Главная » Книги

Эртель Александр Иванович - Карьера Струкова

Эртель Александр Иванович - Карьера Струкова


1 2 3 4 5 6 7 8 9

  

А. И. Эртель

Карьера Струкова

Повесть

  
   Эртель А. И. Волхонская барышня: Повести / Сост., автор примечаний К. Ломунов.
   М.: Современник, 1984. (Из наследия).
  

I

  
   - Скажите, миленький, что же вы - ученым, профессором хотите быть?
   Это происходило в Лондоне, лет десять тому назад, на пароходе, скользившем вверх по Темзе, и спрашивала Наташа Перелыгина, дочь купца с среднего Поволжья, у русского дворянина с университетским дипломом, но еще без определенных занятий, у Алексея Васильевича Струкова.
   - О, нет, Наталья Петровна,- ответил Струков,- чтобы быть профессором, я очень плохой лектор, да и вряд ли мне дадут кафедру. Ученым? Пожалуй - да, если бы я убедился, что раздвину хотя на вершок так называемые горизонты в моей науке.
   - Еще не убедились?
   Струков засмеялся.
   - Пока нет. Пока все еще никак не выйду из области трюизмов. Думаешь иногда: вот наконец новое. А это новое лишь фактический материал. Правда, до тех пор неизвестный настоящим ученым, но - увы! - предусмотренный ими. Неинтересно иллюстрировать чужие мысли, возьмешь и бросишь... Или работаешь скрепя сердце.
   - У вас нет оригинальности,- с важностью произнесла Наташа.
   - Может быть-с,- сказал несколько уязвленный Алексей Васильевич.- Но если бы ее так-таки совсем не было, поверьте, я сумел бы преблагодушно взять у кого-нибудь основную идею, нарядить лишний раз эту идею в материалы британского музея и пустить в оборот. Сколько ученых репутаций создавались таким образом!.. Однако мне это противно.
   - Ну что ж, вы, значит, ищете оригинальности и понимаете, в чем она состоит. Но у вас-то ее нет. Кто ищет, в том ее нет. Тот, на мой взгляд, разнесчастный человек... Посмотрите, и с этой стороны какая прелесть - парламент. О, еще лучше, чем с той, от аббатства! И потом, когда веришь в чужую мысль, не ревнуешь к ней, а хочется послужить ей чем можешь. Вы, впрочем, кажется, так и делаете в вашей диссертации? Ведь вы составляете ее по Марксу?
   - Почему же вы полагаете, что я составляю ее по Марксу? - с досадой возразил Струков.
   - Ах, создатель мой, вот вы и рассердились. По заглавию - раз, по вашему образу мыслей - два. Да и как иначе? Сколько ни встречаешь теперь молодых ученых, все они как на машинке сработаны, все - марксисты.
   - Благодарю вас. Очень возможно, что и на машинке, хотя я дивлюсь вашей смелости...
   - Ого! Миленький мой, вы опять хотите меня посрамить. Ну, я ничего не смыслю в этих экономических теориях, ну, я не различу: где Маркс и где... как его там, Рикардо, что ли? Ну и довольно, и перестаньте дуться.
   - Зачем дуться. Я только хочу сказать, что у Маркса есть мысли превосходно обоснованные, и есть такие, что только намечены. Я в своей статейке хотел доказать одну из последних,- или лучше не доказать, а отметить ее значение в одной маленькой области фактов - в зависимости политических идей в Англии от колебания земельной ренты.
   - То есть преблагодушно наряжаете материалами музея, и так далее?
   - Да нет же, злой вы человек, эту идею Маркса нужно еще доказать, и следовательно, требуется самостоятельно над ней подумать. Трансформизм провозглашен был Ламарком и даже раньше, если хотите - Лукрецием, однако никто не скажет, что Дарвин...- Струков запнулся и покраснел.
   - Ха, ха, ха! Как вы скромны!..
   - Так я и знал. Что у вас за страсть смеяться надо мной! Не могли же вы думать, что я...
   - Хотите быть Дарвином? Конечно, нет, голубчик, но зачем же вы сконфузились. Я смешлива... иногда. И потом, отчего не хотеть? Плохой тот солдат, кто не надеется быть генералом. Вот вы бросили свою диссертацию,- зачем?
   - Месячный перерыв еще ничего не значит...
   - Да, месяц, как мы в Лондоне... Ах какие грязные набережные, то ли дело в Париже. Впрочем, и сравнивать-то - кощунство. Не поверите, как мне противен ваш чудовищный муравейник. Там "Альберт", конечно? В жизнь свою не видала нелепей этой штуки! И зачем они его раззолотили? И отчего у них что ни площадь, все Веллингтон да Нельсон, а беднягу Байрона загнали в какие-то кусты в Гайд-Парке, так что и не приметишь.
   - У вас решительная антипатия к Лондону. Однако в Париже - лгун на лгуне, шпион на шпионе и высокопарными фразами насыщен воздух, здесь же - богатство, бедность, безвкусие, сила, свобода - все настоящее, все правда. Французы точно их кухня: легко, красиво, вкусно, но, во-первых, ни на что из произведений природы не похоже, а во-вторых, надо двенадцать блюд, чтобы остаться сытым. Подите же хоть к Симпсону на Странде: мясо так мясо, рыба так рыба, ешь без сомнения и сколько хочешь, и называется без затей - "кормление Джон-Булля". На мой вкус это куда лучше, чем выезжать на соусах да на легюмах... на принципах восемьдесят девятого года, в которые никто не верит. Братство! Равенство! Свобода! Они написали эти слова на стенах тюрем и казарм... Что может быть наглее и характернее!
   - И опять сердитесь. Ах, создатель мой, какой вы... задира! Не могу же я сравнивать Париж с вашим правдивым чудовищем... в смысле изящества, сударь, в смысле изящества. Ведь Париж - красота, жизнь, блеск, радость. А коли дело пошло на еду, так вот вам притча: Франция - дрожжи, Англия - отлично выпеченный хлеб, но только для употребления верноподданных ее великобританского величества. Нет слов, что дрожжи кушать нельзя - и кисло и горько,- зато проходит двадцать, тридцать лет и вдруг ими подымается опара на всю Европу!.. Что? А вот вы и не знаете, что такое опара.
   - Это все метафизика, Наталья Петровна. Исторический процесс проще и,- увы! - в крайнем своем выражении сводится...
   - К теплу, к одежде, к пище? Знаю, знаю, к чему он у вашего Маркса сводится, и не спорьте... и сами вы не верите. Но оставим. Вам больше тридцати лет или меньше?
   - Побольше.
   - Ого! А мне двадцать два. И до сих пор не придумали, что с собой делать? И диссертацию свою бросили? И зачем живете здесь, не знаете? И своих собственных мыслей не приобрели? А в России у вас есть тетка, есть имение, есть приказчик Фомич и бедная, бедная деревушка бывших ваших крепостных. Миленький мой, в чем же проходит ваша жизнь? Ведь пора, пора взяться за дело.
   - Но вы забываете, что после университета пять лет прошли у меня праздно, в городе Чердыни, Пермской губернии... по необходимости.
   - Праздно! Вот там-то и подумать бы над собою. А вы штудировали политическую экономию.
   - Я пополнял знания, готовился...
   - К чему? Повторять чужие мысли?.. Не хмурьтесь, не хмурьтесь, пожалуйста, я не хочу с вами ссориться. Я только сцрашиваю: на что вам британский музей и вообще заграница? Ваше дело там, в России, и не по ученой части, если не можете раздвигать горизонты, а просто в захолустье, в деревне... Не умеете быть оригинальным в науке, будьте в жизни.
   - Позвольте, Наталья Петровна...
   - Вы покраснели от злости, я не могу с вами говорить.- Нет-с, позвольте. Во-первых, вы за этот месяц могли бы убедиться, что, кроме музея, я кое-что изучал здесь, кое к чему присматривался... и нельзя сказать, что два года заграничной жизни пошли у меня прахом. Это, пожалуй, можно сказать о шести месяцах, проведенных в вашем Париже, которые действительно ушли у меня почти зря...
   - А нам говорили, что вы и теперь нет-нет да и появитесь на больших бульварах.
   - Да, чтобы повидаться с друзьями... и потом, разумеется, здешние туманы надоедают. Но не в этом дело. В Чердыни, кроме политической экономии, я читал газеты, получал письма... Помните, какое ужасное было время? Возможно ли было спокойно думать, спокойно устанавливать свои личные отношения, мечтать о мирной деятельности в мирном захолустье? Нервы непрерывно трепетали. Отовсюду, веяло ужасами, кровью, трагедией... Заграница дала мне на первый раз некоторое забвение, а потом и некоторое спокойствие. Наука, в которой я не сумел быть оригинальным, дала мне первый взгляд на вещи... То, что вы говорите о моей Куриловке" о моих "бывших крепостных", давно было моей целью, но очень недавно я понял, как осуществить эту цель... и понял опять-таки благодаря Лондону. Но не в этом дело. Сами-то вы зачем за границей? Жили в Италии, на Ривьере, в Париже, вот приехали сюда... Зачем?
   - Познакомиться с вами, ссориться с вами, надоедать вам...- Наташа засмеялась, потом воскликнула: - Ах ты, создатель мой, опять дождик! - И, обратившись к соседу, внимательно читавшему французскую газету, сказала: - Петр Евсеич, растолкуй нашему сердитому другу, зачем мы с тобой за границей. Ты ведь - отец, на тебе лежит ответственность за мои поступки.
   Это был высокий в длинном светло-сером пальто человек лет за пятьдесят, очень румяный и моложавый, с необыкновенно рассеянными глазами, с каштановой бородкой, в которой густо серебрилась седина. Он отложил "Figaro", снял черепаховое pince-nez, посмотрел на берега, в тот момент точно завешанные кисеею, и сказал с выражением какой-то ребяческой досады:
   - Вот что обозначает не слушать старших, Наталья Петровна. К чему, спросить вас, тащимся за город? Окончательно выше моего понимания. Сравнимы ли здешние музеи с этакими вот неосновательными пикниками.
   - Вот что обозначает не слушать младших, Петр Евсеич,- шутливо передразнила Наташа.- Зачем за границей? Растолкуй лучше Алексею Васильичу. И ты забываешь, что Кью-Гарден тоже музей.
   Но Петр Евсеич опять не обратил внимания на слова дочери и продолжал ворчать:
   - Экое дело зелень-то смотреть; такое добро везде найдется. А между тем какие любопытные вещички у мадам Тюссо. Да и в бритиш-музее не успели нумизматику доглядеть.- Потом добавил, с чрезвычайной учтивостью обращаясь к Струкову: - И вас, Алексей Васильич, ежечасно от дела отрываем; чай, не похвалите своего парижского приятеля за письмо и рекомендацию.
   Наташа беззвучно смеялась.
   - Признавайтесь, правда мы вам надоели? - спросила она.
   Струков взглянул на нее и не сразу ответил. С того времени, как они хорошо познакомились,- а это произошло очень быстро,- не проходило дня, чтобы Наташа не шпыняла его. Был он и теперь раздражен ее нападками и бесцеремонной критикой его планов и мыслей... Но, как и всегда за последние две-три недели, стоило ему взглянуть на нее, стоило почувствовать вкрадчивую мягкость в ее голосе, и бесследно исчезала досада, и он не мог отвести глаз от этой сильной, стройной девушки, от ее смуглого лица, вечно заслоненного каким-то непроницаемым выражением, от этих гордо и страстно очерченных губ, на которых в ответ его влюбленному взгляду дрожал затаенный, ласковый, немножко хитрый смех.
   - Я счастлив с тех пор, как узнал вас,- тихо и нежно сказал он по-английски.
   Наташа вспыхнула от удовольствия, но тотчас же с притворно серьезным видом обратилась к отцу:
   - Алексей Васильич говорит, что счастлив с тех пор, как узнал нас. Поблагодари его и спроси, зачем он сказал это по-английски. Какой, однако, у вас прескверный выговор, Алексей Васильич.
   Струков густо покраснел и пробормотал какую-то дрянь: он никак не ожидал такого предательства. Потом воскликнул с негодованием:
   - Что не мешает вам заставлять меня обращаться к прохожим и полисменам. Вы говорите не хуже моего, отчего же не обращаетесь сами?
   - Оттого, миленький, что меня-то уж совсем не понимают, это во-первых, а во-вторых - я не хочу показаться смешною.
   Петр Евсеич взглянул на них своими рассеянными глазами, надел опять pince-nez и как ни в чем не бывало погрузился в газету. Пароходик не спеша пробирался по загроможденной реке, то и дело причаливая то к правому, то к левому берегу, забирая и выпуская пассажиров. Было позднее майское утро. Навстречу дул сильный теплый ветер и гнал пухлые облака, из которых едва не каждую четверть часа сеял мелкий теплый дождик. Впрочем, по-лондонски погода была хорошая: тотчас же вслед за дождем блистало солнце и серые пятна в небе беспрестанно сменялись глубокой лазурью. Отовсюду был слышен непрерывный гул. По мостам торопливо гремели поезда; пароходы и лодки сновали, переполненные народом. В капризной игре теней и солнечного блеска выступали дальние дворцы, парки, фабричные трубы... Струков и Перелыгины сели с Чаринг-Кросса, и до самого Чельси кругом них, как в калейдоскопе, сменялись лица, толпилась разнообразная публика, чуждо звучал язык. Иногда бывало так тесно, что Наташа поневоле прижималась к отцу, а тот, притиснутый и с другой стороны, высоко вытягивал локти, чтобы иметь возможность читать свою газету. Так же, как и Наташа, он ни слова не понимал, что говорилось кругом него, и отчасти от этого так пристально, до последней строчки просматривал "Figaro"... Впрочем и Струков, несмотря на то что отлично читал и даже умел писать по-английски, мог разбирать живую речь с большим трудом и лишь тогда, когда говорили ясно, раздельно и литературно. И прежде, до знакомства с Перелыгиными, Алексей Васильевич чувствовал себя безнадежно одиноким в этом море чуждых звуков,- совсем не так, как, например, в Париже, где все, начиная от языка, было ему не в пример знакомее и ближе; но теперь такое отрешение ему нравилось потому, что многолюдная пустыня как-то странно и на особый лад сближала его с Наташей. Прежде он относился к Лондону с боязливым уважением и, в сущности, не любил его и действительно частенько убегал через Ла-Манш "отдыхать"; но с тех пор, как на его холостую квартиру в Россель-Стрит явились соотечественники, все изменилось. Вместе с разгоравшимся чувством к Наташе он стал питать преувеличенную нежность к этому огромному городу, который, казалось, одним своим видом убивал поэзию любви, а на самом деле покровительствовал ей, потому что не вторгался в их жизнь, как непременно вторгся бы Париж с его изяществом, соблазнами, красотою, с легкой усвояемостью французских нравов и интересов, с радостным шумом бульваров.
   Но была ли любовь? О, за себя Алексей Васильевич мог поручиться. Он знал это уже потому, что не мог бы ответить, когда началась его любовь, с каких именно пор все ему кажется прекрасным в этой девушке, в какой именно день и час стало замирать его сердце от ее шагов, от шелеста ее платья, от звука ее голоса, от прикосновения руки к ее руке. Ему казалось, что это никогда не начиналось, а было вечно. Ему казалось, что вечно он знал ее - одну только ее в целом мире и, как это ни странно, одну лишь ее он не мог бы описать постороннему человеку и, в свою очередь, не узнал бы в чужом, самом точном описании. Бывало так, что на мгновение он как бы отрешался от волшебного тумана, застилавшего глаза, и смотрел на Наташу, и говорил себе: да ее совсем нельзя назвать красивой; слишком смугла, ноздри велики, овал лица расширен к скулам, рот надо бы поменьше, в манерах есть что-то резкое какое-то самоуверенное удальство,- также и в мыслях и в словах... Но едва она поводила на него краешком глаза или звучал ее смех, ее удивительный, бархатный голос, и безвозвратно исчезала объективная точка зрения, сменяясь той единственной, с которой смотрит кто любит, с которой все внешнее в любимом человеке сливается с чем-то другим, и самое обыкновенное лицо становится разительным воплощением красоты. И, что всего страннее, Струков вовсе не тогда бывал "объективен", когда Наташа раздражала его своей насмешливостью; напротив, тогда он чувствовал, что любит ее с каким-то злобным и бесповоротным самозабвением; но когда он впадал в раздумье о своей жизни, о судьбе и в связи с этим о чем-то чрезвычайно важном и таинственном,- о том, что на его же языке называлось "вздором" и "мистикой", тогда вот вспыхивало в нем это фотографическое настроение... Впрочем, чем дальше, тем реже и мимолетнее.
   Но любила ли она? Как будто бы... А, в сущности, ее чувство напоминало Струкову море иноязычных звуков вот в этой публике, толпившейся на пароходе. Вдруг всплеснет знакомое слово, даже целая фраза, и сделается ясным обрывок разговора, и опять все потонет в непроницаемых волнах... Она любила бывать с ним, радовалась, когда он приходил, уговорила отца еще на неделю остаться в Лондоне, и вместе какая-то досада кипела у нее внутри... Одним словом, что-то мерещилось Струкову, что-то бросало его в радостный трепет, и, не смея выговорить даже самому себе, что его любят, он каждый день ожидал ясных слов или безмолвного разрешения на эти слова, ожидал, что огромное и несколько страшное счастье хлынет на него точно девятый вал.
   В Чельси они перешли на другой, совсем маленький пароходик, и сразу сделалось очень тихо и просторно. На палубе сидели только три немца с военной выправкой и непреклонными чертами лица,- они добросовестно проверяли по Бедекеру речные виды,- да старушка англичанка с фальшивыми зубами и непомерным ридикюлем, да молчаливая компания американцев, равнодушно изучавших окрестности в ожидании ипсомских скачек. Темза становилась все спокойнее, уже и прозрачнее; от берегов выступали не грязные, как в городе, а желтые, золотистые под солнцем отмели. Городской шум доносился смутно. За лесом зданий и арками мостов давно уже исчезли и громада парламента с летящим ввысь кружевом своих башен, и дворцы Уайтголла, и церкви, и придавленный купол консерватории; мало-помалу пароходик миновал и бесчисленное множество скучных, седых, однообразных коробок, из которых составляются бесконечные улицы фабричных лондонских предместий. Потянулась веселая кайма почти непрерывной зелени и неприметно слитых друг с другом городков, с тихими прекрасно вымощенными улицами, с поместьями богатой знати, с историческими "достопримечательностями", мало, впрочем, говорящими русскому сердцу.
   - Это выше моего понимания, как тихо везут! - воскликнул Петр Евсеич, откладывая газету и снимая pince-nez.
   - Да ты потолкуй с Алексеем Васильевичем... ну хоть о вере, вот тебе и не будет скучно,- сказала усмехаясь Наташа.
   - Вот уж в чем я совершенный невежда,- сказал Струков.
   - Как же тогда судить обо мне, Алексей Васильич,- опять с чрезвычайной учтивостью произнес Перелыгин, и вдруг в его рассеянных глазах заблистал веселый огонек,- ведь я по завету предков еллинских борзостей не текох, риторских астрономов не читах, философию ниже очима видех...- Румяные щеки Петра Евсеича вздрогнули, и из румяных уст внезапно вырвался какой-то заливистый, звонкий, всегда почему-то неприятный для Струкова смех: "ги! ги! ги!" - от которого немцы точно по команде переглянулись и, оттопырив презрительно усы, пробормотали что-то по-своему. Струков только и разобрал: Die Russen...
   - А я учился в гимназии, да потом прочитал Ренана, вот и все мое богословское образование.
   Но этого было достаточно, чтобы Петр Евсеич круто повернулся к Струкову и заговорил с необыкновенным оживлением:
   - Вот вы изволите говорить Ренан... Ренан вздор-с, Ренан слащавый человечишка, фразер, особливо в "Жизни Иисуса". В той же Франции есть куда посолиднее Ренана. Любопытен Гавет,- не читали? Еще того повострее Курдаво,- не ознакомились с его книжкой "Коман се сон форме ле догм"?
   - "Comment se sont formé les dogmes" {"Как создаются догматы" (франц.).},- поправила Наташа.
   - Все единственно,- сказал Петр Евсеич,- прононс, матушка, не в счет, кто к тридцати годам диалект выдолбил... Проницательный трактатец,- он похлопал себя по оттопыренному карману пальто,- переводик хочу состряпать; в Женеве, может господь помилует, и тиснем, ги! ги! ги!.. А иное дело и это вздор, Алексей Васильич. То да се, историческая точка зрения, внешности... Любопытно-с, что говорить! Тюбингенская эта школа... занимательно-с... И параллели эти всякие... ги! ги! ги! Однако, на мой взгляд, все это для популярного чтения,- кто хватил выше, тому скучно на исторической точке зрения. Историческая точка зрения не только не все, но и не самое важное-с... ги! ги! ги! Удивляетесь?
   - Напротив, нисколько. Для человека науки, я думаю, самое важное найти основные начала явления, его законы, и следовательно...
   - Ну да, ну да,- нетерпеливо перебил Перелыгин,- вы вот изволите говорить Ренан, значит, пренебрегали богословием. А я всем ему обязан-с... Внутренний смысл-с... постройки-то внутренний смысл куда умней раскрывается, нежели по Штраусу, либо по господину Ренану. Удивляетесь?
   Струков ответил:
   - Вы ведь по необходимости шли этим путем? А то конечно, начали бы... не с схоластики?
   - Никогда!..- горячо возразила Наташа.- О, как вы действительно ничего не понимаете в этом. И что такое схоластика? Зачем схоластика? Ориген, Афанасий Александрийский, Григорий Нисский, Василий Великий - схоласты, по-вашему?
   - Ориген - еретик? - с смущением пробормотал Струков.
   - Эх, вы... еретик! - воскликнула она, кусая губы, чтобы не рассмеяться.
   - Ну, ну, кипяток, молчи! - шутливо погрозился Петр Евсеич и с мягкой улыбкой опять обратился к Струкову: - Это вы правильно, Алексей Васильич, путь мой был по необходимости, почти из-под палки. А что Оригена анафемствовали - не суть важно. Я же вот еретик, по-вашему,- а скажу что-нибудь подходящее, вы ежели и не поверите, так примете во внимание... ги! ги! ги!
   - Какой же вы еретик? - удивился Струков.
   - Ну, раскольник, все равно да еще беспоповской секты - Спасова согласия-с.
   Алексей Васильевич засмеялся и сказал - больше из учтивости, что и в этом так же мало понимает, но по Щапову судя - раскол учреждение почтенное.
   - А как же не почтенное,- сказал Петр Евсеич,- афоризм: "Богомерзок-де перед богом всяк любяй геометрию",- у нас и до сих пор свят... ги, ги, ги! Нет-с, Алексей Васильич, и к Щапову, и к другим ох какие нужны поправки. Вот этак же в Париже пришлось мне насчет Выгорецкого общежития спорить. Они этого не понимают... Тятенька-покойник у меня был некоторый закоренелый столб,- что оставалось делать пока не вывернулся из его когтей? Да и после. Вы не поверите, был я уже глава фирмы, и... тово, развернулся... парти де плизир с французинками и прочее тому подобное... так покойница маменька собственноручно лестовкой отхлестала... ги, ги, ги!.. Аль, говорит, забыл сосуд сатанин, что в кормчей написано: "Або в судне будет латина ела, то измывши, молитва сотвориша"? Вот он каков был путь. Даже с творениями святых отец выходили чудеса: что по-словенски напечатано - читай, а по-граждански - не смей. Спасибо, один уважаемый старец подсобил, урезонил родителя. А с Фомой Аквинатом... ги, ги, ги! Вот случилась история! Приобрел я тайком грамматику Кюнера, изволите видеть, хотел латынь выдолбить, Аквината прочитать,- ведь западную-то церковь без него не поймешь... Ну, было мне за эту латынь!
   - Так и не научились? - спросил Струков.
   - Нет, после уж... нанял сосланного ксендза. Как же, как же... и Аквината преодолел, это по варварской латыни, а по старинной - пакостного Овидия Назона прочитал... с ксендзом, с ксендзом - я! И именно это его любострастное искусство... ги, ги, ги! Кстати, и в моей жизни подошла распутная полоса...
   - Но что же вы нашли поучительного в Аквинате? - поспешил спросить Струков, никак не могший привыкнуть к свободе выражений, свойственной Петру Евсеичу да в присутствии дочери.
   - Все одно, что в клинике, Алексей Васильич. Вот вы изволили сказать - схоластики... Поучительный предмет, доложу вам,- и не наша восточная, куда нам! А после расторжения церквей, после того, как великие восточные мастера стены-то уж воздвигли, догматы утвердили... А латиняне тем временем... Чудное дело с Западом-то, Алексей Васильич: все их богословие в кружево ушло. Дерзости в существенном не было, за нее жгли,- дерзость разрывала с богословием, становилась ересью либо наукой, но зато правоверные таких кружев наплели - уму непостижимо... ги, ги, ги! И доплелись. Недаром и в настоящий момент святейший-то их поблажки им не дает: какую штуку сказал на ватиканском-то соборе! А прав, потому что по всей логике идет от Тертуллиана: кредо, квиа обсурдум есть...
   - Credo, quia abcurdum est {Верю, потому что это абсурдно (лат.).},- поправила Наташа. Она будто бы читала брошенную отцом газету, а на самом деле, внутренне помирая со смеху, наблюдала за Струковым, который притворялся, что ему очень интересно.
   - Ты все гордишься ученостью, Наталья Петровна, но это все одно,- сказал Петр Евсеич и, решительно не замечая изнеможения своего слушателя, продолжал с прежним увлечением: - "Верую, понеже бессмыслица",- завещал им Тертуллиан... Читывали? Нет? Напрасно-с... На манер нашего протопопа Аввакума был человек... ревности неугасимой. Это вот его кредо все западное богословие собой насытило, его неукротимый дух отрыгнулся в Торквемаде... ги, ги, ги!.. В полном виде якобинец был покойник, а Чаадаев скорбел, что мы не в том же приходе!.. Что же-с, отчего и не поскорбеть, ась? Но ежели взять Восток, Ориген - светило, Алексей Васильич, не шутя говорю - светило; а тем паче те, что вот Наташечка назвала... Я им всем обязан-с... Я после них так Ренана понял, что Ренан жидок-с, потому что на тех же ихних латинских коклюшках воспитался... Вот что такое Ренан-с. Критика его занимательна, да не в том дело-с. Она бьет, да только по католичеству, а не по вселенской церкви. Своя своих не познаша. Вот у нас теперь появилась критика... Читали? Посурьезней будет Ренановой...
   - Кое-что читал... обрывки... Признаться, и это не по моей части. А вы как полагаете?
   - Да как сказать... ежели коренным образом рассмотреть, так в новгородской летописи вот что записано: "Той же зимы некоторые философове начата пети: О, Господи помилуй! а друзей: Осподи помилуй!.." Первые-то, значит, наша критика, а "друзеи" - ихний Ренан...- Тут Перелыгин залился почти до истерики, но потом точно спохватился и добавил: - Хотя занимательно, занимательно... для народа-с.
   - Вы хотите сказать - для большой публики? - с недоумением спросил Струков.
   - Именно для большой публики... для стада-с. Я вот и Курдаво собираюсь выпустить на российском диалекте... Тоже для стада. Что же-с, чем бы дитя ни тешилось. А на самом деле камень, на онь же поставлена церковь, этим не расшатаешь, нет-с... Да и на что, господи помилуй? Кружево обобьется... Фома-то Аквинат. Ну-с, что ж, не в кружевах сила. Ах, мудрецы были мастера... Первые, первые-то, Алексей Васильич, те, что и стадо прибрали к рукам, и высшие дерзновения духа насытили. Литургию Ивана Златоуста помните? Нет? Ги, ги, ги! Напрасно-с... Святые восточные отцы знали, что делали, а даже по части художеств далеко до них вашим Шекспирам. Гоголь очень это понял, ежели говорить по совести.
   Неизвестно, долго ли продолжал бы Петр Евсеич ссылаться на совершенно незнакомые и неинтересные для Струкова вещи и все более и более запутывал свои собственные мысли, взгляды и симпатии, но в это время Алексей Васильевич не вытерпел:
   - Я вас решительно не понимаю,- вырвалось у него.- То вы собираетесь переводить вольнодумные книжки, то утверждаете, что не расшатаешь и не надо... и что обедня выше Шекспира?
   Перелыгин взглянул на него, смутился...
   - Н-да, на самом деле оно тово... не вполне по логике,- сказал он с беспокойной улыбкой.- Как, Наташечка?
   - Просто вы говорите на разных языках,- сказала она.
   - Да, да, на разных языках,- подхватил Петр Евсеич.
   Струков пожал плечами и тотчас же раскаялся: такой на него был брошен гневный взгляд.
   - Но какое же мировоззрение у Петра Евсеича? Мне очень интересно,- поспешил он спросить.
   - Именно интересно, какое мировоззрение,- с видом заинтересованного свидетеля подтвердил Петр Евсеич.
   - Дело ясное, миленький родитель наш прежде всего безграничный вольнодумец и вместе большой охотник до этих вот богословских вопросов.
   - Так, так, именно охотник... ги, ги, ги! - с удовольствием согласился Перелыгин.
   - Церковь он любит не больше, чем Вольтер,- тоном насмешливой лекции продолжала Наташа,- но если католическую церковь считает чуть не язычеством, то в восточной видит такую внутреннюю силу, против которой и Ренаны, и Штраусы, и даже наша новая критика будто бы ни к чему. По его, это годится только для забавы... для игры ума.
   - Правильно, Наталья Петровна! - с восторгом воскликнул Петр Евсеич.
   - По его, если эта внутренняя сила церкви и ослабла, так не от вольнодумцев, а от сильных покровителей. И началось с Никона.
   - А с Петра Первого паки и паки.
   - Но принципы вселенских учителей будто бы живы даже теперь и будто бы дело Никона с течением веков сметется, и даже Рим повернет к Востоку, и что тогда действительно "врата адовы не одолеют ю...". И будто бы человечеству так и надо, то есть массе...
   - Сиротам,- вмешался Петр Евсеич.
   - Да, сиротам. А избранным можно, во-первых, этим наслаждаться... ну, как наслаждаются архитектурой Notre-Dame или логической красотою Спинозы, а во-вторых, отвергать, так отвергать под самый корень. И не с исторической точки зрения, или как те, кто сам жаждет Христа, или как деисты, а просто - я, имярек, не нуждаюсь и не боюсь, и сам себе бог. Но это надо и годится только для них, для аристократов... А Петр Евсеич именно аристократ, несмотря что родился от самых заскорузлых кержаков. Вот почему он все отвергает: законы, совесть, веру... и вместе готов целые сутки доказывать правильность двухперстного сложения.
   - Ну, пошла, пошла! - со смехом перебил Петр Евсеич.- Насчет совести ты врешь: ее можно называть иначе, а отвергать нельзя. Это выше моего понимания. А что касательно аристократизма - ты бы бога молила: дедушка-демократ давно бы тебя в светелку запечатал.
   - Что ж, может, и лучше, если бы запечатал,- с внезапной серьезностью ответила Наташа.
   - Вот шутка, Алексей Васильич,- весело сказал Перелыгин,- ведь правда, что ихний пол шалеет на воле! Мать ее, Елена Порфирьевна, так ни с того ни с сего с судебным следователем от меня сбежала. Феербахом нас развивал, первый мой приятель был... Взяла и сбежала. Зачем, спросить ее? На вольном воздухе закружилась.
   - А любовь позабыл? Впрочем, ты и любви не признаешь,- сказала Наташа.
   - Я, матушка, все признаю, да действую-то не очертя голову. "Я же, согласно моему разуму, преписую себе и теми поучаются",- это Нил Сорский говорит,- а поступать без рассудка окончательно выше моего понимания. К чему? Зачем? Вот, Алексей Васильич, расскажу вам: был старичок один, петербургский купец Аристов. Он до того додумался - на общеженстве особую веру утвердил... с московским мещанином с Никитою Спициным... Так и прозывается - аристовщина. Вот это я понимаю.
   - Все гнусные и пустосвятные воображения и их заключения по израженному таинству изблевал сей адский сосуд,- проговорила смеясь Наташа.
   - Неужели вы признаете мормонизм, Петр Евсеич?!- почти с испугом воскликнул Струков.
   - То многоженство, а это - общеженство, - мягко поправил Перелыгин.
   - Тогда и общемужество?
   - Само собой.
   - Но, в таком случае, простите меня...- Струков не решился докончить и только побагровел от негодования.
   - Разврат, желаете сказать? - спокойно помог ему Петр Евсеич.- Да-с, кто развратен, для того разврат. Как и в единобрачии. А говоря вообще - самая трезвая постановка физиологического вопроса.
   - Тогда и у хлыстов трезвая?
   - Ги, ги, ги! Я и забыл про хлыстов-то. Да-с, и у них трезвая-с. Пожалуй, еще почище, нежели в аристовщине... Да что, Алексей Васильич, в этом деле нужно разобраться. Ведь это страшные слова одни-с. Ведь ежели понимать по совести - так либо безбрачие, и сурьезное, по Оригену: отсеки уд твой, либо - туши огни, как у хлыстов. Само собой, у них это по-мужицки, но я принцип беру, не форму,- форму возможно обдумать и тово... поскладней. Но во всяком разе - где ваше единобрачие, там обязательно лупанарий,- хороша тоже поправка! - а ежели не лупанарий, так вот эти трагедии разные. Зачем, спрашивается, бежать к следователю? Сама чахоткой кончила, малый спился... Окончательно выше моего понимания. Вникните посмелей, отчего магометанство не знает проституции? Отчего у тех же хлыстов нравы не в пример чище, нежели в ваших православных деревнях? То-то и оно-то, Алексей Васильич. С природой очень умничать не пристало. Я вам вот еще что доложу-с...
   Но дальше Струков не мог стерпеть. Теперь уже не смелость выражений возмущала его, а эта апология безнравственности, это "поругание любви". И не любви вообще,- о, если бы речь шла только об этом, теория Перелыгина и то, что он рассказывал о странном сектантстве, пожалуй, заинтересовала бы Алексея Васильевича и, кто знает, подвинула бы и его на смелые мысли. Но теперь ему казалось, что речь идет именно о его любви и что Наташа недаром так загадочно молчит,- что она, может быть, соглашается с отцом, может быть, представляет его безобразную теорию идеалом. И все в нем заныло от тоски, от негодования... от ревности,- от вихрем пронесшейся нелепой мысли, что Наташа, может быть, жила уже по Аристову! И он с необыкновенной горячностью напал на Петра Евсеича, с необычайным для самого себя красноречием стал доказывать, что "любовь столько же индивидуальна, как личность", что "коренясь в темных недрах физиологии, она расцветает в самой высокой душевной сфере", что "это не физиологический вопрос, но вопрос всей жизни - больше чем религия".
   - Кощунственно то, что вы говорите! Безбожно то, что вы говорите! - кричал он с такой яростью, что немцы опять презрительно зафыркали, а старушка с фальшивыми зубами пересела подальше.- Это значит сводить человечество к звериному состоянию... у зверей ведь тоже нет продажного разврата и чистые нравы!.. Это значит растоптать святыню, погасить солнце, обратить мир в конюшню!
   - Да постойте-ка... да погодите, Алексей Васильич,- с величайшим наслаждением от такой горячности противника возражал Перелыгин,- ведь это все метафизика, заезженные слова-с. Какая такая святыня? Что обозначает безбожие? Вы справедливо изволили говорить: дело не в том-с, дело в материи, в видимости, в фактах-с. "Иллюзии гибнут - факты остаются..." Ги, ги, ги! Чай, не забыли сего изречения?
   - К чему тут иллюзии? Святыня - факт, а не иллюзия.
   - Ara! A накормить голодного не святыня? Эрго! И то святыня, что делают реченные хлысты. Тоже голод, тоже пища.
   - Черт знает что! Хлеб везде, для всех хлеб...
   - И любовь везде, для всех.
   - Нет-с, любовь так же, как звук голоса, черты лица, ум, талант, характер,- у всякого по-своему и, повторяю, составляет личность.
   - Что же из того? Как ни расцветай в неделимое, основной закон ведь для всех один: материя. Вы сами изволите утверждать: кто делает историю? - тепло, одежда, пища. А я добавляю: и половой аппарат-с. Вы говорите: на смену нынешнего строя объявится общинный,- и я то же провозглашаю... то есть о своем сюжете. Вы говорите: завтра не должно быть нищеты и драм из-за наживы, а я сверх того: и проституции, и любовных драм. Помилуйте-с, вы только слов страшитесь... жупелов-с... а на самом деле вы в полном виде со мной согласны...
   Это было совсем возмутительно. До нынешней поездки Перелыгин почти всегда отмалчивался, когда Алексею Васильевичу случалось высказывать свои взгляды на историю, и по всему было заметно - не разделял их, а теперь с явным лицемерием занимал ту же позицию и нагло компрометировал эти взгляды. И еще то злило Алексея Васильевича, что веселый блеск в глазах Перелыгина заменился каким-то острым, сухим,- "еретическим", так вскользь подумал Струков,- что в его голосе появились всхлипывания и взвизгивания - и в чертах неприятно румяного лица захлебывающийся восторг, а заливистый смешок звучал откровенной язвительностью. И вообще вся его манера спорить была противна Струкову. В споре он не путался, напротив ставил свою мысль прямо и резко, со всеми последствиями, и точно ястреб впивался в мало-мальски неопределенные слова и мнения противника, называя такую неопределенность шумихой, махровыми цветами, метафизикой. По его выходило так, что если поэтическая любовь, так и бессмертие души, и автократическое божество, и какие-то особенные мистические силы,- одним словом, нечего отрекаться от катехизиса Филарета и называть себя социалистом, если верить в поэтическую любовь.
   - Причем тут социализм,- грубо крикнул Струков,- можно быть социалистом и верующим. Вон в Берлине придворный проповедник социалист,- и не дал договорить Петру Евсеичу, начавшему было, что "это по всякой логике ерунда: социализм в союзе с церковью", а еще больше возвысил голос и возвратился опять к вопросу о любви. И хотя по какому-то тайному страху ни разу не взглянул на Наташу, но говорил только для нее, одну ее убеждал со всею силою обостренной страсти, нежности... почти отчаяния.
   Петр Евсеич несколько раз пытался перебить его, несколько раз вставлял язвительные ремарки, все упираясь на то, будто бы Струков сам себе противоречит, и наконец как-то совершенно по-бабьи взвизгнул, что социализм - вздор вопиющий, потому что "стадо" с обветшалым порядком мышления разорвать не может, а "избранные" не нуждаются в социализме, чтобы разорвать. Но когда Струков и на этот раз не стал слушать - и не бросился защищать социализм, и не рассердился, что его сопричислили к "стаду", Петр Евсеич совсем замолчал и только нетерпеливо подергивал свою бородку да ерзал на месте, потом учтиво, но уж без всякого блеска в глазах стал смотреть на Струкова, потом сделался рассеянным и скучным, даже пробормотал: "Эка врут, разбойники!.." Наташа упорно смотрела в газету, изредка лишь бросая взгляд на Алексея Васильевича. Впрочем, ни одного его слова не пропустила, а в "Figaro" ни одного слова не поняла. Потом вдруг встала и воскликнула смеясь:
   - Аминь!.. Кью-Гарден, господа диспутанты. Ой, есть хочется!
  

II

  
   С пристани пошли к парку и по дороге слегка позавтракали в крошечном кабачке. Пользуясь тем, что Струков волей-неволей перестал излагать свои монологи, Петр Евсеич и когда шли от пристани, и за завтраком, и даже когда ходили по теплицам покушался возобновить спор, задирая на все лады своего противника, но дочь каждый раз останавливала его.
   - Отец! Дай фонтану отдохнуть, сказано у Пруткова,- твердила она и однажды послала обычную стрелу по адресу Струкова, добавивши, что под фонтаном надо понимать его "неистовую" защиту любви "единой и нераздельной, как французская республика". Впрочем, Струков не огорчился на этот раз, а, напротив, пришел в тайный восторг: сказано-то это было так ласково, с таким милым оттенком близости,- с сочувствием к его защите. И, вообще, как только сошли с парохода и как только Алексей Васильевич осмелился поднять глаза на Наташу, он понял по ее смягченному взгляду, по ее прелестному лицу, с которого на этот раз совсем исчезла столько мучившая его непроницаемость, что он был нелеп в своих подозрениях, что она на его стороне, и мгновенно его настроение сделалось радостным, и вся душа опять переполнилась жутким и волнующим чувством ожидания. В этом настроении он и в Петре Евсеиче не замечал теперь ничего отталкивающего; ему было только весело смотреть на него, весело наблюдать, как тому все хотелось спорить, а Наташа останавливала. И хохотал же Струков, когда за завтраком Наташа с несравненным комизмом рассказала, как в Риме Петр Евсеич познакомился с одним патером из русских и ровно двадцать часов спорил с ним о преимуществе церквей, а в Париже столь же бессонно опровергал знаменитого русского агитатора, доказывая, что тот проповедует "барщину" и что Выговское общежитие совсем не социализм.
   - Ну, пошла, пошла стрекотать! - шутливо ворчал Перелыгин.- Сама же ты до утра в постель не ложилась, слушала. Да еще подсобляла отцу... Не как теперь, не дашь рта разинуть.
   Как был хорош Кью-Гарден! Струков не раз посещал этот парк, но ему казалось, что никогда здесь не было такого солнца, такой яркой и сочной зелени и вообще такой праздничной красоты. Дождевые облака почти совсем рассеялись, ветер утих, на лужайках блистала роса, блестели обмытые листья на деревьях, в воздухе веяло теплом и благоухающими испарениями. Наконец-то Наташа восхищалась без всяких ссылок на превосходство Парижа; даже сказала, что ни с чем нельзя сравнить эту сильную, богатырскую растительность; что она теперь только понимает, как скучна французская манера разводить публичные сады с сплошными аллеями и мелким щебнем вместо газона; что одинокие деревья, луга, рощи, раскинутые живописными островами, гораздо лучше всяких Версалей и Люксембургов.
   Но Петр Евсеич изъявлял восхищение только в оранжереях, и то, по словам дочери, лишь потому, что в нем проснулся неисправимый коллекционер, любитель курьезов. Действительно, в богатых коллекциях Кью-Гардена его больше всего интересовало все исключительное, редкое: огромные пальмы, папоротники, кактусы, прихотливые с бесчисленными оттенками орхидеи, неправдоподобной величины victoria regia. С удовольствием отметил он и порядки, язвительно сравнивши их с отечественными: странное отсутствие начальства и привратников, легкомысленное доверие к публике, преступное безразличие между "чистым" и "черным" народом. Но после оранжерей и после того, как осмотрели "пагоду" и недавно открытую North-gallery, и "американский сад" с магнолиями, и постояли около прекрасного озерка с свежими, бархатными берегами, и вступили наконец в пределы Aboretum'a, где Наташа тотчас же стала восторгаться могучими деревьями, стволы которых ужасно были похожи на вороненую сталь, и еще особой породы буком с багровой листвою,- после всего этого на благообразном лице Петра Евсеича появилась такая скука, а рассеянные глаза с таким равнодушием стали скользить по окружающему великолепию, что Наташа с улыбкой посмотрела на него и сказала:
   - А знаешь, Петр Евсеич, мы тебя отпустим. Но что ты будешь делать один?
   И Струков не мог не засмеяться при виде внезапного оживления Петра Евсеича и как он проворно вынул из кармана желтенький томик Courdaveaux {Курдаво Пьер-Шарль - французский писатель (род. в 1821 г.) - автор книг по теории и истории искусства и литературы.}, и, учтиво раскланявшись, направился к скамейке. Здесь и уговорились встретиться.
   Молодые люди пошли одни в глубь парка. И как только остались одни, Наташа чаще стала восклицать: как это хорошо! какой величественный дуб, или бук, или каштан, но восклицала не прежним искренним голосом, а точно по обязанности, и чтобы не говорить того, что хотелось бы сказать без всякого отношения к дубам и каштанам. У Струкова тревожно билось сердце. С чувством, похожим на сновидение, он видел, что происходит в душе Наташи, о чем она думает сейчас, отчего вздрагивают и сохнут ее губы и заметно волнуется высокая грудь... Слова признания, любви, страсти так и толпились в его воображении; и вдруг с побледневшим лицом, с страдальческой улыбкой на губах, но сам изумляясь своему развязному то

Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
Просмотров: 303 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа