Главная » Книги

Жданов Лев Григорьевич - Во дни Смуты

Жданов Лев Григорьевич - Во дни Смуты


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10


Лев Григорьевич Жданов

Во дни Смуты

  

Третий Рим - 3

  

OCR и редакция: Вадим Ершов, 22.04.2005 http://publ.lib.ru/

"Третий Рим": Современник; Москва; 1995

ISBN 5-270-01872-1

  

Аннотация

  
   Историю смены династий на российском троне, воцарение Романовых, предшествующие смуту и польскую интервенцию воссоздает роман "Во дни Смуты".
  

Лев Григорьевич Жданов

Во дни Смуты

  
  
  

Часть первая

МОСКОВСКОЕ РАЗОРЕНИЕ

  

Глава I

ВЕЛИКОЕ ПОСОЛЬСТВО

(11 сентября 1613 года)

  
   Москва от древних лет торговый городок была, таким навсегда и осталась.
   Тяжкая пора приспела для всей Московской Руси, начиная с 1598 года, как только, по смерти царя Федора Ивановича, последнего из рода Рюриков, воцарился на Москве и над всею Русской землей Борис Годунов, потомок татарского князька Четая, ближний боярин, любимец и советник Ивана Грозного в его последние годы.
   Умный правитель Руси, жестокий Иван IV, так ценил Годунова, что женил своего наследника, Федора, на Ирине, сестре Бориса. И тому же Годунову, умирая, Грозный поручил заботу о своем болезненном и слабоумном сыне.
   И тогда еще, после долгих лет опричнины, были на Москве люди, более знатные родом и довольно опытные в деле управления землей. Но старый правитель недаром десятки лет "рубил густой боярский лес", чтобы царственным росткам его корня не застилали света побеги древних княжеских родов... Знатный опекун мог воспользоваться слабодушием Федора, свергнуть его с трона и повести новую династию вместо рода Даниловичей, потомков Ивана Калиты.
   Этого Грозный не хотел. И он был уверен, что Борису, татарскому выходцу по крови, в ум не придет взяться за скипетр. Иван был убежден, что умный Годунов постарается только сберечь царство для своих будущих племянников, для детей Ирины и Федора... И, наконец, если бы Борис и посмел протянуть руку к наследию Калиты, - бояре и князья не позволят выскочке татарскому вознестись над ними...
   Так думал старый, мудрый правитель... Но даже и его успел обмануть умный, изворотливый Годунов... Обманул его и при жизни, и по смерти.
   Детей не было у Федора и Ирины... И рождались, да не жили... И шли толки, что в этом повинен был тот же "свояк царский", Борис, которому даже брошено было в глаза открытое обвинение в одном детоубийстве, в гибели Углицкого царевича Димитрия...
   Но спокойно принимал Борис все упреки, презрительно улыбался, слыша "недобрые толки" о его делах... Он знал, что сила за ним. Недаром он рос и воспитывался при дворе Ивана Грозного, ломал душу, гнулся и лукавил десятки лет, изучил все отрасли правления, все ходы и выходы дворцовой жизни, где предательство и тайное убийство, топор палача и яд, незаметный, но верный - одинаково легко пускались в ход, как лесть, подкуп и пресмыкательство перед нужными людьми.
   Все пустил в ход Борис, не остановился ни перед чем, особенно в 1598 году, когда собрался Земский собор для избрания царя. Друзья и сродники Годунова щедро задаривали более влиятельных членов собора. Патриарх Иов давно был дружен с правителем, как назывался Годунов после отречения его сестры, царицы Ирины, от наследия царского, врученного вдове после смерти Федора Ивановича, последнего из рода Ивана Калиты. Московские выборные и послы из городов знали давно, что землею правит Борис от имени царя Федора, и правит хорошо.
   - От добра - добра не ищут! - говорили городские выборные и заранее наметили Годунова в заместители его скончавшегося шурина на осиротелом троне московских царей...
   Бояре!.. Много врагов было у Годунова среди знатного боярства, среди остатков тех "великокняжеских родов", которых почти вконец извела опричнина, для этого и созданная Грозным, тоже не без совета и участия Годунова... И теперь "княжата", то есть потомки древних княжеских родов, слишком были слабы, чтобы бороться влиянием и даже подкупом с Годуновым. Их времена прошли.
   Да и кого могли они выставить в этот решительный миг, как соперника Годунову!..
   Тянул руки к венцу и бармам Мономаха пронырливый, лукавый Рюрикович, князь Василий Шуйский... И по родословной, конечно, у него было больше прав, чем у потомка татарского мурзы, хотя бы и шурина царского...
   Но слишком не любили бояре эту "язву", как звали они старика.
   - Мягко стелет, жестко будет спать!.. - говорили они.
   А московские и областные послы и слышать не хотели о Шуйском, о старинном вотчиннике новогородском.
   - Посади его на царство, - он Москву затрет, свой Новгород на первое место высунет!..
   Так говорили на Москве. И годуновские сторонники, конечно, постарались раздуть эти опасения...
   Мог бы бороться с "Годуном" другой Рюрикович, князь Федор Иваныч Мстиславский. Но он, человек немолодой, далекий от придворных интриг, мало знакомый с управлением, слишком любил покой и не пожелал сам в такое тревожное время променять свое почетное, первое место в царской думе на более высокое, но несущее заботы и опасности, положение главы царства.
   Попытался было Богдан Бельский, тоже родич царский, бывший наложник извращенного Иоанна Грозного, ухватить власть, которая ждала: кто сможет ею овладеть?.. Но его попытка не удалась, и князь поплатился за нее - опалой, ссылкой и разорением. Максимилиан Австрийский, чужой принц, выставленный дьяком Андреем Щелкаловым, конечно, был не опасен для Годунова.
   Пока друзья и родичи вели выборную работу, сам Борис отошел в сторону; потом, избранный, проделал блестящую комедию отказа, заставил себя долго просить прежде, чем взял скипетр, давно уже захваченный им на деле, раньше, чем воссел он на трон, к которому упорно, незаметно, ценою преступлений и нечеловеческих усилий шел уже двадцать лет подряд.
   И враги должны были умолкнуть, смириться перед заведомым злодеем, хотя и мудрым государем, Борисом I, решившим уже давно, что надо рядом прекрасных дел изгладить из памяти людской все дурное, что знают о нем люди, в чем винят, может быть, и не без оснований. Только завоевав всенародную любовь, можно было считать, что род нового царя укрепится и даст новую династию, заменив Даниловичей рода Калиты, которые в двести с небольшим лет из маленького княжества на Москве-реке создали большое Московское царство!..
   - Рубахи последней не пожалею для людей моих! - сказал Годунов при воцарении.
   И это была не фраза. Он знал, что хорошая жатва бывает только после щедрого посева. Это он изведал, затратя почти все родовые богатства на подготовку своего избрания. И теперь готов был опустошить царскую казну, ставшую его достоянием, только бы завоевать одно сокровище, овладеть одним богатством, стоящим превыше всего: любовью народной для себя и для своих детей.
   Конечно, с годами он преуспел бы и в этом, как успевал доныне во всем остальном. Слишком хорошо знал умный, даровитый правитель и людей, и свои силы, умел учитывать каждый шаг, каждый шахматный ход свой и вражеский на той огромной доске, какою являлось для него и для его недругов Московское царство... Но было нечто, чего не мог учесть и предвидеть даже такой прозорливец-правитель, как Годунов.
   Постепенно, за два века, произошли многие перемены в бытовых и экономических взаимоотношениях людей, населяющих эту землю. Но старые, вековечные правители, особенно Грозный, стремились и умели пресекать всякие проявления недовольства, с какой бы стороны они ни пришли.
   Совсем иначе стало при "новом" царе, да еще при таком, который торжественно объявил о своей готовности всем жертвовать для народа.
   Тяготы земские, налоги, подати, идущие в казну, поборы, чинимые в свою пользу воеводами и мелкими чинами, еще более тяжкие, чем "царский сбор", - все это давно было не по душе народу, главным образом, на южных и западных окраинах царства, где особенно тяжел был гнет господский над пахотным населением.
   Мера, необходимая для укрепления власти, проведенная Борисом, - прикрепощение людей к земле, "крепь вековечная" - сразу взволновала низы. Там поднялся громкий ропот и говор, что "новый царь" обещает одно, а делает другое...
   Вместо облегчения, которого ждали и требовали массы и даже более зажиточное, городское население, - навалились на людей новые путы, новые тяготы, вызвавшие повсюду глухое недовольство и злобу. Конечно, и с этим волнением успел бы справиться постепенно царь Борис, одним давая льготы, других сжимая в тисках суровой власти, смиряя силой буйную голытьбу, которая особенно зашевелилась уже и под конец царствования Федора; причем "добрая соседка", Речь Посполитая, тоже влила свою долю яду в общую кипень московских неурядиц, желая использовать как можно лучше переходную пору, переживаемую сильным врагом...
   Все это видел и понимал Борис, против всего находил способы борьбы... И не справился только с одним.
   Современники Годунова толковали в один голос, что "само небо" ополчилось против царя, обагрившего свои бармы кровью многих жертв, до невинного царевича Углицкого включительно.
   Иначе, конечно, они и думать не могли, с ужасом наблюдая, какой поток стихийных бедствий обрушился на Московское царство.
   Ряд неурожайных лет, засухи, бури, голод всенародный, обращающий москвичей в людоедов, бунты и набеги врагов - все это ураганом закружилось чуть ли не с первого года царствования "кровавого" Бориса-царя.
   Нечеловеческую энергию проявил Годунов. Раскрыл царскую казну, находил людей и посылал рати на мятежников, готовился к большой войне, угрожающей и с запада, и с юга... Но враги тоже воспользовались минутой. Из тьмы могил поднялся призрак, с кровавой зияющей раной на шее, встал убитый отрок Димитрий, и по земле пронеслась весть:
   - Царевич Углицкий, Димитрий - воскрес... Не его убили слуги Годунова. Убит другой, а царевич - жив!
   Слишком силен был удар, хотя и ждал его постоянно Годунов. Но справиться с призраком он был не в состоянии. Земля сразу заколебалась под ногами. Годунов сломился и погиб. Смерть его искупила многое дурное, сделанное этим честолюбцем при жизни. Считая себя виновным перед Небом, он сам ушел и от власти, и от жизни, полагая, что месть Божества удовлетворится этим, не коснется его отрока-сына, не повинного ни в чем.
   И тут ошибся старый прозорливец Годунов.
   Короной и жизнью заплатил сын за грехи отца... Позором купила жизнь свою дочь Годунова, Ксения, ставшая наложницею Самозванца, вошедшего победителем в Московский Кремль, принявшего власть и царство.
   Но и этот не долго усидел, хотя есть основание полагать, что он был истинный сын Грозного. Стоит вспомнить, как Иван IV молил еще весною 1553 года своих свояков, Романовых-Захарьиных:
   - Не дайте боярам извести сына моего (тоже Димитрия, умершего вскоре), как то им обычно... Скройте и бегите с ним в чужие земли, куда Бог укажет!..
   И потом, в своих завещаниях детям, уже стариком, Иоанн часто говорит о том же, что им придется скрывать свое имя и спасаться от злобы князей, бояр, недругов своих, в чужом краю... Те же бояре, как, например, Бельский, Колычевы и другие, - почуяв на себе опалу Грозного, желая уберечь от смерти детей, - укрывали их под чужими именами в монастырях, отдавали надежным людям из простого сословия.
   Нет ничего мудреного, что царица-инокиня Марфа, получив наставление от мужа, или сама, зная повадки своих врагов, особенно Годунова, - заблаговременно скрыла второго Димитрия, царевича Углицкого, и удар подосланных убийц достался подставному лицу, бедному ребенку, взятому и обреченному на жертву взамен царственного отрока...
   Как бы там ни было - Димитрий-царь, вошедший на престол при помощи польских денег и войск, при содействии понизовой, казацкой вольницы, - не усидел и году на своей высоте, оттуда рухнул в грязь и прах, смешанный с кровью... Даже пепел его был развеян пушечным выстрелом по ветру... Так приказал новый царь, Василий Шуйский, на четыре года успевший захватить царскую власть.
   Но этот пепел родил новую смуту, новые беды и разруху для Московского царства, для всей земли... И поляки с гетманом Жолкевским, разбив русскую рать под Клушином, стали настоящими господами смятенной земли...
   Считая с воцарения Бориса и по конец 1610 года, когда начинается эта повесть, почти двенадцать лет рвались связи и скрепы, которыми прежняя власть спаяла воедино области, составляющие Московское царство. Шведы на севере, поляки с запада и с юга вошли в пределы обессиленного государства, и чужое иго уже готовилось для самобытной страны славянской, давно определившей себя и свое назначение в горделивом заявлении:
   - Москва есть Третий Рим нетленный, опора и защита вселенского православия, угнетенного турками и латинами!..
   Настал последний миг, грозный час, когда должна была решиться участь целого племени великорусского. Надо было или оправдать свои гордые стремления, или сознаться в бессилии и склонить голову под властью шведов и соединенной Польши и Литвы.
   Польские отряды сидели в Московском Кремле, и гетман Жолкевский диктовал законы семи верховным боярам, которые кое-как правили землею в эту пору безвластия и лихолетья... И эти же бояре, желая избавиться от нового Лжедимитрия, Тушинского вора, отброшенного весною 1610 года к Калуге, решили призвать на царство сына короля Сигизмунда Вазы, юного королевича Владислава.
   В Москве, в этом сердце страны, в древней столице царства Калиты, разыгрывались важнейшие моменты всей трагедии.
   Осады, голод, пожары и разгромы перенесла богатая, торговая Москва... Целые улицы лежали в развалинах... Китай-город, Кремль несли следы ядер, разрушения и огня...
   Но быстро оправлялась Москва после самых тяжелых ударов... На пепелище росли новые дома и усадьбы со сказочной быстротой... Вымершие, убитые - заменялись тысячами, десятками тысяч новых, пришлых людей... И снова жизнь загоралась в Москве белокаменной, сияли огни в сотнях ее церквей, которых особенно много настроил покойный Федор-царь и царь Борис... Черно в храмах от молящихся... А еще люднее на базарах, на торгах славной, богатой Москвы, лежащей на самом пути из "варяг в греки", с Запада, промышленного и торгового, на богатый, сказочный Восток...
   Несмотря на раннее утро, шумно и людно было 11 сентября 1610 года на большом торгу у Пресни-реки, за Тверскими воротами.
   Целым городком, с тесными, людными улочками и переулками раскинулись навесы, шатры, палатки и ларьки разных торговцев в самом причудливом беспорядке. Ближе к берегу стали обозом деревенские возы, телеги, на которых окрестные крестьяне привезли на продажу зерно, сено, живность, пряжу, кожи, ткани, все, что нашлось в обиходе для сбыта в ближней торговой Москве.
   Кони тут же привязаны у задков телег или отведены в особую коновязь, оберегаемую сторожами. Пешие стрельцы-стражники, с алебардами и пищалями, виднеются тут и там, посланные для охраны торга. И конные вершники медленно пробираются в толпе или рысью объезжают окраины торга, готовые настичь "лихого человека", помешать ссоре, драке, а то и явному грабежу, какой теперь не редко происходит среди белого дня...
   Сотни и сотни бродящих торговцев снуют со своими лотками на голове или у пояса на перевязи, среди люда, волною заливающего все обширное место торга. Квасники с бочонками или с медными жбанами на голове особенно звонко и голосисто выкрикивают свой товар. Но их голоса тонут в общем шуме и гаме, наполняющем воздух.
   И только резкие, пронзительные голоса торговок, сидящих у своих ларьков и корзин с разной зеленью, со снедью, с лакомствами или снующих между толпой, только эти звонкие выклики выделяются порою из общего гула и рокота, висящего над торгом.
   В рыбном конце, под навесами, стоя у бочек и полубочонков, наполненных товаром, степенные, пожилые продавцы поглядывают на своих молодцов, которые горланят на всю площадь:
   - Ры-ыба ха-арошая!.. Донской малосол!.. Снеточки белозерские!..
   - Ко-ожи!.. Ко-ожи коневые... Ко-ому ко-ожи! - звучит из другого угла.
   - Во-от клюква!.. Во-от крупна!.. По яго-оду-у по клюкву! - надрывается хор женских голосов.
   А дальше выкликают деготь, мед, ободья и посуду, рукавицы и пояса, словом, все, что можно продать и купить... А между шатрами, при въездах и выездах с торга, на ближней паперти соседнего старинного, деревянного храма - всюду сидят нищие, калеки, слепцы с поводырями. Иные просто тянут "Лазаря" либо стих о том, "как Христос во ад сходил"; другие свои гнусавые, тягучие напевы сопровождают звуками старых, скрипучих, разбитых бандур или тягучим гудением кобзы...
   Юродивые, босые, полуобнаженные, а то и совсем нагие, позвякивая веригами, мелькают тут и там, заходят порою в ряды лавок, принимают там подаяние и, поев или раздав принятое другим нищим, снова прорезают толпу, которая почтительно расступается, давая дорогу "людям Божиим", стараясь уловить доброе или дурное прорицание среди того постоянного, невнятного бормотанья, с каким обычно ходят блаженные в людской толпе.
   Белое духовенство, попы вместе с мирянами явились на торг запасти что можно, посходнее да подешевле. Черные рясы иноков и монахинь тоже не редко видны в разноцветной толпе московского люда, пришедшего на торг. Ближние монастыри, да и дальние тоже, - зная, что будет много народа на торгу, высылают туда своих сборщиков за подаянием. Особенно теперь дорог каждый грош, когда, в пору лихолетья, оскудели даже монастырские казнохранилища... Да не мало монастырей и совсем упразднилось. Враги пришли, ограбили обитель, братия разбежалась... И только пустующие, выгорелые кельи, оскверненные храмы - остались вместо богатых, людных общежитий монашеских...
   Особенное оживление, конечно, наблюдается около усадьбы, стоящей поближе к самым воротам, где елка, торчащая над уличным коньком избы, говорит внятно, что здесь именно находится кружало, царев кабак, без которого обычно и торг не в торг!..
   Подобно тому как вся Москва и пригороды выслали на торг своих представителей, также и в кабаке и перед ним сошлись мужики, словно выборные ото всего люду, наполняющего площадь торга и ближние переулочки.
   Тут и крестьяне, и возчики, и торговые люди, и служилый народ, стрельцы, казаки, холопы боярские и почище люд, не исключая и духовных, особенно из "ченцов", или иноков и послушников монастырских...
   Иные, выпив свою чарку, снова отправляются на торг, другие - часами сидят в шинке или подле него, распивая взятую посудину... И чем выше поднимается солнце, чем больше прибывает народу на рынок, - тем шумнее и гуще толпа в кружале и вокруг него.
   А небольшая кучка донских казаков, молодых и старых, еще до свету попав сюда, расположилась словно табором. Кони стояли привязанные у частокола, и поочередно один из компании наведывался к ним. Сами же донцы, раскинув свои бурки и потники под развесистой рябиной, сперва выпили все, что было у них в баклагах, потом снесли пустой бочонок, или "барылок", как его называли, в кабак, наполнили там, осушили, закусывая сухой таранью и хлебом, привезенным с собою. И еще не раз наполнялся и осушен был барылок. Часть из собутыльников уже насосалась до отказа, и, громко похрапывая, спали тут же, среди шума и гомона, опьянелые лыцари. Остальные продолжали кутеж. Подозвав несколько веселых торговок, любящих вино, а то и просто гуляющих бабенок, которых не мало на каждом торгу, казаки затеяли лихую пляску, подпевая себе при этом. А один, постарше, бросив пару монеток слепцу-бандуристу, привел его к рябине и крикнул:
   - Буде тобе кота хоронить! Жарь плясовую!..
   И непривычными к "светским" напевам пальцами заиграл бандурист плясовой мотив. А казаки, отплясывая своего гопака под эти чужие напевы, во всю глотку, вразрез бандуре, выводили по-своему:
  
   Гей, дуб-дуба! Дуба-дуба,
   Дивчина моя люба!
   Набрехала на мене,
   Шо я лазыв до тебе!..
   И с этими залихватскими звуками выбивали тяжелые чеботы частую дробь гопака по измятой, истоптанной траве на лужайке под рябиной.
   Густая толпа зевак сошлась и глядела на пляску казацкую, на бесшабашное пьяное веселье, переходящее порою всякие пределы благопристойности.
   На одном из самых бойких углов торга, поближе к воротам, раскинулись шатры и навесы стрельцов-городовых московских, которые не пренебрегали и торговой наживой, пользуясь при этом разными льготами и поблажками со стороны правительства; оно не могло слишком щедро оплачивать солдатскую службу и потому давало иные способы подрабатывать, сколько кому не хватало на жизнь.
   Стрельцы имели и свои постоянные места в городских торговых рядах, и выезжали на временные рынки, на торга и подторжья, даже на ближайшие ярмарки, имели своих подручных и приказчиков, частью из родни, частью - наемных.
   Торговый люд, купцы и даже гости наезжие московские косились на торгашей-стрельцов, соперничество которых в торговле отнимало лишние барыши. Но напрасны были челобитные и устные прошения. Стрельцы продолжали вести торг и многие сильно богатели. Не брезговали торговым делом не только рядовые стрельцы, - записывались в это дело десятники и головы стрелецкие. Тысяцкие и воеводы лично не занимались торговлей, но им сами торгаши-стрельцы несли дары от усердия своего. А то и брали у начальства деньги, пускали их в оборот и несли крупные барыши этим "потаенным" половинщикам, стоящим по виду далеко от мелких торговых дел.
   Здесь, на Пресненском торгу, несколько стрелецких навесов вели торг исключительно боевыми припасами, свинцом, порохом, или "зельем", как он назывался тогда. Старое или новое оружие лежало тут же на земле, у ларей, или висело на столбах навесов.
   У одного из них сидел немолодой, степенный стрелецкий голова Ефим Озеров. Поглядывая на толпу, которая почти сплошною массою двигалась мимо ларя, он поглаживал свою седеющую бороду клином и порою обращался к долговязому парню лет восемнадцати, племяннику своему, служившему у дяди подручным.
   - Не зевай, Афонька, не зевай!.. Гляди, толчея какая!.. Подбери-ка лебарду немецку, которая на углу приставлена. Сронит кто ее грехом, поранит людей. А мне в ответе быть за тебя, ротозея!.. Фефела!.. Да покупателей усердней зазывай!.. Вон к куму-то, к Ивану, третий уже подошел. А мы с тобой и без почину еще!.. Сыч ты деревенский!.. И за что я кормлю-пою этакую орясину!.. Идол хинский!..
   Подбодренный ворчаньем дяди-хозяина, Афонька еще пуще и звончее стал зазывать народ, выхваляя товар, привезенный Озеровым.
   - Пищали заморские!.. Зелье само лучшее... Лебарды, тесаки отточенные!.. Пистоли английские!.. Свинцу - свинчатки кому... Пульки готовые, рубленые!..
   Как раз в это время, отделясь от компании, бражничающей под рябиной, появился в этом углу торга приземистый, широкоплечий, сухощавый, но могучий на вид казак и направился к ларьку Озерова, самому крайнему в оружейном ряду.
   Не обращая внимания на поклоны и причитанья Афоньки, который весь просиял при виде покупателя, казак подошел к прилавку и обратился к Озерову:
   - Почем нынче весишь зелье?
   - Алтын с деньгою у меня. Другие - две берут... А мне бы поскорей расторговаться... Так я деньгу за то и уступаю...
   - Та брешешь, гляди!.. Ну, все одно... Сыпь полну! Сколько влезет!..
   Казак протянул Озерову большую роговую пороховницу, совершенно пустую. И из-за широкого пояса достал небольшой, толстого полотна мешок и кинул его тоже на прилавок.
   - От и сюды, в запас... Насыпь и свешай!..
   Ловко и быстро, хотя без внешней суетливости, Озеров взвесил пустую пороховницу, наполнил порохом, снова прикинул на безмене, отметил на прилавке мелком крючковатые знаки-цифры, проделал то же с пустым мешком, насыпал туго порохом, завязал, взвесивши, и положил перед покупателем. Быстро подсчитав сделанную мелом запись, он заявил:
   - Шесть алтын четыре деньги за все про все. Еще чего не надо ль, почтенный друг, лыцарь служивый!..
   - Як не надо? Надо!.. Свинец будет...
   - По три алтына две деньги. Печатная свинчатка, мерная, большая! Гляди, таких нигде и не найдешь, окромя как у меня!.. Да и свинец - отборный, что золото! Заговоренный. Не целя попадешь, в кого наметил!.. Одну дать, любо две свинчатки?..
   - Ты заговоры знаешь, брате?.. Четыре отсчитай, а то и пять!.. Та потяжельше, слухай, выбирай!.. Не скоро попадем опять на торг. Позапастися надо. В кошу у нас и то припасу мало... Надолго не стает...
   Пока стрелец выбирал и взвешивал "свинчатки", от которых резались или просто откусывались куски для пуль, покупатель полез в глубокий карман своих широчайших шаровар и, достав оттуда кожаный засаленный большой кисет с тютюном, стал встряхивать его и рыться внутри, отыскивая монету для уплаты.
   Озеров насторожился. Его тонкий, настроенный слух торгаша различил звон золота в темном, засаленном мешочке, до половины наполненном табаком.
   Кинув исподлобья жадный взгляд на кисет, Озеров дружелюбно заговорил:
   - Лобанчики звенят... Ну их, брат, ты мне и не давай!.. Хе-хе!.. Не хватит сдачи, не то што у меня, а целый торг хоша обери!.. Не те года у нас!.. Полтина! - взяв поданную монету, продолжал он. - Энто ладно. Полтину разобью, в карманах понашарю. А ты богатенькой! - с поклоном подавая сдачу, еще любезнее начал Озеров. - Не из царской ли дружины из былой, что с тютюном - лобанчики мешаешь?.. Аль при верховных при боярах... Али... Ась?..
   - Як то знаты, чого не знаешь!.. Може, шо я и царский... Та лих, царя якого! Отгадай, коли такой цикавый... Не один стал царь теперь у нас в земле. Як думаешь, стрелец-приятель?.. Як гадаешь?
   - А што мне и гадать... Мое дело - продать. Кому ты присягал - тот твой и царь. А я ни поп либо пономарь, штобы пытать у лыцаря: "Ты како веруешь?.."
   - У-у!.. Башка ты, хоть и москвич! Не Головин ли...
   - От Красных мы озер... Так - Озеровы нас так и прозвали. А... слышь-ко, сват... Есть у меня товарец про твою честь... отменный, нерядовый!.. Гляжу я, погляжу: ты сам-от - лыцарь ба-альшой руки!.. Хоша и не в уборе... Да, ведомое дело: теперя и дворяне, князья-бояре, сами попростей одемшись, на выход выйти норовят... штоб грех какой в пути не приключился... Грабителей тьма развелась! Свои - своих, чужих - чужие душат!.. Да обирают среди бела дня... Особливо коли в мошне погуще у неоглядного господчика... у зеваки!.. Не про тебя я. Вижу, маху сам не дашь, коли бы што приключилось... Ась?..
   Озеров громко рассмеялся, хлопнув по плечу казака.
   - Ну, ладно. Зубы у меня не болят. Не заговаривай... Товар какой особый есть?.. Скажи аль покажи... Я погляжу.
   - Пищаль, мой братец! - озираясь, понижая голос, таинственно заговорил стрелец. - Да, не простая... из царских кладовых, из оружейных!.. Уж как она ко мне попала, - мне знать про то да Богу!.. А тебе ею владеть... Стань так... спиною туды, штобы люду прохожему не было приметно... Я покажу...
   Из-под прилавка он достал пищаль, завернутую в рядно. Быстро развернув его, он показал казаку, не давая в руки, чудесную восточную пищаль с раструбом на конце. Ствол витого железа, ложе и длинный, узкий приклад, украшенные богатой инкрустацией, подтверждали слова стрельца, что пищаль не простая, "царская".
   - Ась, какова?.. - блеснув на солнце дулом и перламутром насечек, золотыми разводами на прикладе, спросил Озеров и быстро опустил пищаль в уровень стойки, чтобы не привлечь к ней внимания проходящих.
   Огнем сверкнули глаза казака при виде редкой, дорогой пищали, которую он оценил мгновенно. Но лицо у него осталось спокойно, ничто не дрогнуло в нем, только губы сжались еще плотнее под черными, нависшими усами.
   - С виду не так штобы воно... - процедил он лениво, словно нехотя. - Не дуже... Кхм... Неказиста!.. Видали мы и лучче!..
   - Ой ли!.. Слышь, дед у меня, так ён тоже видал, как боярин лапочки гусины едал... Говорит, сладки! Хоша самому едать не доводилось... Ты дело толкуй: берешь ай нет?..
   - Коли больно много не запросишь, по-московски, по-вашему... яка цена?..
   - Три дашь?.. - осторожно заглядывая в глаза казаку, проговорил Озеров.
   - Три... Та чого: "три"?.. Три гривенника!.. Четвертака... або - полтинника... Та ну, сатано, сказывай!..
   - Ру-бле-ви-ка!.. - медленно отчеканил стрелец.
   Казак только протяжно свистнул вместо всякого ответа и протянул руку за своей покупкой.
   - Свистни во дупло, будешь есаулом! - не сдержав досады, проворчал Озеров.
   - Есаулом!.. Эге! Я ж и так вже им давно...
   - Вот то-то! - снова искательно заговорил стрелец, видя, что казак совсем собирается уходить. - Сам я вижу: не простой казачина!.. Товар кажу, какой бы и полковнику иному был под стать да впору. А ты - свистать почал... штоб барыши мои развеять, што ли! Не годится так, пан есаул!..
   - Эге! Я и позабыл приметы ваши купецкие да бабьи забобоны московские... Ну вот. Все одно, пропадать деньгам! Полтинника три дам за мушкету.
   - Себе дороже! - принимая суровый вид и укутывая снова в рядно пищаль, ответил Озеров.
   - Ховай, бис твоему батькови! Не треба! По твоему запросу я не купец!..
   И есаул, пристегнув пороховницу на место, взяв под мышку свинец и мешочек с порохом, кинул небрежно стрельцу:
   - Здоров будь, брате!..
   Повернулся и спокойно тронулся прочь от ларя.
   - Стой, стой! - встрепенувшись, крикнул Озеров, чуть не хватая казака за его жупан. - Стой, пане гетман!.. Куда бежишь!.. Запрос - в карман не лезет. Ай не слыхал?.. Накинь, а я - спущу... Столкуемся авось... Прибавь маненько!..
   - "Накинь... прибавь"! Накинуть можно... Та було б за що!.. В пищали браку чи не мае?.. Ось подивлюсь: як из нее палят?..
   Мозолистая, заскорузлая, сильная лапа есаула потянулась к пищали. Он осторожно, как святое причастие, взял ее и начал снова разворачивать рядно.
   - Гляди, бери! Кота в мешке не продаю, не бойся. Товар мой хоша и "темные", а, гляди: на солнышке горит што звездочка в ночи!.. Каки насечки, затычинки, нарезинки по ложе, на прикладе скрозь... А дуло, дуло-то! Турецкое! И сталь - витая, не тянутая, не простая, как у иных пищалей... Поди, што самово султана турского была... Да вот ко мне попала... А от меня - к тебе... так вот и просится. А весу - словно нету в ей... Как перушко!.. Клад, не пищаль! Берешь?..
   - Берешь, дак гроши даешь! А тамо до дому снесешь рушницю та стрелить схочешь, - а самого, дивысь, побье!.. А то, може, и с браком. Заместо кочерги и приведется бабам отдаты!..
   - Сдавалось, ты - казак... ан вижу: хуже бабы!.. Пищаль в его руках, и ён не чует: добра аль нет?.. Да будь я не в Москве... што - показать ее, голубушку, не можно... так - сам носил бы... спать с собою клал бы, как жену... как бабу!.. Вот каков снаряд тебе дается в руки! А ты ошшо... Ну, долго не люблю калякать. Гляди, вот зелье! Вишь, щепоть какая!.. На три пищали наших, мейских бы хватило, для тутошних! Вот пыж. Бери, стучи курком. Слышь, полегоньку! Дай искру, пусть бабахнет кверху... Лих, от отдачи рыло береги. Сильна отдача, знаешь...
   - Ты - мне!.. Слыхал: не учи ученого, съешь... овса моченого!..
   Ставши тверже на своих, слегка изогнутых, сильных ногах, есаул навел дуло на белую тучку, плывущую по осеннему, ясному небу и спустил фигурный курок пищали, изображающий голову дракона.
   Грохнул выстрел. Всполошились стаи голубей, сидящие на городской стене, на крыше и в амбразурах башни приворотной или шныряющие между лошадей, где так много рассыпано зерна и всякого корма.
   Тучами взлетели и воробьи, которых тоже всегда много на торгах.
   А люди, так же как птицы, испуганно метнулись во все стороны, охваченные диким, безотчетным ужасом. Женские вопли, плач детей сливались с криками, разносящимися по всему торгу:
   - Налет литовский!.. Враги набежали!.. Литовцы!.. Ляхи!.. Казаки!.. Тушинцы!.. Хватай! Вяжи!.. Коли!.. Руби!.. Бейте, братцы!.. Грабят!.. Наших бьют!.. Выручай!..
   Торговки стали поспешно убирать свои товары, мужики у возов ухватили вилы, топоры и сгрудились перед своим обозом. Стрельцы-торгаши, схватив свое оружие, кинулись на выстрел. За ними поспели и стражники, объездчики и пешие, охраняющие торг. Казаки, перекликаясь зычными голосами, стали со всех концов рынка сбегаться также туда, где раскатился выстрел. На пути они выхватывали из-за пояса пистоли и бежали с оружием наготове. Гуляки-донцы тоже из-под рябины бросились к месту предполагаемой свалки.
   Сверкали бердыши в руках, у многих наведены были ружья, и только никто не мог разобрать: где произошло нападение, кто враг, с кем нужно вступить в бой?..
   Издали увидя есаула, окруженного густою толпою москвичей, угрожающих оружием, казаки-донцы ринулись прямо туда, с громким криком:
   - Туча! Есаул наш, Туча тамо!.. Наших бьют!.. Хлопцы, не выдавай!..
   Прорвавшись сквозь стену россиян, донцы стали перед есаулом, выхватя свои кривые сабли, нацелясь пистолями, держа наготове и кинжалы в зубах, очевидно готовые дорого продать свою жизнь.
   - Кыш, мужичье! - гаркнул седой, здоровый донец, взмахивая своим тяжелым чеканом, а другой рукою наводя на толпу длинноствольную пистоль. - Очищай дорогу донцам-молодцам! Не то грешневики ваши, да треухи, да малахаи и кныши так пробуровим... и с черепками, с горшками с пустыми, шо на плечах у вас заместо головы!.. Слышь!.. Палить будем!..
   Еще мгновение, случайный первый выстрел - и завязалась бы жестокая, кровавая свалка; но Озеров и Туча, понимая всю величину опасности, успели кинуться между казаками и москвичами, которые стеной так и валили, надвигаясь друг на друга...
   Оба вместе, надрываясь, кричали, каждый - своим.
   - Аль очумели! Спятили, православные!.. Никакова налету и слыхом не слыхать!.. Видите! Нихто не обижен... Пищаль, слышь, покупал казак, так пробовать задумал! - убеждал своих Озеров.
   - Тю! Дурни донские!.. Как распетушились!.. Наших не замают. Глянь, заступники яки, на пустой след... Тьфу, пьяные рожи! Плясать идите, як плясали!.. - орал на казаков рассерженный Туча.
   - Торг здесь идет, торг! Уразумели ай нет, люди добрые! - уговаривал самых бестолковых стрелец. - Никакой обиды нет и не было никому!.. Торг, одно слово, торг!..
   - Штоб тя леший подрал!.. Вон оно што!.. Пищаль, слышь, покупал донец, так пробовал... А, дьявол вас дери!..
   - Часы такие смутные... И в дому-то на полатях спишь, так черти снятся... А они, дуболомы энтакие, на торгу стали пищаль пытать!
   - Палят... народ хрещеный зря пужают!.. Донцы треклятые, неуемные!.. Попужать бы их ослопами да рогатиной!..
   С бранью, с ворчаньем стали расходиться по своим местам и торговцы, и стражники. Торг снова загудел, загомонил, как раньше, своими тысячеголосыми переливами.
   А Туча спокойно, словно бы ничего не произошло, отошел от толпы товарищей, которые его расспрашивали, что тут произошло, и сунул что-то в руку Озерову, стоящему перед своим ларем.
   - Твое, бач, счастье! На, бери! Давай рушницю.
   - Што!.. Два рублевика! - протянул Озеров, поглядев, что ему сунул донец. - Не! Пляши на Калугу! Ступай, приятель, отколь пришел!..
   Поглядел Туча, не говоря ни слова, забрал свои деньги и пошел к своим.
   - Казак кряжистый! - почесывая затылок, проворчал стрелец и позвал покупателя снова.
   - Гей, слышь! Набавляй полтину и бери! Уж больно ты мне по сердцу пришелся!..
   Туча, словно не слыша зазываний, шел развалистой походкой все дальше и затянул своим сильным, густым голосом:
  
   Ихав казак с Дону,
   С Дону - тай до дому!.. Гей...
   - Эх, пень проклятый!.. Слышь! Друг сердечный, усатый таракан запечный!.. Вернися! Иди, бери за свое! Шут с тобой! Где нашего не пропадало! Сыпь рублевики!.. Почину ради уступаю. Почин - велико дело!.. Гей!..
   Отмахнувшись от Афоньки, который по знаку дяди кинулся за Тучей и почти силой тащил его к ларьку, - есаул спокойно вернулся, положил на прилавок два рублевика, которые так и лежали у него в ладони, наготове, взял пищаль, обернул ее рядном и наставительно заметил стрельцу:
   - Просил бы без лишку да по чину, то не сидел бы без почину. А у меня рука - легкая. И шведы, и литовцы, и поляки мою руку знают. По два раза - ни разу не бью. Как раза дал, так и наповал! Мне пищаль продал, так теперь, гляди, и жену с дочкой до вечера цыганам продашь за хорошую цену!..
   Донцы и молодежь, которая еще толпилась у ларька, расхохотались.
   - Типун тебе на язык да десять под язык! - отплевываясь, ворчал Озеров.
   - Ох, брат, да ты глядишь ли, кому товарец продал! - обратился к Озерову средних лет человек, одетый просто, но хорошо, в синем кафтане тонкого сукна, перехваченном черкесским кушаком, к которому подвешен был большой кинжал в серебряных ножнах, а с другой стороны - торчала рукоять немецкой широкоствольной пистоли. Это оружие и богато расшитый ворот белой рубахи тонкого полотна, выглядывающий из-под распахнутого кафтана, показывали, что это не торговый или посадский человек, не слуга боярский, как можно бы судить по темному короткому наряду и простой шапке, с узкой барашковой опушкой и красным, суконным верхом.
   Это был небогатый служилый дворянин, Петр Горчаков, который с тезкою своим, князем Петром Кропоткиным, с Никитой Пушкиным да с Василием Кондыревым, такими же мелкопоместными дворянами, пришел на торг, кинулся на выстрел и потом задержался у озеровского ларя, привлеченный сценой купли-продажи диковинной пищали.
   Озеров, услыхав замечание Горчакова, не торопясь оглянулся, окинул говорящего внимательным взглядом и, решив, что надо ответить незваному собеседнику, почесал в затылке и лениво проговорил:
   - Я, слышь, не дьяк да не подьячий розыскной. Не сам болярин из приказу из Сыскнова, Разбойного, штобы пытать у каждого: "Ты хто? Да ты откуда?.." За энто мне полушки не дадут поломанной на всем торгу! А тута, гляди-ко, на ладони два свеженьких рублевика, как стеклышко!.. А ты уж спросы чини, допросы да разбирай, коль уродился такой мудреный дядя!.. Вот те и весь мой сказ!
   - Добро! Выходит: "Денежки на кон, а там хошь и сам на кол!" Все буде ладно! Хоть виру, цену крови - принимаешь рублевиками... Торгаш прямой как есть, хошь и стрелец ты московский! - укоризненно проговорил Горчаков.
   - Хо-хо-хо! - вдруг лукаво, весело рассмеялся Озеров, задетый укором и решивший оправдаться и перед этим надоедливым "полупанком", как в уме назвал стрелец Горчакова, и перед своими товарищами, которые, оставя лари на попечение подручных, подошли к навесу Озерова послушать, о чем речь пойдет?
   - Ха-ха-ха! - сильнее раскатился стрелец, видя общее изумление, вызванное его нежданным весельем. - Ужли за дурака меня почел ты, господин хороший! Ну, пусть он вор, из шайки воровской царька калуцкого, омманного!.. Ты, друг, не обижайся, слышь! - мимоходом кинул торгаш Туче. - К примеру говорится, сват... не то чтобы тебе в обиду!.. Пусть - вор он, так я толкую. Да на нем, гляди, и без моей пищали - оружия палата!.. Снаряду боевого столько, что на пятерых на наших хватит! И сабля, и ножов, слышь, два, да две пистоли, да фузея... да вон чекан тяжелый!.. На лавку прямо хватит на целую. День можно торговать!.. А очами он загребущ да жаден. Не из поповской ли из долгогривой породы! А скажи, есаул, не потаи!.. Вот у меня - ошшо одну пищаль купил он. Ладно! Пущай теперь попробует, приходит с нею на злое дело, на разбой али грабеж казацкий, как в обычае то у них... Так у меня, - помимо "государского" большого самопала, - ошшо в дому четыре-пять пищалей про сыновей... племянных не считая да челядинцев. И тем припасено снаряду про всяк случай!.. Пусть сунется! Тарарахнем на ответ, мое поштенье! Костей, поди, не соберет мой лыцарь!.. А ты коришь: пищаль зачем я продал!.. Хо-хо-хо!..
   Озеров снова раскатился довольным смехом.
   Из толпы торговцев, приезжих на Москве, которые особой кучкой стояли поодаль, выдвинулся среднего роста, худощавый, но сильный и гибкий станом торговец, лет тридцати, Савва Грудцын. Каждое движение его, порывистое и широкое, выдавало затаенную нервность и удаль натуры.
   - Тарарахнете?.. - пощипывая реденькую с

Другие авторы
  • Гуд Томас
  • Вилинский Дмитрий Александрович
  • Щеглов Александр Алексеевич
  • Дьяконов Михаил Александрович
  • Засодимский Павел Владимирович
  • Франковский Адриан Антонович
  • Мицкевич Адам
  • Скотт Майкл
  • Шрейтерфельд Николай Николаевич
  • Сниткин Алексей Павлович
  • Другие произведения
  • Стасов Владимир Васильевич - О значении Брюллова и Иванова в русском искусстве
  • Венгерова Зинаида Афанасьевна - Венгерова З. А.: биографическая справка
  • Домашнев Сергей Герасимович - Из статьи "О стихотворстве"
  • Гауптман Герхарт - Из драматической сказки "Потонувший колокол"
  • О.Генри - Тысяча долларов
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Сказка о том, кто ходил страху учиться
  • Венский (Пяткин) Е. О. - Его молитва
  • Гончаров Иван Александрович - Л. И. Фрегат Паллада. Очерки путешествия Ивана Гончарова, в двух томах. Издание А. И. Глазунова
  • Мультатули - В игорном зале
  • Аксаков Николай Петрович - Психология Эдгара Поэ
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
    Просмотров: 260 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа