечислава, ходя по гостиной.
   - Да, через несколько дней.
   - Без сожаления... о нас?
   - О, напротив, с большой грустью.
   - В самом деле? О ком же?
   - О всех дорогих сердцу!
   - А кто же дорог вашему сердцу?
   Мечислав взглянул на нее, она жгла его взором, от которого он опустил глаза.
   Они вошли в другую комнату. Пани Серафима взяла его под руку.
   - Пан Мечислав, я хочу поговорить с вами и много, и скоро.
   - Когда?
   - Если б сегодня, только не здесь.
   Удивленный молодой человек сделал утвердительный знак головой.
   - Вы отсюда поедете со мной ко мне, даже если б и вр

Другие авторы
  • Чулков Георгий Иванович
  • Лажечников Иван Иванович
  • Боцяновский Владимир Феофилович
  • Погожев Евгений Николаевич
  • Шаврова Елена Михайловна
  • Бенитцкий Александр Петрович
  • Оськин Дмитрий Прокофьевич
  • Ибрагимов Николай Михайлович
  • Голиков Иван Иванович
  • Шуф Владимир Александрович
  • Другие произведения
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Подземный человечек
  • Греч Николай Иванович - К Читателям Сына Отечества
  • Ободовский Платон Григорьевич - К картине, представляющей Оссиана в пустыне
  • Шпажинский Ипполит Васильевич - Чародейка
  • Ибсен Генрик - Пер Гюнт
  • Воейков Александр Федорович - Письмо из Сарепты
  • Большаков Константин Аристархович - Стихотворения
  • Емельянченко Иван Яковлевич - Не звон колокольный, не пенье попов...
  • Соловьев Владимир Сергеевич - Метрическое свидетельство о рождении и крещении Вл. С. Соловьева
  • Дашкова Екатерина Романовна - Материалы к биографии Е. Р. Дашковой
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 362 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа