Главная » Книги

Стивенсон Роберт Льюис - Катриона, Страница 4

Стивенсон Роберт Льюис - Катриона


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

вы говорили мне в субботу, даже мне показались непреодолимыми. Как же все устроилось?
   - Милейший мистер Давид, - отвечал он, - я не вправе разглашать "даже вам", как вы говорите, совещания правительства. Вы должны удовольствоваться самим фактом.
   Говоря это, он глядел на меня с отеческой улыбкой, играя в то же время новым пером. Мне казалось невозможным, чтобы в его словах была тень обмана, но, когда он придвинул к себе лист бумаги, обмакнул перо в чернила и снова обратился ко мне, я уже не чувствовал этой уверенности и инстинктивно насторожился.
   - Я желал бы коснуться одного обстоятельства, - начал он. - Я намеренно оставил его прежде в стороне, но теперь этого больше не нужно. Это, разумеется, не имеет отношения к допросу, который будет производиться другим лицом и представляет для меня только частный интерес. Вы говорите, что встретили Алана Брека на холме.
   - Да, милорд, - отвечал я.
   - Сейчас же после убийства?
   - Да.
   - Говорили с ним?
   - Да.
   - Вы, вероятно, знали его еще раньше? - вскользь спросил он.
   - Не могу догадаться, почему вы так думаете, милорд, - отвечал я, - но я действительно знал его.
   - Когда вы снова расстались с ним? - спросил он.
   - Я отказываюсь отвечать, - сказал я, - этот вопрос будет мне предложен в суде.
   - Поймите же, мистер Бальфур, - сказал он, - что мой вопрос не может повредить вам. Я обещал сохранить вам жизнь и честь и, поверьте, смогу сдержать свое слово. Поэтому вам нечего тревожиться. Вы, кажется, полагаете, что можете помочь Алану, а между тем говорите о благодарности, которую - вы заставляете меня сказать это - я действительно заслужил. Множество различных соображений подсказывают одно и то же. Я никогда не откажусь от мысли, что если бы вы только захотели, то могли бы навести нас на след Алана.
   - Милорд, - сказал я, даю вам слово, что я даже не подозреваю, где Алан.
   Он на минуту остановился.
   - А как его можно найти? - спросил он. Я сидел перед ним как чурбан.
   - Так вот какова ваша благодарность, мистер Давид! - заметил он. Опять наступило молчание. - Ну, - сказал он, вставая, - мне не везет: мы не понимаем друг друга. Не будем больше говорить об этом. Вы получите извещение, когда, где и кто будет вас допрашивать. А теперь мои барышни, вероятно, ждут вас. Они никогда не простят мне, что я задерживаю их кавалера.
   Вслед за этими словами я был передан в распоряжение трех граций, которые были разряжены так, как я и вообразить не мог, и составляли очаровательный букет.
   Когда мы выходили из дверей, случилось маленькое событие, которое имело, как оказалось, очень важные последствия. Я услышал громкий свист, прозвучавший точно короткий сигнал, и, оглянувшись вокруг, на миг заметил рыжую голову Нэйля, сына Дункана. В следующую минуту он уже исчез, и я не увидел даже края платья Катрионы, которую, как я подумал, вероятно, сопровождал Нэйль.
   Мои три телохранителя повели меня по Бристо и Брунтсвильд-Линкс. Отсюда дорога привела нас в Гоп-Парк - красивый сад с дорожками, усыпанными гравием, со скамейками, навесами и охраняемый сторожем. Дорога туда была немного длинна. Две младшие леди напустили на себя усталый вид, что ужасно тяготило меня, а старшая смотрела на меня почти со смехом. И хотя я старался себя уверить, что на этот раз являюсь им в лучшем свете, чем накануне, мне стоило большого труда держаться независимо. Когда мы пришли в парк, я очутился в обществе восьми или десяти молодых джентльменов - среди них было несколько офицеров, большинство же были адвокаты, - окруживших трех красавиц и пожелавших сопровождать их. Хотя меня представили всем очень любезно, но, казалось, обо мне немедленно все забыли. Молодые люди в обществе похожи на диких зверей: они или нападают на чужого человека, или без всякой вежливости и, если можно так сказать, человеколюбия пренебрегают им. Я уверен, что если бы очутился среди павианов, то меня встретили бы точно так же. Некоторые адвокаты принялись острить, а офицеры шуметь, и я не могу сказать, кто из них больше раздражал меня. За их манеру держать шпагу или прикасаться к полам кафтана я бы из зависти охотно вытолкал их из парка. Я уверен, что они, со своей стороны, чрезвычайно завидовали мне потому, что я явился сюда в таком прелестном обществе. Вследствие всего этого я скоро оказался позади и чопорно выступал в тылу всей веселой компании, погруженный в собственные думы.
   Меня вывел из раздумья один из офицеров, лейтенант Гектор Дункансби, хитрый и неуклюжий гайлэндер. Он спросил, не Пальфуром ли меня зовут.
   - Да, - отвечал я не особенно любезно, так как находил, что тон его недостаточно вежлив.
   - А, Пальфур, - сказал он и продолжал повторять: - Пальфур, Пальфур!
   - Я боюсь, что мое имя не нравится вам, сэр? - спросил я, досадуя на самого себя, что сержусь на этого неотесанного малого.
   - Нет, - отвечал он, - но я думал...
   - Я бы посоветовал вам лучше не заниматься этим, сэр, - заметил я. - Я уверен, что это неподходящее для вас занятие.
   - Слыхали вы когда-либо, где Алан Грегор нашел щипцы? - сказал он.
   Я спросил, что он хочет этим сказать, и он, отрывисто смеясь, отвечал, что я, вероятно, в том же месте нашел кочергу и проглотил ее.
   Я не мог не понять его намерения и вспыхнул.
   - Прежде чем наносить оскорбления джентльмену, - сказал я, - я бы научился правильно говорить по-английски.
   Подмигнув мне и кивнув, он взял меня за рукав и спокойно вывел из Гоп-Парка. Но как только гуляющие не могли нас больше видеть, его обращение переменилось.
   - Ах вы лоулэндский негодяй! - закричал он и кулаком ударил меня по челюсти.
   Я в ответ нанес ему такой же, если не более сильный.
   Он отступил немного и вежливо снял передо мною шляпу.
   - Я думаю, что ударов довольно, - сказал он. - Я считаю себя оскорбленным! Где видана такая наглость, чтобы королевскому офицеру осмелились говорить, что он не знает английского языка? У нас в ножнах есть шпаги, а поблизости - королевский парк. Хотите вы идти вперед или позволите мне указать вам дорогу!..
   Я поклонился ему в ответ, пропустил его вперед и сам пошел за ним. Я слышал, что он по дороге что-то бормотал себе под нос об английском языке и о королевском мундире, так что я имел основание думать, что он серьезно оскорблен. Но его поведение в начале нашего знакомства опровергло это предположение. Было очевидно, что он пришел с намерением затеять со мной ссору, справедливую или несправедливую - все равно; было очевидно также, что здесь крылись новые козни моих врагов. Мне было ясно, что на этой дуэли убит буду я.
   Когда мы пришли в суровый, скалистый, пустынный Кингс-Парк, мне несколько раз хотелось повернуться и убежать, так мало я был расположен показать свое неумение фехтовать и так мне не хотелось умереть или даже получить рану. Но я сообразил, что если ненависть моих врагов не остановилась перед этим, то, весьма вероятно, не остановится ни перед чем; и что хотя неприятно быть проколотым шпагой, но все-таки лучше, чем умереть на виселице. Я сообразил, кроме того, что своими неосторожными и дерзкими словами и быстрым ударом преградил себе все пути к отступлению; что если я даже убегу, то противник мой, по всей вероятности, будет преследовать и поймает меня, и к остальным моим невзгодам еще прибавится бесчестие. В конце концов я продолжал идти за ним, как преступник идет за палачом, без искры надежды в сердце.
   Мы миновали утесы и пришли в Хентерс-Пог. Здесь, на площадке, поросшей дерном, мой противник обнажил шпагу. Никто не видел нас, кроме нескольких птиц. Мне ничего не оставалось, как последовать его примеру и стать в позицию, стараясь казаться как можно спокойнее. Но, видимо, это не удовлетворило мистера Дункансби, который нашел какую-то ошибку в моих действиях, остановился, пристально посмотрел на меня, отошел, затем снова сделал выпад и стал угрожать мне поднятым вверх острием шпаги. Так как у Алана я не видел таких приемов и, кроме того, был очень встревожен мыслью о близкой смерти, то совершенно растерялся и беспомощно стоял, желая только одного - убежать.
   - Что с вами? - закричал лейтенант и внезапным выпадом выбил шпагу из моих рук, отбросив ее далеко в камыши.
   Этот маневр он повторил трижды. Когда я на третий раз принес обратно свое опозоренное оружие, я увидел, что он вложил свою шпагу в ножны и ожидал меня с сердитым видом, засунув руки за борт мундира.
   - Будь я проклят, если дотронусь до вас! - воскликнул он и с горечью осведомился, какое я имею право выходить на дуэль с "шентльменом", если не умею отличать острую сторону шпаги от тупой.
   Я отвечал, что в этом виновато мое воспитание, и спросил, признает ли он, что я, приняв его вызов, дал ему удовлетворение и что в трусости он меня не может упрекнуть.
   - Это правда, - сказал он, - я сам храбр как лев. Но стоять, как вы, ничего не понимая в фехтовании, - уверяю вас, я не способен на подобное дело. Я очень сожалею, что ударил вас, хотя, мне кажется, вы ударили меня еще сильней: у меня до сих пор трещит голова. Если бы я только знал, как обстоит дело, то, уверяю вас, не согласился бы на подобную штуку.
   - Хорошо сказано, - отвечал я. - Я уверен, что вы не захотите во второй раз действовать по наущению моих личных врагов.
   - Разумеется, нет, Пальфур, - сказал он. - Мне кажется, что и со мной поступили нехорошо, заставив сражаться со старой бабой или, что все равно, с малым ребенком! Я это скажу Ловату и, ей-богу, вызову его самого!
   - Если бы вы знали, в чем причина моей ссоры с мистером Симоном, - сказал я, - вы были бы еще более возмущены тем, что вас вмешивают в подобные дела.
   Он поклялся, что верит этому, потому что все Ловаты испечены из одной муки, которую молол сам дьявол. Затем он вдруг пожал мне руку и объявил, что я все-таки порядочный малый, но только жаль, что мое воспитание так запущено, и, что если у него будет время, он сам позаботится о нем.
   - Вы можете оказать мне гораздо большую услугу, - сказал я и на вопрос, в чем она состоит, прибавил: - Пойдемте вместе со мной к одному из моих врагов и удостоверьте, как я вел себя сегодня. Это будет настоящей услугой. Хотя мистер Симон на первый раз и прислал мне любезного противника, но в мыслях у него было убийство. Он пошлет другого, за другим - третьего. А так как вы видели мое умение обращаться с холодным оружием, то сами можете судить, каков будет результат.
   - Мне бы тоже это не понравилось, если бы я сражался на шпагах вроде вас! - воскликнул он. - Но я помогу вам, Пальфур. Ведите!
   Если, направляясь в этот проклятый парк, я шел медленно, то на обратном пути, мои ноги несли меня очень быстро. Помню, что я ощущал сильную жажду, по дороге напился у колодца святой Маргариты и что вода показалась мне необычайно вкусной. Мы прошли через церковь, вышли из церковной двери, спустились нижним ходом и прямо пришли к дому Престонгрэнджа, сговорившись по дороге о подробностях предстоящего разговора. Лакей заявил, что хозяин дома, но занят с другими джентльменами очень секретным делом и приказал не принимать.
   - Мое дело займет всего три минуты, и я не могу ждать, - сказал я. - Можете сказать, что оно вовсе не секретно и я даже буду рад свидетелям.
   Когда лакей довольно неохотно отправился с нашим поручением, мы решили последовать за ним в переднюю, куда доносились голоса из соседней комнаты. Там заседали трое: Престонгрэндж, Симон Фрэзер и мистер Эрскин, пертский шериф. А так как они собрались для совещания по поводу аппинского убийства, то мое появление, очевидно, помешало им. Однако они согласились принять меня.
   - Ну, мистер Бальфур, что вас опять привело сюда? И кого это вы ведете с собой? - спросил Престонгрэндж.
   Фрэзер молча глядел на стол.
   - Он пришел сюда, чтобы принести свидетельство в мою пользу, милорд, и мне кажется, что вам необходимо выслушать его, - ответил я и повернулся к Дункаисби.
   - Я должен заявить, - сказал лейтенант, - что сегодня дрался на дуэли с Пальфуром в Хентерс-Пог, о чем теперь чрезвычайно жалею, а также, что он вел себя как только можно требовать от джентльмена и что я питаю большое уважение к Пальфуру.
   - Благодарю вас за ваше честное заявление, - сказал я.
   Затем Дункансби поклонился и вышел из комнаты, как мы условились заранее.
   - Какое мне дело до этого? - спросил Престонгрэндж.
   - Я объясню это вам в двух словах, милорд, - сказал я. - Я привел этого джентльмена, королевского офицера, чтобы мне была оказана справедливость. Я думаю, что теперь мое чувство чести удостоверено. До известного дня - вы знаете до какого, милорд, - будет совершенно бесполезно натравливать на меня других офицеров. Я не соглашусь прорубать себе дорогу сквозь весь гарнизон замка.
   Жилы налились на лбу Престонгрэнджа, и он яростно взглянул на меня.
   - Я думаю, что сам черт толкнул этого мальчишку мне под ноги! - воскликнул он. Затем, обратившись со свирепым видом к своему соседу, продолжал: - Это ваше дело, Симон. Я узнаю вашу руку и, позвольте вам заметить, недоволен вами. Сговорившись воспользоваться одним средством, нечестно тайком прибегать к другому. Вы поступили со мной нечестно. Как, вы заставляете меня посылать туда этого мальчишку вместе с моими дочерьми! И лишь потому, что я намекнул вам... Фу, сэр, не вмешивайте других в свои бесчестные дела!
   Симон страшно побледнел.
   - Я больше не хочу служить мячом между вами и герцогом! - воскликнул он. - Кончайте или соглашением, или ссорой, но не впутывайте в это меня. Я не хочу более быть у вас на посылках, получать ваши противоречивые указания и выслушивать порицания как от того, так и от другого.
   Один лишь шериф Эрскин сохранял самообладание и спокойно вмешался в разговор.
   - А пока, - сказал он, - я думаю, мы должны сказать мистеру Бальфуру, что репутация храбрости утверждена за ним. Он может спать спокойно. До того дня, на который он намекал, его храбрость больше не будет подвергаться испытанию.
   Его хладнокровие напомнило им о том, что надо быть осторожными, и, пробормотав несколько вежливых фраз, они поспешили выпроводить меня из дома.
  

IX. Страна вереска в огне

   Когда я покинул Престонгрэнджа, то впервые почувствовал гнев. Адвокат насмеялся надо мной. Он уверял, что мои показания будут приняты и что он сам позаботится о моей безопасности. И оказалось, что в это время не только Симон покушался на мою жизнь при помощи гайлэндского офицера, но, как следовало из собственных слов Престонгрэнджа, он тоже приводил в исполнение какой-то свой проект. Я сосчитал своих врагов: Престонгрэндж, поддерживаемый королевской властью; герцог - глава западного Гайлэнда; рядом, с ними и в помощь им - Ловат, имеющий огромную силу на севере и повелевающий целым кланом якобитских шпионов и продажных людей. Вспомнив затем Джемса Мора и рыжую голову Дункаиова сына - Нэйля, я подумал, что в этом союзе, может быть, участвует еще четвертый и что остатки отчаянного клана Роб-Роя соединятся против меня с остальными. Мне было необходимо иметь сильного друга или умного советника. Вероятно, вокруг меня было много людей, желающих и способных помочь мне, иначе Ловат, герцог и Престонгрэндж не искали бы средств отделаться от меня. Я приходил в ярость при мысли, что могу на улице пройти мимо своего сторонника и не узнать его.
   И точно в ответ на мои мысли, какой-то джентльмен, проходя мимо, толкнул меня, бросил многозначительный взгляд и свернул в тупик. Я сразу узнал его - это был стряпчий Чарлз Стюарт. Благословляя судьбу, я пошел вслед за ним. Войдя в тупик, я увидел, что он стоит у входа на лестницу. Он сделал мне знак и тотчас исчез. Семью этажами выше я снова увидел его у двери в квартиру, которую он запер на ключ, как только мы вошли.
   Квартира была совсем пустая, без всяких признаков мебели. Это была одна из квартир, которые Стюарту поручено было сдать.
   - Нам придется сидеть на полу, - сказал он, - но зато мы здесь в безопасности, а я очень желал видеть вас, мистер Бальфур.
   - Как дела Алана? - спросил я.
   - Отлично, - отвечал он. - Энди завтра забирает его с Джилланских песков. Ему очень хотелось попрощаться с вами, но в нынешнем положении, я думаю, что вам лучше не встречаться. Теперь скажите мне главное: как подвигается ваше дело?
   - Мне сегодня утром объявили, - сказал я, - что мои свидетельские показания будут приняты и что я отправляюсь в Инверари вместе с адвокатом.
   - Ну, этому я никогда не поверю! - воскликнул Стюарт.
   - У меня самого есть некоторые подозрения, - сказал я, - но мне очень бы хотелось выслушать ваши доводы.
   - Уверяю вас, я страшно взбешен! - воскликнул Стюарт. - Если бы моя рука могла дотянуться до их правительства, я сорвал бы его, как испорченное яблоко. Я адвокат Аппина и Джемса Глэнского, и потому моя обязанность защищать жизнь моего родственника; Послушайте только, как идут мои дела, и судите сами. Им прежде всего надо отделаться от Алана. Они не могут привлечь Джемса в качестве соучастника, пока не привлекут сначала Алана как главного виновника. Это закон: нельзя ставить телегу перед лошадью.
   - Как же они могут привлечь Алана, не поймав его? - спросил я.
   - Есть возможность избегнуть ареста, - сказал он. - На это тоже есть закон. Было бы очень удобно, если бы вследствие бегства одного злоумышленника другой остался безнаказанным. Чтобы избегнуть этого, вызывают главного виновника и, в случае неявки, заочно приговаривают его. Можно делать вызов в четырех местах: на месте жительства обвиняемого - там, где он прожил не менее сорока дней; в главном городе графства, где он обыкновенно проживает; или, наконец, - если есть основание предполагать, что он не в Шотландии, - на Эдинбургском перекрестке, на дамбе и берегу Лейта, в продолжение шестидесяти дней. Цель последнего постановления очевидна: отходящие корабли могут успеть сообщить эти сведения за границу и тогда вызов не будет простой формальностью. Теперь представьте себе случай с Аланом. Я никогда не слышал, чтобы у него был постоянный дом. Я был бы весьма обязан человеку, который бы указал, где после сорок пятого года Алан прожил сорок дней. Нет графства, где бы он постоянно или временно пребывал. Если у него вообще есть жилище, в чем я сомневаюсь, то, вероятно, в полку, во Франции; и если он еще не уехал из Шотландии, что мы знаем, а они подозревают, то самый недалекий человек поймет, что он стремится уехать. Где же и каким образом должен быть сделан вызов? Я спрашиваю это у вас, не юриста.
   - Вы сами сказали, - отвечал я, - здесь на перекрестке, на дамбе и берегу Лейта, в продолжение шестидесяти дней.
   - В таком случае, вы лучший юрист, чем Престонгрэндж! - воскликнул стряпчий. - Он один только раз вызвал Алана, двадцать пятого, в тот день, когда мы встретились впервые. Вызвал раз и на этом покончил. И где? На перекрестке в Инверари - главном городе Кемпбеллов! Скажу вам по секрету, мистер Бальфур, они не ищут Алана.
   - Что вы хотите сказать? - воскликнул я. - Не ищут его?
   - По моим соображениям, нет, - сказал он. - Мне кажется, они вовсе не желают найти его. Они, может быть, думают, что он сумеет оправдаться, и тогда Джемс, которого они главным образом преследуют, сможет вывернуться. Это, вы сами видите, не дело, а заговор.
   - Но могу сказать вам, что Престонгрэндж настойчиво расспрашивал об Алане, - сказал я, - хотя, как я теперь припоминаю, мне было очень легко увернуться.
   - Вот, видите ли... - сказал он. - Может быть, я и неправ - это все одни догадки. А теперь я возвращаюсь к фактам. Я узнаю, что Джемс и свидетели - свидетели, мистер Бальфур! - закованы в кандалы и заключены в тесные камеры военной тюрьмы в форте Виллиам. К ним никого не пускают и запрещают им вести переписку. Это свидетелям-то, мистер Бальфур! Слыхали вы когда-либо что-нибудь подобное? Уверяю вас, что никогда ни один старый, нечестивый Стюарт не нарушал закона более наглым образом. Об этом совершенно ясно сказано в акте парламента тысяча семисотого года, относительно неправильного заключения. Как только я узнал это, то подал прошение лорду секретарю суда и получил сегодня ответ. Вот вам и закон! Вот правосудие!
   Он подал мне документ, тот самый сладкоречивый и лицемерный документ, который впоследствии был включен в памфлет "постороннего", изданный в пользу, как значилось в подзаголовке, бедной вдовы и пятерых детей Джемса.
   - Смотрите, - сказал Стюарт, - он не посмел отказать мне увидеться с моим клиентом и потому "советует командиру впустить меня". Советует! Лорд-секретарь суда в Шотландии советует! Разве не ясно его намерение? Он надеется, что командир или так глуп, или, напротив, так умен, что откажется последовать совету. Мне пришлось бы возвратиться из форта Виллиам сюда. Затем последовала бы новая проволочка до получения мною нового разрешения, а они пока выгораживали бы офицера, "военного человека, совершенно незнакомого с законом", - знаю я эту песню! Затем путешествие в третий раз. А тут уже сейчас должен начаться суд, прежде чем я успею снять первое показание. Не прав ли я, называя это заговором?
   - Похоже на то, - сказал я.
   - Я сейчас же докажу вам это, - возразил он. - Они имеют право держать Джемса в тюрьме, но не могут запретить мне посещать его. Они не имели права заключать свидетелей. Позволят ли мне видеть их, людей, которые должны были бы быть так же свободны, как сам лорд-секретарь суда? Читайте: "Что касается остального, то он отказывается давать какие-либо приказания смотрителям тюрем, которые не совершили ничего противного их обязанностям". Ничего противного? Боже мой! А акт тысяча семисотого года? Мистер Бальфур, это взорвало меня! Я чувствую, как все горит в моей груди!
   - А на простом английском языке эта фраза значит, - сказал я, - что свидетели будут по-прежнему находиться в заключении и вы не увидите их.
   - Я не увижу их до Инверари, где назначен суд, - воскликнул он, - а затем услышу слова Престонгрэнджа об ответственности, которая лежит на нем, и об огромных правах, предоставленных защите! Но я перехитрю их, мистер Давид. Я собираюсь перехватить свидетелей по дороге и попытаться добиться капли справедливости от "военного, совершенно незнакомого с законом", который будет сопровождать партию заключенных в суд.
   Случилось действительно так: мистер Стюарт в первый раз увиделся со свидетелями на дороге около Тинедрума благодаря поблажке, которую сделал ему офицер.
   - Меня ничто не удивит в этом деле, - заметил я.
   - Но я вас удивлю! - воскликнул он. - Видите вы это? - и он показал мне брошюру, только что вышедшую из печатного стайка. - Это обвинительный акт. Смотрите, вот имя Престонгрэнджа под списком свидетелей, и в нем не упоминается ни слова о Бальфуре. Но дело не в этом. Как вы думаете, кто платил за печатание этой брошюры?
   - Предполагаю, что король Георг, - сказал я.
   - Представьте себе, что я! - воскликнул он. - Положим, она печаталась ими для них, для Грантов, и Эрскинов, и того ночного вора, Симона Фрэзера. Но разве я мог получить обвинительный акт? Нет! Я должен был с закрытыми глазами идти на защиту, я должен был слышать обвинение в первый раз в суде вместе с присяжными.
   - Разве это не противозаконно? - спросил я.
   - Не могу утверждать это, - отвечал он. - Эта любезность была так естественна и оказывалась так постоянно до нашего дела, что закон никогда и не занимался этим вопросом. А теперь подивитесь руке провидения! Посторонний человек приходит в печатню Флеминга, видит на полу корректуру, поднимает ее и приносит мне. Тогда я дал отпечатать этот документ на средства защиты. Слыхал ли кто что-либо подобное? И теперь он доступен всем, великий секрет известен, все его могут видеть. Но как вы думаете: как их поведение должно было понравиться мне, на чьей ответственности жизнь моего родственника?
   - Я думаю, что оно вам совсем не понравилось, - сказал я.
   - Теперь вы видите, как обстоит дело, - заключил он, - и почему я смеюсь вам прямо в лицо, когда вы говорите, что вас допустят давать показания.
   Теперь настала моя очередь. Я вкратце рассказал ему об угрозах и предложениях мистера Симона, о сцене, последовавшей после у Престонгрэнджа. О первом своем разговоре я, согласно обещанию, не сказал ничего, да в этом и не было надобности. Пока я говорил, Стюарт все время кивал головой, как механическая кукла. Но как только я кончил, он открыл рот и с особым выражением произнес только одно слово:
   - Исчезните!
   - Я не понимаю вас, - заметил я.
   - Так я объясню вам, - отвечал он. - По моему мнению, вам так или иначе надо исчезнуть. Об этом и спору нет. Адвокат, в котором еще остались некоторые проблески порядочности, добился вашей безопасности у герцога и Симона. Он отказался отдать вас под суд и отказался убить вас. И вот в чем причина их несогласий, так как Симон и герцог не могут быть верными ни другу, ни врагу! Итак, вас не будут судить и не убьют вас, но могут похитить и увезти, как леди Грэндж, или я глубоко ошибаюсь! Готов держать пари на что угодно, в этом и заключалось их "средство".
   - Это наводит меня на мысль... - сказал я и рассказал ему о свистке и о рыжем слуге Нэйле.
   - Уж где Джемс Мор, там всегда какая-нибудь мошенническая проделка, в этом не сомневайтесь, - сказал он. - Его отец был вовсе не дурным человеком, хотя не уважал законов и не был другом моей семьи, так что мне нечего стараться защищать его. Что же касается Джемса, то он хитрец и негодяй. Мне так же, как и вам, чрезвычайно не нравится появление рыжего Нэйля. Это выглядит нехорошо, да. Это дурно пахнет. Старый Ловат устроил дело леди Грэндж. Если молодой Ловат займется вашим, то это будет в духе семьи. За что Джемс Мор сидит в тюрьме? За такое же преступление - похищение. Его слуги привыкли к подобной работе. Он предоставит их в распоряжение Симона, и вскоре мы услышим, что Джемс прощен или что он бежал, а вы будете в Бенбекуле или в Эпплькроссе.
   - По-вашему выходит, что это серьезное дело, - заметил я.
   - Я хочу, чтобы вы скрылись, пока они еще не успели наложить на вас руки, - заключил он. - Сидите спокойно до самого суда и появитесь в самый последний момент, когда вас менее всего будут ждать. Конечно, все это говорится в предположении, что ваше свидетельство, мистер Бальфур, стоит того, чтобы подвергаться такому риску и таким неприятностям.
   - Скажу вам одно, - ответил я, - я видел убийцу, и то был не Алан.
   - Тогда, клянусь небом, мой родственник спасен! - воскликнул Стюарт. - Жизнь его зависит от ваших показаний. Нечего жалеть ни времени, ни денег - ничего, лишь бы иметь возможность появиться на суде. - Он вытряхнул на пол содержимое своих карманов. - Берите, что вам понадобится до окончания дела. Ступайте прямо по этому переулку. От него ведет прямая дорога на Ланг-Дейкс. И послушайте меня, не возвращайтесь в Эдинбург, пока вся эта суматоха не уляжется.
   - Куда же мне идти? - спросил я.
   - Я очень бы хотел указать вам, - отвечал он, - но всюду, куда я мог бы вас направить, они непременно будут искать. Нет, уж лучше решайте сами, и да поможет вам бог! За пять дней до суда, шестнадцатого сентября, известите меня. Я буду в Стирлинге, в "Королевском гербе". И если вы до тех пор сумеете уберечься, то я позабочусь, чтобы вы добрались до Инверари.
   - Еще одно, - сказал я, - могу я видеть Алана?
   Он, казалось, был в нерешимости.
   - Лучше бы вам не видеться, - отвечал он. - Однако не могу отрицать, что Алан очень этого желает и нарочно будет находиться ночью у Сильвермилльса. Если вы убедитесь, что за вами не следят, мистер Бальфур, - но только убедитесь в этом, - то спрячьтесь в удобном месте и наблюдайте целый час за дорогой, прежде чем рискнуть. Было бы ужасно, если бы вас обоих схватили.
  

X. Рыжий человек

   Было около половины четвертого, когда я вышел на Ланг-Дейкс. Я хотел идти в Дин. Так как там жила Катриона, а ее родственникам, гленджайльским Мак-Грегорам, почти наверняка поручили поймать меня, то это было одно из немногих мест, которых мне следовало избегать. Но так как я был очень молод и вдобавок влюблен, то, не задумываясь, повернул в этом направлении. Однако чтобы успокоить свою совесть и проявить здравый смысл, я принял меры предосторожности. Дойдя до вершины небольшого холма по дороге, я спрятался в ячмень и стал ждать. Через некоторое время прошел человек, похожий на гайлэндера, но которого я никогда прежде не видел. Вскоре затем показался рыжий Нэйль, потом проехала телега мельника, а после проходили только обыкновенные поселяне. Этого было бы достаточно, чтобы самого смелого человека отклонить от его намерения, но мое увлечение Катрионой было слишком сильно, и меня тянуло к ней. Я убедил себя, что если Нэйль идет по этой дороге, то это понятно: ведь она ведет к двери его господина. Что же касается другого гайлэндера, то, если я буду пугаться всякого встречного горца, вряд ли достигну чего-либо. И, вполне удовлетворенный такими легкомысленными рассуждениями, я быстро зашагал и немного позже четырех был у дома миссис Друммонд Ожильви.
   Обе леди находились в доме, и, увидев их вместе у открытой двери, я снял шляпу и сказал: "Мальчик пришел за сикспенсом", - думая, что это понравится вдове.
   Катриона выбежала и сердечно поздоровалась со мной. К моему великому удивлению, старая леди была не менее любезна. Гораздо позже я узнал, что она на рассвете послала верхового к Ранкэйлору в Куинзферри, услышав, что он поверенный Шоос-гауза. Сейчас у нее в кармане лежало письмо моего доброго друга, который рекомендовал меня с самой лучшей стороны. Мне не надо было читать этого письма, чтобы догадаться об ее намерениях. Очень возможно, что я был "деревенщиной", но все же не в такой степени, как она полагала. Даже для моего немудрящего ума было ясно, что она затеяла устроить брак своей родственницы с безбородым юношей, кое-что значившим как лэрд в Лотиане.
   - Пусть Сикспенс закусит с нами, Кэтрин, - сказала она. - Сбегай и распорядись.
   Пока мы оставались одни, она очень старалась угодить мне. Она делала это умно, прикрываясь шуткой, все время называла меня Сикспенсом, но так, что я должен был значительно повыситься в собственном мнении. Когда вернулась Катриона, то намерения старухи, если это было возможно, стали еще очевиднее: она расхваливала девушку, как барышник своего коня. Я краснел при мысли, что она считает меня таким дураком. То мне казалось, что девушка ни в чем не виновата, и я готов был поколотить старуху; то казалось, что обе они сговорились поймать меня в ловушку, и тогда я сидел между ними с мрачным и злым видом. Наконец свахе пришло в голову оставить нас одних. Когда у меня возникают какие-нибудь подозрения, мне бывает трудно усыпить их. Но хотя я и знал, к какому воровскому роду принадлежала Катриона, все же я не мог смотреть ей в лицо и не верить в ее искренность.
   - Я не должна вас расспрашивать? - с живостью спросила она, как только мы остались одни.
   - Нет, сегодня я могу говорить с чистой совестью, - ответил я. - Я освобожден от своего слова, и после того, что произошло сегодня утром, я не стал бы держать его, если бы даже меня и просили.
   - Так расскажите мне все, - попросила она. - Моя родственница скоро вернется.
   Итак, я рассказал ей всю историю с лейтенантом - от начала до конца, - стараясь представить ее в возможно более смешном виде, и действительно в этой бессмыслице было много забавного.
   - Ну, мне кажется, вам так же мало везет с суровыми мужчинами, как и с прекрасными леди! - сказала она, когда я кончил. - Но кто же был ваш отец, что не научил вас владеть шпагой? Это совсем неблагородно. Я ни про кого не слыхала ничего подобного.
   - Во всяком случае, это очень неудобно для меня, - отвечал я. - Вероятно, мой отец - добропорядочный человек - сделал большую ошибку, научив меня вместо этого латыни. Но вы видите, я делаю, что могу: стою неподвижно и позволяю рубить себя.
   - Знаете ли, чему я улыбаюсь? - спросила она. - Вот чему. Я рождена быть мужчиной. В своих мечтах я всегда юноша: я представляю себе, что со мной происходит и то и другое. Когда же дело доходит до боя, я вспоминаю, что я только девушка, не умею держать шпаги или нанести хороший удар. И тогда мне приходится переделывать всю историю таким образом, чтобы поединок прекратился, но я все-таки остаюсь победительницей, совсем как вы в вашей истории с лейтенантом. Я тоже все время произношу прекрасные речи, совсем как мистер Давид Бальфур.
   - Вы кровожадная девушка, - сказал я.
   - Я знаю, что надо уметь шить, прясть и вышивать, - отвечала она, - но если бы это было вашим единственным занятием, вы бы нашли его скучным. Но это не значит, что я хочу убивать людей. Убили вы кого-нибудь в жизни?
   - Представьте себе, да! Я убил двоих, будучи мальчиком, которому место было еще в колледже, - сказал я. - А между тем я не стыжусь вспомнить об этом.
   - Но что вы чувствовали после убийства? - спросила она.
   - Я сидел и ревел как ребенок, - отвечал я.
   - Мне это знакомо! - воскликнула она. - Я понимаю, откуда берутся эти слезы. Но, во всяком случае, мне не хотелось бы убивать: я бы хотела быть Катериной Дуглас, просунувшей руку в засов и сломавшей ее. Это моя любимая героиня. Не хотели бы вы так умереть за своего короля? - спросила она.
   - По правде сказать, - заметил я, - моя любовь к королю - да благословит его бог! - более сдержанна. И мне кажется, что я сегодня так близко от себя видел смерть, что теперь мечтаю больше о жизни.
   - Вы правы! - сказала она. - Такое чувство достойно мужчины! Только вам надо научиться фехтовать. Мне не хотелось бы иметь друга, не умеющего сражаться. Но вы, наверно, не шпагой убили тех двоих.
   - Нет, - отвечал я, - я убил их из пистолета. К счастью, эти люди находились очень близко от меня, потому что я так же хорошо владею пистолетом, как и шпагой.
   Таким образом она выпытала у меня о схватке на бриге, о которой я умолчал, когда впервые рассказал ей о своих делах.
   - Да, - сказала она, - вы храбрый! А другом вашим я восхищаюсь и люблю его.
   - Я думаю, что нельзя не любить его! - сказал я. - У него, как и у всех, есть свои недостатки, но он храбр, верен и добр, да благословит его бог! Странно было мне забыть Алана.
   Мысль о нем, о возможности увидеться с ним этой ночью не давала мне покоя.
   - Где у меня голова, ведь я не поделилась с вами моей новостью! - воскликнула Катриона и рассказала, что получила письмо от отца, сообщавшего, что она может на следующий день навестить его в замке, куда его перевели, и что дела его поправляются. - Вы не желаете это слышать? - прибавила она. - Неужели вы осуждаете моего отца, не зная его?
   - Я вовсе не осуждаю его, - возразил я. - Даю вам слово, я очень рад, что вы теперь спокойнее. Если выражение моего лица и изменилось, то сознайтесь, что сегодня неудачный день для примирений и что с людьми, стоящими у власти, очень скверно иметь дело. Этот Симон Фрэзер все еще сильно удручает меня.
   - О, - воскликнула она, - надеюсь, вы не будете сравнивать! Вам надо помнить, что Престонгрэндж и Джемс Мор, мой отец, - одной крови.
   - Я никогда об этом не слышал, - сказал я.
   - Странно, что вы так мало знакомы с этим, - сказала она. - Одни могут называться Грантами, а другие Мак-Грегорами, но они все-таки принадлежат к одному клану. Все они сыны Альпина, по имени которого, я думаю, называется наша страна.
   - Какая страна? - спросил я.
   - Моя и ваша родина, - отвечала она.
   - Сегодня день открытий, кажется, - сказал я. - Я всегда думал, что она называется Шотландией.
   - Шотландия - имя страны, которую вы называете Ирландией, - отвечала она. - Старинное же и настоящее название земли, где мы живем и из которой мы созданы, Альбан. Она называлась Альбан, когда наши предки сражались за нее против Рима и Александра, и ее до сих пор называют так на вашем языке, который вы забыли.
   - По правде, я никогда и не учился ему, - сказал я. У меня не хватило духу поправить ее насчет Александра Македонского.
   - Но ваши предки говорили на нем много поколений подряд, - сказала она. - На нем пели колыбельные песни, когда нас еще не было на свете. И ваше имя еще напоминает о нем. О, если бы вы говорили на этом языке, я показалась бы вам совсем другой. Мое сердце говорит этим языком.
   Я пообедал с обеими леди. Все было очень вкусно; еду подавали на старинной посуде; и вино было отличное, так как миссис Ожильви, кажется, была богата. Разговаривали мы тоже довольно приятно. Но когда я увидел, что солнце начало быстро опускаться и тени становятся все длиннее, я встал, чтобы проститься. Мысленно я решил уже повидаться с Аланом. Поэтому мне нужно было засветло добраться до леса, где мы должны были встретиться. Катриона проводила меня до садовой калитки.
   - Я долго вас не увижу? - спросила она.
   - Не знаю, - отвечал я, - может быть, долго, может быть, никогда...
   - И это может случиться, - сказала она. - Вам жаль?
   Я наклонил голову, глядя на нее.
   - Мне-то, во всяком случае, жаль, - сказала она. - Я не часто видела вас, но очень уважаю вас. Вы правдивы и храбры. Я думаю, что со временем вы будете больше похожи на мужчину. Я буду рада услышать об этом. Если дело пойдет худо, все погибнет, как мы этого опасаемся, помните, что у вас есть друг. После вашей смерти, когда я стану старухой, я буду рассказывать моим внукам о Давиде Бальфуре, и слезы будут катиться по моим щекам. Я расскажу им, как мы расстались, и что я сказала, и что я сделала. Господь храни вас и направляй, об этом молит ваш маленький друг, так сказала я, а вот что я сделала...
   Она взяла мою руку и поцеловала ее. Это так меня поразило, что я вскрикнул, точно меня ударили. Она покраснела, взглянула на меня и наклонила голову.
   - Да, мистер Давид, - сказала она, - вот что я думаю о вас. Я вам отдала свою душу вместе с этим поцелуем.
   Я прочел на ее лице воодушевление, но это было рыцарское чувство отважного ребенка, и ничего больше. Она поцеловала мне руку, как поцеловала бы ее принцу Чарли, с тем возвышенным чувством, какого не знают заурядные люди. Никогда я так отчетливо не сознавал, что влюблен в нее, и никогда не видел так ясно, как много мне еше нужно достичь, чтобы она полюбила меня такою же любовью. Однако я должен был сознаться, что немного поднялся в ее глазах и что сердце ее билось в лад с моим.
   После той чести, которую она оказала мне, я не мог ограничиться выражением банальной любезности. Мне даже трудно было говорить; ее голос чуть не вызвал слезы на мои глаза.
   - Благодарю вас за вашу доброту, дорогая, - сказал я. - До свидания, маленький друг. - Я назвал ее именем, которое она сама дала себе. Затем я поклонился и ушел.
   Дорога моя лежала вниз по долине Лейс-Ривера, по направлению к Стокбриджу и Сильвермилльсу.
   Тропинка шла по краю долины, посредине которой волновался и шумел поток. Солнечные лучи падали с запада среди длинных теней и при поворотах долины освещали все новые картины, создавая как бы новый мир в каждом уголке ее. Воспоминание о Катрионе и надежда увидеть Алана точно придавали мне крылья. К тому же мне бесконечно нравились и место, и час, и говор воды. Я замедлял шаги и беспрестанно оглядывался. Вот почему, а также благодаря провидению, я заметил неподалеку от себя в кустах рыжую голову.
   В моем сердце вспыхнула злоба. Я повернулся и быстро пошел обратно. Тропинка проходила мимо кустов, где я видел голову. Минуя эту засаду, я приготовился встретить и отразить нападение, но ничего подобного не случилось, и я беспрепятственно пошел дальше. От этого страх мой только увеличился. Было еще светло, но место казалось чрезвычайно пустынным. Если мои преследователи упустили такой удобный случай поймать меня, то я мог предположить, что им надо было большего, чем Давид Бальфур. Ответственность за жизнь Алана и Джемса лежала у меня на душе тяжелым бременем. Катриона все еше прогуливалась в саду.

Другие авторы
  • Салов Илья Александрович
  • Аверкиев Дмитрий Васильевич
  • Арцыбашев Михаил Петрович
  • Гроссман Леонид Петрович
  • Суханов Михаил Дмитриевич
  • Неведомский Александр Николаевич
  • Офросимов Михаил Александрович
  • Олимпов Константин
  • Гуд Томас
  • Вагнер Николай Петрович
  • Другие произведения
  • Карамзин Николай Михайлович - Отчего в России мало авторских талантов?
  • Ушинский Константин Дмитриевич - Избранные рассказы
  • Надсон Семен Яковлевич - Дневник 1875 - 1876 годов
  • Бешенцов А. - Расписка г. Бешенцова в получении...
  • Одоевский Владимир Федорович - Привидение
  • Пушкарев Николай Лукич - Пушкарев Н. Л.: биографическая справка
  • Пржевальский Николай Михайлович - Пржевальский Н. М.: Биографическая справка
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Мелкие рецензии 1841 года
  • Ободовский Платон Григорьевич - Ободовский П. Г.: Биографическая справка
  • Карамзин Николай Михайлович - Генриада
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 486 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа