Главная » Книги

Наживин Иван Федорович - Глаголют стяги, Страница 4

Наживин Иван Федорович - Глаголют стяги


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

концу недолгое, но ослепительно радостное царствование Ярилы и незаметно подкралось Купалье, макушка лета, когда солнце на зиму поворачивает, а селяки должны все силы напрягать, чтобы справиться с трудами неотложными. "Плясала бы баба, плясала, да макушка лета настала, - говорили посели, почёсываясь перед великими трудами в огневых полях. - Всем лето пригоже, да макушка тяжела!.."
   И вот подошёл и вещий день Купалья.
   Чуть выгнали по росе скотину на пасево, как по посёлку зазвенели девичьи голоса:
   - Девки, девки, Купалу обряжать!..
   И тотчас же на задворках, под овином, закипела горячая работа: загорелые, проворные руки мастерили большую куклу Купалы, другие тащили новое липовое корыто, третьи цветы да ветки зелёные собирали... А в лесной глуши своей старый Боровик, весь охваченный восторгом духовным, творил про себя древлюю молитву богу весны, богу любви. И Богодан, сжав на худенькой груди ручки, истово повторял святые слова богу любви. Но в душе его было что-то большее этих слов, чего высказать он не мог бы никак и что его томило всегда до муки великой...
   И весь этот день по всей великой земле славянской, от самых берегов Дуная до Днепра, до Волги-Итиля, до Ильмень-озера, по всем головам, по всем сердцам бродило что-то солнечно-пьяное. Кровь играла не только у молодых, но и у стариков, свою молодость вспоминавших...
   И наконец отгорел закат за Десной огненной и тихими стопами, по мхам зелёным, неслышно подошла ночь, вся силами тайными исполненная. Все вокруг исполнилось чуда. Цветы и травы загорались и обещали самое невозможное. Деревья в тихой беседе неслышно переходили с одного места на другое... И в стороне от посёлка, на лугу, над Десной собралась с горящими сердцами молодёжь. Были и из дальних посёлков, как и здешние молодцы уходили на другие игрища - туда, куда звало сердце... Двое принесли две плахи сухих, и все, переговариваясь низкими от волнения голосами, собирали по опушке старого бора сушняк для купальских пожаров. Добывать огонь от огнива в этот вечер не полагалось - только трением дерева о дерево можно было получить его для священных костров. И парни на сменках усердно трудились над сухими плахами, и все, замирая душой, с нетерпением ждало. И вдруг в сиреневых сумерках все вздрогнуло: пыхнул между плахами зарницей голубой первый огонёк и спрятался. Приятно гарью запахло. Молодёжь удвоила усилия. Слышалось тяжёлое дыхание. И огонёк пыхнул ещё и раз, и два, и три и вдруг расцвёл на смольё золотым цветком...
   Ещё несколько мгновений радостной суеты в тёплом душистом сумраке - и вот по тёмному лугу вдруг загорелись золотые костры-пожары. И из душистого сумрака выступил на опушке леса, весь розовый, Перун, бог высокий, которого поставил тут старый Бобёр, отец Ляпы, первый богатей на весь посёлок... И так же ярко, и так же жарко вспыхнули в молодых сердцах огни любви желанной. Сияли глаза, улыбались уста, и все тело нетерпеливо рвалось точно в полёт какой...
   - Горелки, горелки!..
   И среди огневых дворцов по поляне росистой весело выстроились одна за другой пары цветные. Девушки были в рубашках широких, вышитых, в бусах зелёных, а на головах были венки из последних цветов. Впереди всех стал по жребию молодой парень, которому предстояло "гореть".
  
   Гори, гори ясно,
   Чтобы не погасло, -
  
   возбуждённо зазвенели голоса над закутавшейся в нежный туман рекой.
  
   Взглянь на небо -
   Птичка летит!..
  
   И первая пара, один справа, а другой слева, понеслась вперёд, в пропитанную золотом пожаров тёплую летнюю тьму. Горевший Ляпа, развертистый, но некрасивый молодец, много уже раз ходивший со своими ладьями в Киев, оглянулся и, увидев хорошенькую Запаву с её русалочьими глазами, несущуюся навстречу своей паре, с криком бросился за ней, чтобы взять её в полон, разбить пару, не дать ей соединиться. И стоявшие пары кричали и хохотали от сжигавшего их нетерпения, и, когда Запава после всяких уловок и угонок, обманув Ляпу, соединилась наконец со своей парой, все бурно приветствовали победителей, а Ляпа, недовольный, но старающийся недовольство своё скрыть, снова стал впереди - "гореть".
  
   Гори, гори ясно,
   Чтобы не погасло...
  
   И снова цветным вихрем среди огней и бурных криков и спорого топота босых ног завихрилась жаркая летняя игра. На этот раз Ляпе удалось разбить пару - бежал Ядрей с маленькой, вертлявой колдуньей Званкой - и на его место стал, как полагалось, Ядрей. Бежать же должна были Дубравка с приятелем его, Хмелем. И среди восторженного визга всех и криков и плескания в ладоши Дубравка понеслась в золотой сумрак. Ядрей бросился за ней, но напрасно: она крутилась среди огней, то исчезая, то вновь появляясь, как бешеная, и не давалась никак. Но не давалась она и Хмелю. Каждый жест её, каждый порыв вызывал бурю восторгов. Её пара, Хмель, обежав пожары, с восторженным криком бросился было к ней, но красавица точно без всякого усилия перелетела через огонь и попала в сильные руки Ядрея. Все вокруг восторженно заревело: во-первых, потому что вышло это у неё так красиво, а во-вторых, потому что было это дерзким нарушением всех правил дедовской игры. Она должна была искать соединения со своей парой, а не с Ядреем. Но она, гордо закинув головку, дерзко улыбалась золотой от огней улыбкой и не отпускала руки завоёванного Ядрея. И они стали в хвост и прижались, горячие, один к другому, и Ядрей в разгоревшееся ушко красавицы нашёптывал волшвеные слова, она с первой же встречи, тогда, у обмёрзшего колодца, зажгла его... Но мучилась тайно Запава-русалка, тоже крепко Ядрея полюбившая, и хмуро смотрел на счастливую пару Ляпа, давно уже вздыхавший по Дубравке...
   Огнём горели распалённые молодые тела. И один за другим валились они в душистую росную траву: ох, моченьки моей больше нету!.. Но это только так было, девичьи причуды одни, так как не прошло и нескольких минут, как среди разгоревшихся огней зазвенел колдовской голос Дубравки:
  
  
   За реченькой яр хмель...
  
   И сразу стройно подхватил хор:
  
   Яр, яр хмель...
  
   И зазвенел серебром высокий голос красавицы:
  
   Перевейся, наш яр хмель...
  
   И ещё стройнее отозвался хор молодых голосов:
  
   Яр, яр хмель...
  
   И пошла на зелёном душистом лугу нарядная перекличка.
  
   На нашу сторонку... -
  
   выводила Дубравка. И сейчас же отзывался хор:
  
   Яр, яр хмель...
  
   И стройно нарастала, отзываясь в звонкой лесной чаще, старая песня:
  
   На нашей сторонке
   Удача большая:
   Тычья золотые,
   Ветья шёлковые...
   Нащиплю я хмелю,
   Хмелю ярого,
   Позову я гостя,
   Гостя дорогого,
   Батюшку родного...
   Мой батюшка пьёт-ест,
   Домой ехать хочет.
   А я, молоденька, горе горевати.
   Но я не умею горе горевати,
   Только я умею скакати, плясати.
  
   И стройно, тепло, нарядно отзывался хор:
  
   Яр, яр хмель...
  
   И, точно спрыснутые живой водой, все повскакали с примятой шёлковой травы, заплескали в ладоши, и, ядовито играя в сердцах, зазвенел-зачастил серебристый голосок Дубравки:
  
   Ах вы, сени мои, сени...
  
   И разом сорвалась горячая лавина:
  
   Сени новые мои!..
  
   Подбоченившись, Дубравка выскочила вперёд, на чистое место, и, задорным жестом отбросив назад чёрные косы, вся так и затрепетала, выжидая. И бросился к ней пьяный ею Ядрей.
  
   Сени новые, кленовые... -
  
   ещё жарче завихрились голоса, и пёстрым вихрем заметалась в пляске ярой красавица Дубравка. Ядрей, умоляя её глазами, улыбкой, всем телом, все забыв, метался за ней, совсем пьяный, но ни одним движением не нарушая строя плясовой песни:
  
   Вы решетчаты мои...
  
   И вылетела разбитная Званка, а за ней вздыхатель её, Хмель. И завихрились и эти...
  
   Уж, как знать, мне ли, младой,
   По вас, сеничкам, не хаживати,
   Уж как мне мила дружка
   По вас, сеничкам, не важивати...
  
   Радостно вздрагивали чащи лесные от огневых песен, но торжественно-жутко было всё же по тёмной, тёплой, душистой земле. Все точно насторожилось в ожидании вещего часа полунощного. И дед Боровик, творя заклинания древлие, бродил с тихим Богоданом по горам и долам, все замечая, и трепетно ждали оба огневого цветения волшвеных трав. Другие боялись ночной нежити в эту ночь, но Боровик бродил повсюду без всякого страхования, а наоборот, был он глубоко умилен великими таинствами этой ночи, и горело его старое сердце, как свеча воску ярого, как вон та звезда золотая над пустыней лесной. И деревья тихо переходили с места на место, и шептали речи вещие, и блаженно дремал в овраге, у студенца звонкого, леший, хозяин лесной, а на тихой заворожённой реке играли мавки-русалки жемчугом лунным, который разбросала повсюду светлая Мокошь, над тёмными лесами поднявшаяся.
  
   Заплетися, плетень, заплетися,
  
   нарядно звенело среди огней, -
  
   Ты завейся, труба золотая,
   Завернися, камка крущатая...
  
   И колдовала ночь среди огней, и звёздные хороводы плыли над тёмной землёй, и Сошка Золотая[5], боком поднявшись над лесами, говорила, что полночь близко...
  
   [5] - Орион.
  
  
   Расплетчся, плетень, расплетися...
  
   И жались молодые тела одно к другому неодолимо. Сладки были песни, любы были пляски, и весь шум этот, и хохот, и шутки, но ещё слаще, всего слаще было на милой груди... И кружились головы в истоме блаженной, и горели сердца огнями хмельными, и вся жизнь казалась одним пожаром святым, чашей золотой, из которой волшвеной напиток бьёт через край...
  
   Заинька, беленькой... -
  
   завела неутомимая Дубравка только для того, чтобы разорвать томительные, колдовские цепи, которые связали её неспокойную, огневую душу с душой её Ядрея, чтобы отдохнуть от плена их... И закружился хоровод многоцветный среди огней купальских:
  
   Хожу я по хороводу,
   Гляжу я, смотрю я по всему народу...
  
   И как жарко, как радостно зазвенели молодые голоса, когда дошла песня до конца:
  
   Нашёл я, нашёл я
   Себе ладу милую!..
  
   И причудница, вдруг оборвав песню, схватила горячей рукой Ядрея за руку:
   - Ну?!
   Он сразу понял её. Оба, держась за руки, понеслись к ближайшему пожару и широким прыжком махнули через золотой чертог огня. На мгновение их охватило полымем, дыхание пересеклось, глаза ослепли, но быстрые, крепкие ноги уже несли их росистым лугом дальше, к следующему костру... И они перелетели через него и опять понеслись дальше... А за ними уже спели другие пары. Это было одновременно и признание тайного перед всеми, и в то же время очищение огнём, святым сварожичем, для жизни новой...
   Среди пожаров шёл хохот неудержный, и вскрики, и визги, но Ядрей с Дубравкой, обнявшись, уходили берегом заворожённой, полной жемчуга лунного Десны в страну неведомую, и близкую, и от всего страшно далёкую.
   - Лапушка... - блаженно стонал Ядрей. - Горносталечка моя белая...
   Но она запечатала уста его горячей печатью: на что слова?!
  

...................................

  
   Медовые запахи росных трав пьянили. Вверху, глубоко-глубоко, стада Велесовы по небесным лугам разбрелись. Слышались шепоты тайные, шорохи, всплески, вздохи... И за рекой, над лесами, как будто уже чуть светлеть начало...
   - Лада моя...
   - Ненаглядный...
   И где-то под берегом, в заводи тихой, тяжко бултыхнулось что-то и сочно захрустели травы буйные под осторожными шагами... Оба взметнулись и сквозь куст цветущей калины осторожно поглядели к воде. Лёгкий туман, предвестник рассвета, уже поднимался над лугом. И горячие губы Дубравки тихо, со смешком, шепнули ему в ухо: "Тише!.. Кто-то вроде нас Купалье празднует... Мы постращаем их..." И он услышал её сдержанный смех, озорницы милой, и крепко прижал её к себе. И вдруг она тихонько вскрикнула: прямо на них медленно шли из пахнущего мёдом тумана две светлые тени, и озирались, и склонялись к росному лугу, и опять медленно шли... Оба сразу узнали, что это дед Боровик с Богоданом, но им не хотелось так признать его: как было бы жутко и хорошо, если бы это был дед водяной или какой дух луговой незнамый!.. И Дубравка взвизгнула тихонько и бросилась к гулянкам. И Ядрей бросился за ней: он-то в самом деле побаивался встречи с вещим стариком из-за тайны своей несчастной...
   Дед Боровик, заслышав их стремительный бег, остановился, прислушался и усмехнулся в свою белую бороду: так, бывало, и он проводил в старые годы эту вещую ночь светлого Ярилы. В белой холщовой сумке его было полно трав заветных, а в душе стояло светлое умиление пред несказанной красой жизни земной.
   Дубравка у догорающих огней всполошила всех:
   - Водяной, водяной лугами ходит, и с дитёнком своим!..
   И от жуткого, прерываемого смехом рассказа её ещё краше стала росистая, умирающая ночь. И Запава смотрела на неё страдающими глазами, и злился, как всегда, длинный Ляпа. А молодёжь набрала уже ещё сушняку, снова подняла золотые дворцы над лугом, снова полетели сквозь огненные, золотисто-красные космы молодые пары, и снова загремела плясовая:
  
   Во лузех, во лузех
   Ещё во лузех, зеленыих лузех...
   Выросла, выросла,
   Вырастала трава шёлковая...
   Расцвели, расцвели,
   Расцвели цветы лазоревые...
  
   И уже метались в пляске бешеной пёстрые пары...
  
   Не отдай, не отдай,
   Не отдай меня за старова замуж...
   Старова, старова,
   И я старова насмерть не люблю...
  
   А за рекой белело... Звезды побледнели, побледнели пожары... Туман густел. А молодые голоса полыхали под заливистый молодецкий посвист и мерное плесканье в ладоши:
  
   Ты отдай, ты отдай,
   Ты отдай меня за ровню замуж...
   Ровню я, ровню я,
   Уж я ровню душой люблю...
   С ровней я, с ровней я,
   Уж я с ровней гулять пойду...
  
   Уморились, замаялись и, горящие, опять на траву росную повалились...
   - Ребята, а ведь светает!.. - крикнул кто-то.
   И сразу по всем этим заворожённым огневой ночью душам прошла полосой, как туман предутренний, тихая печаль: неужели уже конец?!
   Ещё немного - и среди догоравших костров-пожаров тихо, торжественно, со смехом на устах иногда, но с печалью в душе по лугу к реке потянулось шествие: четыре парня несли передом липовое корыто с разукрашенным в цветы последние Ярилом. Бог любви вместе с солнцем отжил свою жизнь, и это было погребение его. И все подошли к крутому обрыву над туманной Десной и помедлили: жаль было сердцам расстаться со светлым богом! Но неизбежное - неизбежно... И вот два парня взяли Ярилу за голову и за ноги, раскачали и - бросили в туман. Внизу, под берегом, послышался тихий всплеск воды, испуганно засвистали спавшие на отмели кулички носатые и - Ярилы не стало...
   Молодёжь сбежала к тёплой, как парное молоко, воде - по ней шли от зари розовые отсветы, - и Дубравка первая бросила в реку свой привядший, растрепавшийся венок. За ней скорее полетел и венок Ядрея. Венки закружились, мелкие волны кругами, играя, от них пошли, но сейчас же венки соединились вместе и весело поплыли по течению. Дубравка радостно забила в ладоши, и закружилась, и засмеялась: будет, будет она за суженым своим и счастлива будет их жизнь!.. Ядрей, точно заколдованный, не мог насмотреться на свою ладу огневую... И другие венки полетели в воду. И одни кружились, точно привязанные, на одном месте, - это предвещало семейные ссоры, - другой - то был венок Запавы-русалки - к берегу прибило, и затуманилась бедная Запава, а один даже неизвестно почему на дно пошёл. И бросившая его беленькая, худенькая Званка лицо обеими руками закрыла: страшное это знамение!.. И подруги все бросились утешать её:
   - Это так что-нибудь... Ничего... Можно к деду Боровику сходить, он поможет... Он на все слово знает... Богам жаризну сотворит - и все ладно будет...
   И скоро все, весело галдя, поднялись на туманный луг. Заря горела - вокруг было розово и радостно... И все стали умываться обильной, свежей росой - на очищенье, на здравие, на всякую радость в жизни...
  
  
  

XII. ОГНЕННЫЙ ПЕРСТ

  

В лето 6419 явися звезда велика на западе копейным образом...

  
   В стольном Киеве, во дворе великокняжеском, вкруг Оленушки, бывшей черницы, от мира отрёкшейся и в мирскую смуту насильно вовлечённой, все крепче завязывался узел страстей человеческих...
   Мягкий Ярополк постепенно, незаметно всё более и более развращался властью и раболепством окружающих и вечным, никогда не перестающим разгулом дружины, в котором он, хочешь не хочешь, а должен был принимать участие. Строгая Оленушка иногда становилась ему тяжела, и потянуло его к другим женщинам. Свентельд очень хвалил ему Рогнедь, княжну полоцкую, и к отцу её были посланы мужи честные поразведать, как взглянет князь на такое дело. Они принесли благоприятный ответ. И Ярополк готовился уже посылать сватов открыто. Оленушка от ревности места прямо себе не находила, мучилась, плакала, молилась, но бабы все одинаковы, и не стоит обращать на всю эту их чепуху никакого внимания: подурит и перестанет. И она плакала, а он смеялся. И с замиранием сердца стал вдруг замечать Варяжко, что всё чаще и чаще стали останавливаться на нём исподтишка лучистые глаза грекини, и не мог верить себе. Ничего особенного не замечала за собой и Оленушка: просто при растущем отчуждении князя ей нужно было зацепиться душой за что-нибудь. А молодой гридень травой ковылём стлался ей под ноги, куда бы она только ни показалась. Её чёрные звезды-глаза видели, как гаснет он, знала она из тех безумных, кощунственных слов его, которые тогда на заборале у него вырвались, о причине тайных мук его, и жалела она его, и не знала, что делать... И в смуте душевной подолгу молилась она перед богами своими...
   Портились у Ярополка отношения и с братом его, Олегом, который в земле Древлянской княжил. Сын Свентельдов, Лют, витязь не из последних, выехал как-то на зверовые ловы в ту сторону и, увлёкшись, заехал в угодья Олеговы, который тоже любил творить ловы. Тот, совсем ещё по годам мальчишка, пришёл в бешенство и тут же, в лесах, убил Люта - хорошо, конечно, зная, что он сын Свентельдов, а Свентельд - старший дружинник брата. Свентельд и до этого случая не раз осторожно намекал молодому князю, что негожее это дело дробить так землю Русскую, что только с одной головой может быть сильна она, а теперь, после убийства сына Олегом, он ещё настойчивее стал говорить князю о необходимости присоединить к земле Полянской и землю Древлянскую. Но Ярополк не сдавался: он не любил бранной потехи и совестно было на родного брата руку подымать, хотя мысль Свентельда об объединении всей Руси под его рукой и пьянила его... И вдруг зашёл между братьями спор - Свентельд не мало поработал для этого - из-за тех же самых зверовищ. Задорный Олег вместо того, чтобы уступить, покориться старшему брату, на стену полез, наговорил Ярополку лишнего, и Ярополк, загоревшись, приказал дружине и воям пристраиваться на рать...
   Замерли в тревоге сердца у киян, и душно стало в эти осенние ясные дни в Киеве, как перед грозой. А по ночам вдобавок звезда огромная над землёй Полянской появляться стала. Знамения бывают ово на зло, ово же на добро - тут и думать не приходилось, что предвещала зловещая копейная звезда. Из Царьграда приползли слухи, что император Цимисхий, победитель Святослава и коварный убийца его, отравленный врагом неведомым, в страшных муках умирал в роскошном дворце своём. Хорошее бы время ударить на Византию и расплатиться за кровь Святославову, но кто знает, что сулит звезда молодой Руси? И все, провожая воев на рать с древлянами, затаились в тяжёлых предчувствиях.
   Во главе своей дружины и воев ехал молодой князь солнечными борами против брата своего. Рядом с ним ехал удовлетворённый теперь Свентельд, а с другой стороны - всегда угрюмый Блуд с его длинными рыжими, поседевшими усами. Блуд давно уже думал перейти на службу к какому-нибудь другому князю. Здесь не любо было ему, что он стоит на втором месте, за Свентельдом, и противно было то, что в Киеве всё больше и больше подымала голову эта новая дурацкая вера в какого-то жидовина, которого свои же родичи распяли незнамо за что, а он потом воскрес. Не то что Блуд сознательно предпочитал старую веру новой, - все эти заботы и волнения были совершенно чужды старому воину, - а просто не терпел он этой ненужной суеты: есть боги, стоят, так чего же крутить ещё?.. И он подумывал о новгородском князе Володимире. Правда, и там первое место Добрыней занято, уем Володимира, но зато всей этой пустой суеты вокруг веры нет...
   Встретились рати под Овручем. Олег, преждевременно узнавший все княжеские удовольствия, - это было очень заметно на его молодом лице с нехорошими глазами, - размахивая мечом, вынесся на коне перед исполчившейся ратью своей. За ним скакали его дружинники, которые, однако, не одобряли этого молодого бахвальства. Презрительно смотрел на молодого князя и выстроившийся в молчании противник.
   - Потягнем!.. - крикнул Олег. - Ну, враз!..
   Рать Олегова нестройно двинулась на врага, но поляне не ждали её и, одушевлённые презрением к этим хмурым лесовикам, бодро ударили на них. В туче жёлто-седой пыли заиграли резко трубы, заржали злым ржанием возбуждённые кони и, все усиливаясь, поднялся ровный шум сечи. Древляне сразу дрогнули и замялись. Это ещё более подбодрило рать Ярополкову. С криками нажали они на древлян, и те, оставляя по полянам убитых и раненых, бросились в городок... У тесных ворот, на мосту через дебрь-болото, началась давка. Зловеще затрещали перила, и многие - из них первым Олег - с криками повалились в болото. На гибель князя никто внимания не обратил: всякому хотелось прежде свою голову спасти. Озверелые ругательства, лязг оружия, крики о помощи, вопли, ржание и визг дерущихся коней - а сзади, кроша мечами, напирали вои Ярополковы...
   Война была, в сущности, уже кончена. Уцелевшие древляне заперлись в затихшем городке, а дружинники Ярополка, скаля зубы, насмехались над противником. Древляне угрюмо смотрели со стен и башен-костров и даже в лучный бой с полянами не вступали, хотя эти чёртовы кияне бесстрашно стояли под самыми стенами. Такие столкновения в те времена случались то и дело, но очень редко они сопровождались большим кровопролитием: выйдут навстречу один другому враги, прикинут на глазок силы один другого, и та рать, которая почтёт себя слабейшей, в подходящий момент бежит...
   Несмотря на лёгкость победы, Ярополк был сумрачен: ему стало жаль брата. Он стоял на коне у полуразрушенного беглецами моста и угрюмо смотрел, как его вои разбирали груду тел, свалившихся в болото. Некоторые были ещё живы и мучительно стонали, но большинство, синие, окровавленные, изуродованные, были мертвы и перепачканы в рыжей ржавчине дрягвы.
   - Да ну, пошевеливайтесь же!.. - сердито прикрикнул князь. - Не спать пришли...
   И в самом низу кучи нашли наконец мёртвого Олега. Синий, со страшными глазами, он был весь в жидкой грязи. Осторожно его положили на разостланный ковёр. Из глаз Ярополка брызнули слёзы.
   - Гляди вот!.. - сердито бросил он Свентельду. - Вот чего ты хотел.
   "Дурак..." - скучливо подумал про себя старый дружинник, не любивший лишних слов, и досадливо отвернулся.
   Рать Ярополка стала станом на опушке лесов, и сейчас же начались приготовления к похоронам погибшего князя. Что война была кончена, что Древлянская земля стала подвластна киянам, было до такой степени ясно, что древляне и не думали о сопротивлении, а поляне о том, чтобы готовиться взять городок на копьё.
   - Ну, вы там!.. - сурово крикнул Свентельд на стены. - Отворяй ворота живо, а то враз спалим...
   Ворота распахнулись. Плотники сразу взялись чинить изуродованный мост, а горожанам приказано было копать могилы для убитых и позаботиться о раненых.
   Погребение и сожжение были в ходу одинаково - как в каком роду было принято. Но и в первом, и во втором случае покойника клали в ладью для удобства переезда его в царство мёртвых, навье царство. Воин погребался с оружием, крестьянин со своими орудиями, женщины с украшениями. Сожжение происходило при громе палиц и мечей в щиты, чтобы скорее отворялись двери рая... Олега погребли неподалёку от городской стены и, по старому обычаю, насыпали над телом его высокий холм. И ещё не было с этим делом покончено, как по всему стану задымились костры и в осеннем, напоённом солнцем и ароматом хвои воздухе запахло вкусными яствами. То готовилась по приказанию князя Ярополка богатая тризна. Вои радостно предвкушали близкое насыщение и добрую выпивку, и потому как в стане победителей, так и в городе царило большое оживление и почти весёлость. Побеждённые старались всячески подольститься к победителям, и всякий тащил к кострам что только мог: лучше отдать самому, чем ждать, пока отберут силой ещё больше... Кто мяса копчёного тащил, кто зверовины свежей, только что перед неожиданным боем из лесу принесённой, кто медов лежалых. В сторонке, на широком пеньке, старый бородатый вой в ржавой кольчуге и разбитых лаптишках острым мечом ловко оттяпывал головы курям, которых натащили бабы. Одна старуха молока было притащила, но её вой начисто засрамили: "Вина тащи, старая, меду, берёзовицы хмельной, а грудных детенышев тут нету!.." И хохотом проводили её из шумного, в дымах, стана...
   И только было стали рассаживаться для тризны вкруг высокого, пахнущего свежевскопанной землёй холма, как от лесу, по дороге Киевской, запылил какой-то всадник.
   - Что такое?! - раздались со всех сторон голоса. - Гонец какой-то... Нет, не наш это. В чём дело?
   Молодой, стройный отрок с красивым решительным лицом, с чуть пробивающимися усиками слетел со взмыленного коня у воинского табора.
   - Где князь Ярополк?
   - А что тебе?.. - разинули рот обступившие его вои-лапотники.
   - Я спрашиваю вас про князя, а вы, свиные рыла... Веди меня к князю, и живо!.. Я из Полоцка, от князя Рогволода...
   - Ишь ты какой!.. И слова с ним не молви... - раздались недовольные голоса. - Они, полочане, гордые, черти... Проводи его к князю, ребята...
   - Да ты поворачивайся у меня!.. - прикрикнул гонец, вытирая рукавом пот с возбуждённого скачкой лица. - А вы, ребята, выводите коня...
   Тон отрока был настолько повелителен, что бородачи сразу повиновались и стали попрекать один другого за бестолковость, за неповоротливость, за отсутствие вежества...
   - Человеку князя нужно, а он ж... чешет... Тоже народ!.. Ну, вы, там, примите коня... Да мотри: пить не давай... Потому конь, он тоже обращения требует, а не то чтобы как зря...
   Один из бородачей, деловито размахивая руками и покрикивая на теснившихся любопытных, повёл отрока к шатру великого князя и сдал гонца гридням. В ставке все засуетилось: должно быть, вести были нешуточные. Ярополк вышел из шатра. Вкруг сгрудилась дружина. Гонец бил челом.
   - Из Полоцка я, княже... - сказал он молодым баском. - От князя Рогволода...
   - В чём дело?
   - В Полоцк слушок пришёл, что брат твой, князь Володимир, с варягами морем на Новгород поплыл... - взволнованно, побледнев, сказал отрок. - И князю Рогволоду ведомо стало, что, прибыв, он сейчас же на тебя ратью собирается, что так-де в Новгороде вящие мужи, бояре и гости, тайно порешили...
   Среди гридней прошла волна: вести, в самом деле, были важные!
   - А ещё будто сказывают, что князь Володимир к Рогнеди, княжне нашей, сватов засылать хочет... - как бы небрежно добавил отрок.
   Он очень хорошо знал, что о браке с Рогнедью думает и Ярополк.
   - Как тебя звать? - спросил Ярополк.
   - Даньслав, княже...
   - Спасибо за службу; я не забуду её... - сказал князь. - Мы справляем тризну по брате моем, Олеге, - садись и ты с моими дружинниками, подкрепись...
   Даньслав бил челом. В молодой душе была буря: он завёл большую игру. Он крепко любил прекрасную Рогнедь, и теперь, стравив двух братьев, чтобы выиграть время, он искал случая не дать красавицы ни тому, ни другому. Пока она только играет с ним, но, может быть, может быть, придёт время, она и на него ласково взглянет!.. Его тесно окружили гриди: всем хотелось знать подробности. Даньслав рассказывал. Он всем понравился.
   - Княже, не упускай случая... - тихо, но значительно сказал Ярополку Свентельд. - Один удар ещё - и ты станешь господином над всею Русью. Не упускай случая. Это сами боги так подвели все для тебя...
   Ярополк, опустив голову, молча стоял посреди своей палатки. В самом деле, один удар - и он господин от Новгорода до печенегов! А там можно смять и степняков, отплатить им за смерть отца и освободить пороги. Свентельд из-под густых бровей следил за игрой его молодого лица. Он видел, что слова его делают своё дело, и торжествовал: за смерть Люта он сегодня с Олегом рассчитался, теперь только этим нововерам-баламутам голову сломать - и всё будет в порядке. В этом желании он сходился со своим угрюмым соперником Блудом...
   Зашумела вокруг холма тризна. И, когда все подкрепились и хорошо выпили, - у древлян мёда-то только держись! - начались в честь ушедшего игры воинские, поездьство: стрельба из лука, примерный бой парами на конях, бой пеших, единоборство, метание копий. И все просто глаз не сводили с Даньслава: молоденький полочанин, точно весь в огне, бился как бешеный и побеждал даже славных бойцов полянских. В этом исступлении он топил свои думы и опасения. Ярополк дивился подвижности и отваге молодого бойца.
   - Молодец!.. - сказал он. - Я охотно взял бы тебя в свою дружину...
   - И не раскаялся бы, княже, - гордо отвечал юноша. - Может быть, и придётся ещё послужить тебе...
   И опять осёкся страстью его голос.
   И снова, точно опьянённый, с блистающими глазами, он ринулся в бой...
   А ночью, когда и Овруч, и стан утихли, опять на западе загорелась звезда необычная и души наполнились смутной тревогой: что-то будет, что-то будет?.. И вздыхали вои, и скребли в затылках, и каждый думал, что этот огненный перст из бездн неба грозит именно ему...
  
  
  

XIII. ГОСПОДИН ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД

  

...В лето 6368. В лето 6369. В лето 6370. Изъгнаша варяги за море и не даша им дани и почаша сами в собе володети и не бе в них правды и возста род на род, быша в них усобице и воевати почаша сами на ся.

  
   Прошлое Великого Новгорода заткано пёстрыми сказками так, что пробиться сквозь них ещё труднее, чем чрез пресловутый "мрак киммерийский". Даже самое имя этого северного средоточия русского мира, Новгород, непонятно, ибо если его так называли, то это прежде всего значит, что где-то в сгоревших веках, за ним, был какой-то Старгород, от которого он отроился. И одни гадают, что этот старый город, город-мать, был Словенск, лежавший по Волхову несколько ниже, - от него не осталось и следа, - а другие думают, что это была Ладога, а третьи, что это от Киева отроился в глубокой старине Новгород. Словом, и тут для пытливого ума закрыты все пути и дороженьки.
   Христианская летопись - весьма зыбкое и весьма опасное основание для исторических предположений - со свойственной ей безграмотностью и невежеством совершенно исключительным рассказывает о старых годах Новгорода такую сказку:
   "Волхв бе и бесоугодник и чародей лют, и бысть бесовскими оухищрении мечты творя многи, преобразуяся во образе лютого зверя коркодила и залегаше в той реце Волхове путь водный и не поклоняющихся ему овех пожираше, овех же испротерзаше и утопляя. Народи тогда невегласи сущи богом того окаянного нарицаху, сыном грома его или Перуна нарекоша; белорусским же языком гром Перун именуется. Постави же он, окаянный чародей, таковых ради мечтаний и собирания бесовского, градок мал на месте некоем, зовомом Перыня, идеже кумир Перун стояше, и баснословят о сём Волхве невегласи, глаголят в бога его окаянного претворяющася, наше же христианское истинное слово с неложным истязанием о том много виде о сём окаянном чародеи Волхве, яко зле разбиен бысть и удавлен от бесов в реце Волхове, извержен на брег против волховскаго градца, иже ныне зовётся Перыня, и со многим плачем ту от невегласов погребён бысть окаянный с великою тризною, и могилу ссыпали над ним велми высоку, якоже обычай есть поганым, и по трёх убо днех окаяннаго того тризнища проседеся земля и пожре мерзкое тело коркодилово и могила его просыпася с ним купно во дно адово, идеже и доныне, якоже поведают, знак ямы тоя не наполнится..."
   Вот всё, что имеют сказать о прошлом древней русской республики те люди, которых историки с непонятным легкомыслием величают "просветителями земли Русской".
   В IX веке Новгород был, по-видимому, завоёван варягами. Но варяги удержались в Новгороде недолго: буйным и своевольным республиканцам опека усатых заморских нянь не полюбилась, они восстали и с честью проводили опекунов за море. Изгнанием варягов руководили старейшина новгородский Гостомысл и Вадим, по-видимому, великий республиканец. Сыновья Гостомысла были все убиты в сечах, и у него остались три замужних дочери. Волхвы предрекли ему, что боги даруют его потомству наследие. Гостомысл был стар и потому не поверил им. Он отправил послов в Зимеголу - по-видимому в Литву - спросить тамошних вещунов, которые славились всюду. И те предрекли ему то же. Недоумевал старый Гостомысл и грустил. И вот однажды снится ему сон, будто из утробы средней дочери его, Умилы, вырастает огромное плодовитое дерево, осеняет великий град, а люди всей земли града сего насыщаются его плодами. Вещуны истолковали ему сей сон так: "От сынов ея, Умилы, имать наследити ему землю, и земля угобзится княжением его". Умила была замужем за русским (то есть помором-славянином, из племени русь) князем, и у неё было трое сыновей: Рюрик, Синеус и Трувор. Этих-то сыновей славянина-помора и славянки-новгородки и призвали северные племена славянства, сказав им: "Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нетуть - пойдите к нам княжить и володеть нами". "И бысть Рюрик старейшина в Новгороде, а Синеус старейшина бысть на Белоозере, а Трувор - в Изборске". А там, на Поморье, всё более и более жестоко теснили славянство немцы и датчане...
   Город раскинулся по обоим берегам мутного Волхова. Летом задыхался он в тучах пыли и во всяких запахах, а зимой его заносило снегами чуть не до коньков его немудрящих бревенчатых домиков. Улицы для красы были обсажены ветлами, которые у новгородцев "топольцами" назывались. На усадьбах, сзади, стояли избы мовные, то есть бани, которые привели будто бы в такое изумление старенького апостола Ондрея. На левом берегу реки сумрачно высился, окружённый валом и частоколом, детинец со своими тяжёлыми башнями-кострами, а на правом, напротив, раскинулось шумное Славно, древнее торговище. Тут кипела торговая жизнь, и тут же, по звуку вечевого колокола, собиралось, шумело и дралось - из столкновения мнений рождается, как известно, истина - буйное новгородское вече. В нём принимали участие и огнищане, высший класс, и гридьба, и посадники, и купцы, и житьи люди, имевшие в городе постоянную оседлость. Если дело на вече принимало слишком острый оборот, то враждебные партии бились на кулачки - по преимуществу на старом мосту, который связывал детинец с Торговой стороной. Случалось довольно часто, что разные смельчаки - по-тогдашнему "коромольники" - заранее подбирали себе сторонников, били в вечевой колокол и, поддерживаемые всяким сбродом, низвергали старую власть и устанавливали новую, им приятную. Очень уж кровавы эти смуты - новгородцы звали их "голками" - не были: сбросят несколько человек в седой Волхов, поломают несколько десятков рёбер, своротят на сторону несколько скул, налаются досыта и опять благословенный мир осеняет на некоторое - весьма непродолжительное - время стогна новгородские. А там опять учинают веча деяти по дворам тайно - на посадника, на князя, на вящих людей, - замутятся, зашумят все концы города, реками течёт народушко на старое Славно, и шумит, и кричит, и дерётся, выявляя свою волю державную и ни в малейшей степени не считаясь с им же самим избранными властями. Конечно, не всегда коромольники брали верха - иногда вящим людям удавалось прописать им и ижицу. Тогда их бросали в Волхов, а дворишки и животишки их на поток отдавали. Потом, со введением христианства, которое, как известно, всегда смягчает нравы, новгородцы смертную казнь таким лиходеям заменяли принятием не совсем добровольным ангельского чина в одном из многих монастырей новгородских: отпускали душу на покаяние, что называется...
   Во всяком случае, летописи сохранили эту чёрточку народоправства - новгородцы многое делали по первому, всегда весьма пылкому побуждению, а потом всей пятернёй в затылках скребли. Раз, например, народу вообразилось, что тепло осенью стоит слишком долго. Оказалось, что причиной этому архиепископ Арсений, который, как говорили граждане, неправильно вступил в свой высокий сан. Сейчас же они спровадили виновного архиепископа с бесчестьем, а потом, одумавшись, воротили его: оказалось, что тепло стоит совсем не из-за архиепископа!.. На другой день после свержения с моста в Волхов невинного Олексы Сбыславича Богородица в Неревском конце в обличение неправедности народного суда заплакала горькими слезами, и новгородцы заскребли в затылках. Конечно, Олексе Сбыславичу от такого позднего сочувствия было не легче, но новгородцы утешились скоро: а кто ж его там знал? Нешто всякого угадаешь? И на всяк час не спасёшься... Да и то сказать: не седни, так завтра, а все помирать будем - твори, Господи, волю Свою!..
   Издали, через века, вече, народоправство представлялось так, что вот соберутся на Славне с белыми бородами мудрые старцы и, опершись степенно на подожки, благочинно и мудро обсудят и решат всякое дело народное. Тут было, однако, все, кроме благочиния и мудрости. И наблюдатель может только дивиться: как при этих условиях Господин Великий Новгород мог не только существовать много столетий, но даже и процветать? Это, конечно, не говорит, что там, где мудрого веча не было, а правил закованный в железо кулак, дела обстояли лучше. Это говорит только то, что дела человеческие везде обстоят более или менее неблагополучно и что старая поговорка: "Сто голов - с

Другие авторы
  • Жаколио Луи
  • Кованько Иван Афанасьевич
  • Лисянский Юрий Фёдорович
  • Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич
  • Шишков Александр Семенович
  • Нагродская Евдокия Аполлоновна
  • Нерваль Жерар Де
  • Мориер Джеймс Джастин
  • Толстой Лев Николаевич
  • Сакс Ганс
  • Другие произведения
  • Телешов Николай Дмитриевич - Леонид Андреев
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Поэзия как волшебство
  • Мопассан Ги Де - Сильна как смерть
  • Максимович Михаил Александрович - Письмо В. П. Гаевскому
  • Базунов Сергей Александрович - Себастьян Бах. Его жизнь и музыкальная деятельность
  • Чурилин Тихон Васильевич - Стихотворения
  • Толстой Лев Николаевич - Хозяин и работник
  • Катенин Павел Александрович - Ответ на замечания господина Р. З.
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Эмигрантская вобла
  • Раевский Николай Алексеевич - Г.М.Широкова, Е.И.Полянская. Биолог, артиллерист, писатель
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 217 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа