Главная » Книги

Хаггард Генри Райдер - Клеопатра, Страница 8

Хаггард Генри Райдер - Клеопатра


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

меня, чтобы я мог скрыться и не видеть более лица твоего!
   Она встала, гневная и злобная. На нее страшно было смотреть!
   - Отпустить тебя, чтобы ты злоумышлял против меня! Нет, Гармахис, ты не будешь более устраивать заговоры против моего трона! Я говорю тебе, что ты поедешь со мной к Антонию, в Киликию, а там, быть может, я отпущу тебя!
   И прежде чем я мог ответить, она позвонила в серебряный колокольчик, висевший около нее. Не успел еще звук его замереть вдали, как в одну дверь вошла Хармиона и с ней придворная дама, в другую - отряд солдат; четверо из них были телохранители царицы - сильные люди в крылатых шлемах, с длинными прекрасными волосами.
   - Схватить изменника! - крикнула Клеопатра, указывая на меня.
   Начальник телохранителей - это был Бренн - поклонился и направился ко мне с обнаженным мечом.
   В отчаянии, доходящем до безумия, не заботясь о том, что буду убит, я схватил его за горло и нанес ему такой удар, что сильный человек упал навзничь и его кольчуга зазвенела о мраморный пол. Когда он упал, я схватил его меч и щит и отразил удар другого стража, бросившегося было на меня. Затем в ответ я ударил его мечом в то место, где шея соединяется с плечами, и убил его. С подогнутыми коленями он упал мертвый. Третьего я убил, прежде чем он ударил меня. Наконец, последний кинулся на меня с страшным криком. Кровь моя горела. Женщины испуганно закричали, только Клеопатра стояла, молча наблюдая неравный бой. Мы сцепились. Я ударил противника изо всей силы, и это был могучий удар - меч, ударившись о железный щит, разлетелся вдребезги, оставив меня безоружным. С торжествующим криком мой противник поднял меч над моей головой, но я отразил удар щитом. Он снова поднял меч, но я снова отпарировал удар. В третий раз, когда он поднял меч, я с криком бросил свой щит ему в лицо. Отскочив от его щита, он сильно ударил его в грудь. Воин зашатался. Я обхватил его вокруг тела и повалил. С минуту этот высокий человек и я яростно боролись, потом - так велика была тогда моя сила! - я поднял его, как перышко, и бросил на мраморный пол с такой силой, что кости его разбились, и он замолчал.
   Но я не удержался и упал на него. Тогда Бренн, которого я оглушил ударом, к тому времени уже успевший очнуться, подошел ко мне сзади и ударил меня по голове мечом одного из убитых мной стражников.
   Я лежал на полу, и это ослабило силу удара, мои густые пышные волосы и вышитая шапочка на голове несколько смягчили его, так что я был тяжело ранен, но жив, хотя бороться более не мог.
   В это время евнухи, собравшиеся на шум, сбились в кучу, как стадо трусливых баранов, и смотрели на борьбу. Увидя меня лежащим на полу, они бросились ко мне, чтобы зарезать меня своими кинжалами. Бренн, выжидая, стоял около меня. Евнухи, наверное, убили бы меня, так как Клеопатра стояла, словно во сне, не двигаясь с места, Уже голова моя была загнута назад, и острие ножа коснулось моего горла, как вдруг Хармиона с криком: "Собаки!" кинулась между ними и мной и загородила меня своим телом. В то же время Бренн с ругательством схватил двух из них и отбросил в сторону.
   - Пощади его жизнь, царица! - закричал он на своем варварском языке. - Клянусь Юпитером, это храбрый человек! Безоружный, один, он свалил меня, как быка, и прикончил трех моих молодцов! Я ценю такого храбреца! Будь милостива, царица, пощади его жизнь и отдай его мне!
   - Пощади, пощади его! - вскричала Хармиона, вся бледная и дрожащая.
   Клеопатра подошла ближе и посмотрела на меня, лежавшего на полу, меня, который был ее возлюбленным два дня тому назад, чья израненная голова лежала на белом платье Хармионы!
   Глаза мои встретились с глазами Клеопатры. "Не щади! - прошептал я. - Горе побежденным!"
   Краска разлилась по ее лицу - быть может, это была краска стыда!
   - После всего ты все еще любишь этого человека, Хармиона? - спросила она с легкой усмешкой. - Ты решилась закрыть его своим нежным телом от ножей этих бесполых собак? - Она бросила гневный взгляд на евнухов.
   - О нет, царица, - гордо отвечала девушка, - но я не могла вынести, чтобы такой добрый и храбрый чело век был убит этими...
   - Да, - возразила Клеопатра, - он храбрый человек и отчаянно боролся. Я никогда не видела такой жестокой борьбы, даже в Риме, на игрищах. Хорошо, я пощажу его жизнь, хотя это слабость с моей стороны, женская слабость! Отнесите больного в его комнату и охраняйте, пока он выздоровеет или умрет!
   Мозг мой горел, меня охватила сильная слабость, и я потерял сознание.
   Видения, видения, видения, бесконечные, вечно меняющиеся! Мне казалось, я целые годы носился в море агонии! Словно сквозь туман я видел нежное лицо черноглазой женщины, чувствовал прикосновение белой руки, ласково успокаивающей меня! Как видение, склонялось временами царственное лицо над моим колеблющимся ложем... я не мог уловить его, но его красота проникала во все мое существо и составляла часть меня самого.
   Видения моего детства, древнего храма в Абуфисе, седовласого Аменемхата, моего отца, - они теснились в моем мозгу... Я видел ужасную обитель в Аменти, маленький алтарь и духов, облеченных в пламя!
   Я блуждал там постоянно, призывая священную матерь, и призывал напрасно! Облако не спускалось на алтарь, и только время от времени страшный голос звенел: "Вычеркните имя Гармахиса, сына земли, из живой книги той, которая была, есть и будет! Потерян! Потерян! Потерян!" Другой голос отвечал: "Нет еще, нет еще! Раскаяние близко. Не вычеркивайте имени Гармахиса, сына земли, из живой книги той, которая была, есть и будет! Страданием грех может омыться!"
   Я очнулся в своей комнате, в башне дворца. Я был так слаб, что не мог пошевелить рукой. Жизнь, казалось, трепетала в моей груди, как трепещет умирающий голубь. Я не мог повернуть головы, пошевельнуться, но в сердце было ощущение покоя и сознание, что мрачное горе прошло. Свет лампады беспокоил меня. Я закрыл глаза и вдруг услышал шелест женской одежды и легкие шаги по лестнице. О, я хорошо знал эти шаги! То была Клеопатра!
   Она вошла. Я чувствовал ее присутствие. Каждый нерв моего больного тела бился ей в ответ, вся могучая любовь и ненависть к ней поднялись из мрака моего, подобно смерти или тяжелому сну, и раздирали мое сердце, и боролись в нем. Она наклонилась надо мной, ее ароматное дыхание коснулось моего лица, я мог слышать биение ее сердца. Еще ниже нагнулась она, и губы ее нежно прикоснулись к моему лбу.
   - Бедный человек! - слышал я ее шепот. - Бедный, слабый, умирающий человек! Судьба жестоко обошлась с тобой! Ты был слишком хорош, чтобы быть игрушкой такой женщины, как я, - пешкой, которой я могу двигать, как хочу, в моей политической игре. Ах, Гармахис, зачем ты не выиграл игры? Твои заговорщики-жрецы многому, научили тебя, но не дали тебе знания людей, не научили бороться против требований природы! Ты любил меня всем сердцем! Ах, я хорошо это знаю! Мужественный человек! Ты любил эти глаза, которые, подобно огонькам пиратов, влекли тебя к гибели, ты обожал эти уста, которые разбили твое сердце, назвав тебя рабом! Да, игра была хороша, ты мог убить меня, и все-таки мне очень грустно! Ты умираешь! Это мое последнее прости тебе! Никогда не встретимся мы на земле; быть может, это хорошо, ибо кто знает, что сделала бы я с тобой, когда час моей нежности пройдет! Ты умрешь - так говорят они, те ученые, длиннолицые дураки, - но если они допустят тебя умереть, как жестоко поплатятся они за это! Где встретимся мы снова, когда мой жребий будет брошен? В царстве Озириса мы будем все равны. Скоро, через несколько лет, может быть, завтра, мы снова встретимся! Зная, какая я, как будешь ты приветствовать меня? Нет, здесь и там ты будешь также молиться на меня! О, как бы я хотела любить тебя так, как ты полюбил меня! Я почти любила тебя, когда ты убил моих стражей, но не так! Не совсем! О, как бы желала я уйти от моего царственного одиночества и затеряться в другой душе! На год, на месяц, на один час желала бы я совершенно забыть политику, народ, пышность моего трона и быть просто любящей женщиной! Прощай, Гармахис! Иди к великому Юлию, к которому смерть призывает тебя раньше меня, и приветствуй его от всего Египта! Да, я дурачила тебя, дурачила Цезаря - быть может, судьба найдет меня, и я сама буду одурачена! Гармахис, прощай, прощай!
   Она повернулась, чтобы уйти, как я снова услыхал шелест женского платья и шаги женщины. То была Хармиона.
   - А, это ты, Хармиона! Несмотря на все твои заботы, он умирает!
   - Ах, - отвечала Хармиона грустно, - я знаю, царица. Так говорят врачи. Сорок часов лежал он в таком глубоком обмороке, что его дыхание едва поднимало маленькое перышко! Прислонив ухо к его груди, я не могла уловить едва слышного дыхания! Вот уже десять долгих дней, как я неустанно хожу за ним, сижу около него день и ночь; глаза мои слипаются от сна, я едва могу держаться на ногах от слабости. И вот награда моих трудов! Трусливый удар проклятого Бренна сделал свое дело. Гармахис умирает!
   - Любовь не считает трудов, Хармиона, не взвешивает своей нежности на весах, она отдает все, все, что имеет, пока не иссякнет сила духа! Тебе дороги эти тяжелые, бессонные ночи! Твои усталые глаза с любовью покоятся на этом зрелище великой, погибшей силы! Он ищет покоя теперь у твоей слабости, как дитя у материнской груди! Ты любишь, Хармиона, этого человека, который тебя не любит, и теперь, когда он беспомощен, ты можешь излить твою страсть в непроглядный мрак его души и мечтать о том, что может случиться еще впереди.
   - Я не люблю его, царица, как ты думаешь, - как я могу любить того, кто хотел убить тебя, сестру моего сердца?!
   Клеопатра тихо засмеялась.
   - Жалость - двойник любви, Хармиона! Но как своенравна женская любовь! Ты достаточно доказала это твоей любовью! Бедная женщина! Ты игрушка своей страсти! Сегодня нежная, как ясное утреннее небо, завтра, когда ревность запустит когти в твое сердце, ты жестока, как бурное море. Да, все мы безумны. Скоро после всех этих волнений ничего не останется тебе, кроме слез, угрызений и воспоминаний.
   Она быстро ушла.
  

XIV

Нежная заботливость Хармионы. - Выздоровление Гармахиса. - Флот Клеопатры отплывает в Киликию. - Разговор Бренна с Гармахисом

   Клеопатра ушла, я лежал молча, собираясь с силами, чтобы заговорить.
   Хармиона стояла надо мной. Вдруг я почувствовал, что крупная слеза упала из ее темных глаз на мое лицо. Так падает первая тяжелая капля дождя из набежавшей тучки.
   - Ты умираешь, - прошептала она, - ты уходишь туда, куда я не могу последовать за тобой. О Гармахис, как охотно отдала бы я мою жизнь за тебя!
   Я открыл глаза и сказал громко, насколько мог:
   - Удержи твою скорбь, дорогой друг, я жив еще и, по правде, чувствую, как новая жизнь загорается в моей груди!
   Хармиона радостно вскрикнула. Я никогда не видел столь прекрасным ее изменившееся, омоченное слезами лицо.
   - Ты жив! - вскричала она, бросаясь на колени перед моим ложем. - Ты жив! А я думала, что ты умер! Ты вернулся ко мне! Что я говорю? Как безумно сердце женщины! Все это - бессонные ночи! Нет, спи и отдыхай, Гармахис! Что ты хочешь сказать? Ни одного слова более, я строго приказываю тебе! Где же питье, оставленное тебе этим длиннобородым дураком? Нет, тебе не нужно питья! Спи, Гармахис, спи!
   Она прижалась ко мне и, положив свою холодную руку на мой лоб, шептала: спи, спи!
   Когда я проснулся, Хармиона была около меня, хотя рассвет пробирался уже в мое окно. Она все еще стояла на коленях, одна ее рука лежала на моем лбу, голова с беспорядочно распустившимися локонами покоилась на другой протянутой руке.
   - Хармиона, - прошептал я, - я спал?
   Она сейчас же проснулась и смотрела на меня нежными глазами.
   - Да, ты спал, Гармахис!
   - Долго я спал?
   - Девять часов!
   - И ты стояла тут, рядом со мной, все эти девять часов?
   - Это ничего. Я тоже уснула - я боялась разбудить тебя, если пошевельнусь!
   - Иди, отдыхай, - сказал я, - мне стыдно подумать, как ты измучена! Иди же, отдохни, Хармиона!
   - Не беспокойся! - отвечала она. - Я прикажу рабу позаботиться о тебе и разбудить меня, если понадобится, я сплю рядом, тут, в комнате. Успокойся, я иду!
   Она хотела встать, но от слабости упала навзничь на пол.
   Я не могу выразить, какое чувство стыда охватило меня, когда я увидел ее на полу! А я не мог пошевелиться, чтобы помочь ей!
   - Ничего, - сказала она, - не двигайся, у меня просто подвернулась нога! - Она встала и снова упала. - Проклятая неловкость! Да, мне надо выспаться. Тебе лучше теперь. Я пошлю раба! - И она ушла, пошатываясь, как пьяная.
   После этого я заснул еще, а когда проснулся после полудня, то попросил есть. Хармиона принесла мне, и я поел.
   - Так я не умираю! - сказал я.
   - Нет, - отвечала она, кивнув головой, - ты будешь жить! По правде, я истратила всю мою жалость на тебя!
   - И твоя жалость спасла мне жизнь! - сказал я уныло, припомнив все.
   - Это пустяки! - отвечала Хармиона сухо, - Ты мой двоюродный брат, потом, я люблю ухаживать - это обязанность женщины! Я сделала бы то же и для больного раба! Ну, теперь опасность прошла, и я покидаю тебя!
   - Ты лучше бы сделала, если бы дала мне умереть, Хармиона, - сказал я, помолчав, - жизнь для меня теперь сплошной позор! Скажи мне, когда поедет Клеопатра в Киликию?
   - Через двенадцать дней она отплывет с таким блеском и роскошью, каких Египет никогда не видал! Право, я не могу даже понять, где она нашла средства для такой роскоши. Словно хлебопашец собрал ей золотую жатву!
   Но я, очень хорошо зная, откуда взялось богатство, горько вздохнул.
   - Ты поедешь с ней, Хармиона?
   - Да, я и весь двор. Ты также поедешь!
   - Я поеду? Зачем это нужно?
   - Потому, что ты раб Клеопатры и должен следовать в золотых цепях за ее колесницей, потому что она боится оставить тебя здесь, в Кеми, потому что она так хочет, - и все тут!
   - Хармиона, не могу ли я бежать?
   - Бежать тебе, бедный, больной человек? Как можешь ты бежать? Теперь тебя будут сторожить еще тщательнее. Если даже ты убежишь, куда пойдешь ты? В Египте нет ни одного честного человека, который не плюнул бы на тебя с презрением!
   Еще раз я мысленно застонал и, так как был слаб, почувствовал, что слезы потекли по моим щекам.
   - Не плачь! - сказала она поспешно, отвернувшись. - Будь мужчиной и презирай все эти горести! Ты пожинаешь то, что посеял. Но после жатвы вода поднимается и смывает гниющие корни, и снова почва годна для нового посева!
   Может быть, там, в Киликии, найдется возможность бежать, когда ты будешь посильнее, если ты можешь прожить вдали от улыбки Клеопатры! Где-нибудь в далекой стране, где ты будешь жить, все это понемногу забудется. Теперь дело мое кончено, прощай! Иногда я буду навещать тебя, чтобы посмотреть, не нуждаешься ли ты в чем! Прощай!
   Она ушла. С этой минуты за мной стали искусно ухаживать врач и две женщины-невольницы.
   Рана моя заживала, силы возвращались сначала медленно, потом все быстрее. Через четыре дня я встал с ложа, а еще через три мог уже гулять по часу в дворцовом саду. Прошла еще неделя, я мог уже читать и думать, хотя не появлялся при дворе. Наконец однажды после полудня Хармиона передала мне приказание готовиться в путь, так как через два дня наш флот должен был отплыть сначала в Сирию, в Исский залив, а потом в Киликию.
   В назначенный день меня снесли на маленьких носилках в лодку, и вместе с воином, который ранил меня, военачальником Бренном, и его отрядом (в сущности, их приставили сторожить меня) мы подплыли к кораблю, который стоял на якоре вместе с остальным флотом. Клеопатра собиралась в путешествие с большой пышностью, в сопровождении целого флота. Ее галера, выстроенная, подобно дому, из кедрового ореха, обитая внутри шелком, была великолепна. Я никогда не видал ничего богаче и роскошнее. По счастью для меня, я не был на этом корабле и не видел Клеопатры и Хармионы, пока мы не пристали к устью реки Кидна.
   Подали сигнал. Флот отплыл. С попутным ветром мы прибыли в Ионну вечером на другой день. Затем начался противный ветер, мы медленно плыли к Сирии, миновав Цезарию, Птоломею, Тир, Бейрут, прошли Ливан с его белым челом, увенчанным высокими кедрами, Гераклею и через Исский залив вошли в устье Кидна. Во время путешествия свежее дыхание моря возвратило мне здоровье, так что скоро, кроме белого шрама на голове, ничто не напоминало о моей долгой болезни. Однажды ночью, когда мы приближались к Кидну, я и Бренн сидели на палубе. Он нечаянно заметил белый шрам на моей голове, сделанный его мечом, и сейчас же произнес клятву, призывая своих страшных богов.
   - Если бы ты умер, друг, - сказал он, - мне кажется, я никогда не осмелился бы поднять головы и взглянуть в глаза людям. О, это был низкий удар, мне стыдно подумать, что я нанес его тебе сзади, когда ты лежал на полу! Знаешь ли, пока ты лежал между жизнью и смертью, я каждый день ходил справляться о тебе! Клянусь Таранисом, если бы ты умер, я бросил бы всю эту придворную роскошь и вернулся бы на милый север!
   - Не беспокойся, Бренн, - отвечал я. - Ты исполнял свою обязанность!
   - Может быть! Но есть обязанности, которых честный человек не может исполнить даже по приказанию царицы, да правит она долго Египтом! Твой удар помутил мой разум, иначе я не ударил бы тебя! Но что такое, друг мой? Ты не в ладах с нашей царицей? Зачем тебя тащат пленником на эту увеселительную прогулку? Знаешь ли, нам сказано, что если ты убежишь от нас, то мы поплатимся жизнью!
   - Да, не в ладах, друг, - отвечал я, - не спрашивай меня больше!
   - Могу поклясться, что в твои лета... эта женщина не без того... может быть, я груб и глуп, но умею отгадывать. Послушай, дружище! Я устал на службе у Клеопатры, мне надоела эта жаркая страна пустынь и безумной роскоши, что истощает силы человека и опустошает его карманы. Так думают многие другие, которых я знаю! Что ты скажешь? Возьмем один из этих кораблей и уплывем на север! Ты увидишь нашу страну, лучшую, чем Египет, - страну озер, гор, больших лесов, с сладким за пахом сосны. Я найду тебе в жены девушку - мою собственную племянницу, - высокую, сильную девушку с большими синими глазами, длинными, прекрасными волосами и с такими сильными руками, которые могут сломать тебе ребра, если ей вздумается покрепче приласкать тебя! Что скажешь на это? Забудь все прошлое, поедем на милый север, и будь моим сыном!
   На минуту я задумался, потом печально покачал головой. Меня сильно искушала мысль уйти отсюда, но я знал, что моя судьба в Египте и что я не могу избежать ее.
   - Этого нельзя, Бренн; я так хотел бы, но прикован цепью судьбы, которую не могу разорвать! Я должен жить и умереть в Египте!
   - Как хочешь, друг, - сказал старый воин, - мне хотелось бы поженить тебя в среде моего народа и сделать тебя своим сыном! В конце концов, помни, пока я здесь, ты имеешь в Бренне верного друга! Еще вот что: остерегайся прекрасной царицы, клянусь Таранисом, может наступить час, когда она порешит, что ты знаешь слишком много, и тогда... - Он провел рукой по горлу. - А теперь спокойной ночи! Чаша вина, а потом спать, потому что завтра дурачества...
   (Здесь некоторая часть второго свитка папируса так изломана, что нельзя ничего разобрать. Надо полагать, что она содержит в себе описание путешествия Клеопатры по Кидну в город Таре.)
   Для тех, кто находит наслаждение (с этих слов опять можно разбирать) в таких видах, наше путешествие представляло много интересного. Корма нашей галеры была покрыта листами чистейшего золота, паруса были сделаны из ярко-красного тирского пурпура, и серебряные весла ударяли по воде в такт музыке. В центре корабля, под золототканым балдахином, лежала Клеопатра, как римская Венера (вероятно, сама Венера не была прекраснее ее), в одежде из тонкого, белого как снег шелка, перетянутая под грудью драгоценным поясом, на котором были выгравированы сцены любви. Около нее стояли маленькие розовые мальчики, выбранные ею за необыкновенную красоту, совсем голые, с крыльями за плечами и луком с колчаном за спиной. Они обмахивали ее страусовыми опахалами. На палубе корабля вместо матросов стояли, держа шелковые снасти, прекраснейшие женщины в одежде Граций и Нереид - вернее, совсем неодетые, прикрытые только своими роскошными волосами. Они пели под звуки арф, в такт ударам весел. Позади ложа Клеопатры с обнаженным мечом стоял Бренн в блестящей золотой кольчуге, в крылатом золотом шлеме. Среди других богато разодетых лиц ее свиты находился и я, я - настоящий раб! На корме в жаровнях курились благовония, и их одуряющий аромат клубился над нашими головами, как облако.
   Среди этой роскоши, словно в волшебном сне, сопровождаемые целым флотом кораблей, скользили мы по воде к лесистым склонам Тавра, у подножия которого лежит древний город Тарзис. Пока мы ехали, народ собирался на берегах и кричал: "Венера встала из волн морских! Венера идет посетить Бахуса!" А когда мы приблизились к городу, весь народ - все, кто мог идти или ехать, - тысячами толпился на пристани, с ним явилось все войско Антония, так что в конце концов триумвир остался один на своем судейском кресле.
   Фальшивый Деллий явился, кланяясь и улыбаясь, и от имени Антония приветствовал "царицу красоты", прося ее на пир, приготовленный Антонием.
   Она ответила ему гордо и высокомерно:
   - Надлежит Антонию прийти к нам, а не нам идти к Антонию! Попроси благородного Антония к нашему бедному столу сегодня ночью, иначе мы будем обедать одни!
   Деллий ушел, кланяясь до земли. Пир был готов. Наконец я увидал Антония. Он пришел, одетый в пурпуровую одежду, высокий и красивый на вид, в полном расцвете сил, с блестящими синими глазами, вьющимися волосами и строгими чертами греческого типа, мощно сложенный, с царственным видом, с открытым лицом, на котором ясно были написаны его мысли. Только мягкие очертания рта смягчали некоторую суровость его могучего чела. Он явился, сопровождаемый военачальниками, и, когда подошел к ложу Клеопатры, остановился в изумлении, смотря на нее широко раскрытыми глазами. Она также серьезно взглянула на него. Я видел, как кровь переливалась под ее тонкой кожей, и муки ревности охватили мое сердце.
   Хармиона видела все из-под своих опущенных ресниц и улыбнулась.
   Клеопатра не сказала ни слова, только протянула свою прекрасную руку Антонию для поцелуя. Он также молча взял ее руку и поцеловал.
   - Смотри, благородный Антоний, - сказала она на конец своим музыкальным голосом, - ты позвал меня, и я пришла!
   - Сама Венера пришла ко мне, - отвечал он низкими нотами звучного голоса, все еще пристально смотря в ее лицо, - я звал женщину, а из глубины моря явилась божественная Венера!
   - И нашла бога, который приветствует ее на своей земле! - ответила она готовой остротой и засмеялась. - Но довольно любезностей: на земле и Венера чувствует голод! Твою руку, благородный Антоний!
   Зазвучали трубы. Клеопатра под руку с Антонием в сопровождении свиты прошла через склонившуюся перед ней толпу на пир...
   (Здесь папирус опять изломан.)
  

XV

Пир Клеопатры. - Жемчужина. - Слова Гармахиса. - Обет любви Клеопатры

   На третью ночь пир был снова приготовлен в зале большого дома, отданного в распоряжение Клеопатры и в эту ночь убранного пышнее обыкновенного. Двенадцать мест вокруг стола были вызолочены, а ложа Клеопатры и Антония были сделаны из чистого золота и убраны драгоценными камнями. Посуда подавалась также из золота, осыпанная драгоценными камнями, стены были завешены пурпуровой тканью с золотом; на полу же, покрытом золотой сеткой, ноги утопали в свежих душистых розах, которые, умирая, как невольники, посылали пирующим свое благоухание. Еще раз мне было приказано стоять с Хармионой, Ирой и Мерирой позади ложа Клеопатры и, как рабу, выкрикивать проходящие часы. С тяжелым сердцем исполнял я свою обязанность, но мысленно поклялся, что это в последний раз: я не мог выносить более этого позора. Хотя я не верил словам Хармионы, что Клеопатра готова сделаться любовницей Антония, но не мог терпеть более унижения и мук. Клеопатра не удостаивала меня словом, кроме приказаний, отдаваемых ею мне как рабу, и думаю, ее жестокому сердцу доставляло удовольствие мучить меня. И как это могло случиться, что я, фараон, коронованный царь Кеми, стоял среди евнухов и придворных дам позади ложа египетской царицы во время шумного и веселого пира, когда чаши с вином, осушаемые пирующими, еще более усиливали их веселье! Антоний сидел, не сводя взора с лица Клеопатры, которая время от времени бросала на него свой блестящий взгляд, и тогда разговор их замирал! Он рассказывал о войне, о своих подвигах; его любовные шутки были непристойны для ушей женщины. Но Клеопатра не оскорблялась, в тон ему она сыпала остротами, рассказывала истории, не менее бесстыдные и неприличные. Наконец роскошное пиршество кончилось. Антоний взглянул на окружающую роскошь.
   - Скажи мне, прекраснейшая царица, - произнес он, - из золота ли состоят пески Нила, что ты можешь каждую ночь расточать сокровища царей на пиры? Откуда это несказанное богатство?
   Я вспомнил о гробнице божественного Менкау-ра, священные сокровища которого так нелепо расточались, и взглянул на Клеопатру. Наши глаза встретились. Она прочитала мои мысли и тяжело нахмурилась.
   - Это пустяки, благородный Антоний! - ответила она. - В Египте у нас мы знаем тайны, знаем, откуда достать богатства на наши нужды. Скажи, что стоит эта роскошь, это золото, эти яства и вина, подаваемые нам?
   Он поднял глаза и пытался угадать.
   - Может быть, тысячу сестерций!
   - Ты сказал наполовину меньше, благородный Антоний! Все это я даю тебе и тем, кто с тобой, в доказательство моей дружбы. Я покажу тебе более этого: сей час я сама съем и выпью 10000 сестерций одним глотком.
   - Не может быть, прекрасная египтянка!
   Она засмеялась и приказала рабу подать ей стакан белого уксуса. Когда уксус был принесен, Клеопатра поставила его перед собой и снова засмеялась; Антоний, поднявшись с своего ложа, сел рядом с ней. Все присутствующие нагнулись, желая увидеть, что она будет делать. Она сняла с уха одну из тех больших жемчужин, которые из всех сокровищ последними были вынуты из тела божественного Менкау-ра, и, прежде чем кто-нибудь мог угадать ее намерение, бросила ее в уксус. Наступило молчание, молчание крайнего изумления. Скоро бесцветная жемчужина растворилась в кислоте. Тогда Клеопатра подняла стакан и выпила уксус до дна.
   - Еще уксуса, раб! - вскричала она. - Мой пир еще не кончен! - И она вынула из уха другую жемчужину.
   - Клянусь Бахусом! Нет, этого не надо! - вскричал Антоний, схватив ее руки. - Я видел довольно!
   В эту минуту, побуждаемый каким-то бессознательным чувством, я сказал Клеопатре:
   - Час близок, о царица! Час проклятия Менкау-ра!
   Пепельная бледность покрыла лицо Клеопатры.
   Она яростно обернулась ко мне, пока все остальные с удивлением смотрели на меня, не понимая значения моих слов.
   - Зловещий раб! - вскричала она. - Скажи это еще раз - и будешь жестоко избит палками! Наказан будешь, как злодей! Я обещаю тебе это, Гармахис!
   - Что такое говорит этот негодяй астролог? - спросил Антоний. - Говори, бездельник, и объяснись; кто толкует о проклятии, должен верно предсказывать!
   - Я - служитель богов, благородный Антоний! Я должен говорить то, что они приказывают мне, но я не понимаю значения слов! - произнес я смиренно.
   - О! Ты служишь богам, ты, разноцветная таинственность?
   Он намекал на мое блестящее одеяние.
   - Хорошо, а я служу богиням - и этот культ лучше и приятнее! Одна из богинь находится среди нас! Я тоже говорю то, что богини влагают в мой ум, но не понимаю значения!
   Он быстро и вопросительно взглянул на Клеопатру.
   - Отпусти негодяя, - сказала она нетерпеливо, - завтра мы разделаемся с ним. Пошел вон, бездельник!
   Я поклонился и пошел, но, уходя, слышал, как Антоний сказал Клеопатре: "Он, может быть, негодяй - все люди таковы, но у твоего астролога царственный вид. У него взор царя, и в глазах светится мудрость!"
   За дверью я остановился, не зная, что делать. Пока я стоял, кто-то дотронулся до моей руки. Я взглянул. То была Хармиона, которая в суматохе и шуме успела ускользнуть из зала и последовала за мной.
   В тяжелые минуты Хармиона всегда находилась возле меня.
   - Иди за мной! - прошептала она. - Ты в опасности!
   Я повернулся и пошел за ней. Не все ли мне равно!
   - Куда мы идем? - спросил я.
   - В мою комнату, - сказала она, - не бойся, нам, женщинам двора Клеопатры, нечего терять! Наша добрая слава давно потеряна! Если кто-нибудь увидит нас, то подумает, что у нас любовное свидание, а это здесь принято!
   Я шел за Хармионой, и, никем не замеченные, мы вышли через небольшой боковой вход на лестницу, по которой поднялись наверх. Лестница кончалась коридором, по которому мы добрались до двери на левой стороне. Хармиона молча вошла в комнату, я последовал за ней в темноте. Потом она заперла дверь и зажгла висячую лампу. При свете я оглянулся кругом. Комната была невелика, с одним плотно завешенным окном. Она была просто убрана, с белыми стенами. В ней стояли сундуки с платьем, старинное кресло, стол с туалетом, на котором лежали гребни, духи и разные пустяки, которые так любят женщины, и белая постель с вышитым покрывалом, поверх которого был накинут газ.
   - Садись, Гармахис! - сказала Хармиона, подвигая мне кресло.
   Я сел на кресло, а она, сбросив газовое покрывало, села на кровать.
   - Знаешь ли ты, что сказала Клеопатра, когда ты ушел из зала? - спросила она.
   - Нет, не знаю!
   - Она посмотрела тебе вслед, и я, подойдя к ней за чем-то в эту минуту, слышала, как она пробормотала про себя: "Клянусь Сераписом, надо с ним покончить! Я не могу ждать дольше: завтра он будет задушен!"
   - Так, - сказал я, - может быть, хотя после всего, что было, я не хочу верить, что она убьет меня!
   - Как можешь ты не верить, безумнейший из людей? Разве ты забыл, как близок был от смерти в алебастровом зале? Кто спас тебя от кинжалов евнухов? Клеопатра, или я, или Бренн? Слушай, что я скажу тебе. Ты не веришь, так как в своем безумии не можешь допустить, чтобы женщина, бывшая твоей возлюбленной, в такое короткое время изменилась к тебе, осудив тебя на смерть! Молчи, я знаю все и говорю тебе. Ты не знаешь всей глубины коварства Клеопатры, не можешь и вообразить всю порочность ее жестокого сердца! Она убила бы тебя еще в Александрии, если бы не боялась, что твоя смерть возбудит волнение и может поколебать ее трон.
   Тогда она привезла тебя сюда, чтобы убить тайно. Что ты можешь еще дать ей? Она прельстилась твоей любовью, твоей силой и красотой! Она отняла у тебя царственное право рождения и заставила тебя, потомка фараонов, стоять с толпой прислужниц позади своего ложа на пиру. Она выманила у тебя великую тайну священных сокровищ!
   - Ты знаешь и это?
   - Я все знаю. Ты видел сегодня ночью, как богатство, скопленное для нужд Кеми, расточается для прихотей развратной македонской царицы! Видишь, как она держит клятву свою повенчаться с тобой, Гармахис, наконец-то твои глаза видят истину!
   - Я вижу очень хорошо. Она клялась, что любит меня, и я, бедный дурак, верил ей!
   - Она клялась, что любит тебя! - возразила Хармиона, поднимая свои темные глаза. - Я покажу тебе, как она тебя любит! Знаешь ли ты, что такое этот дом? Он был обиталищем жрецов, и, как ты видишь, Гармахис, жрецы умеют устраиваться. Маленькая комната моя прежде была комнатой великого жреца, а комнаты позади и внизу были местом сборища других жрецов. Старый невольник, который управляет домом, рассказал мне все это и открыл еще кое-что, что я сейчас покажу тебе! Теперь, Гармахис, будь молчалив, как смерть, и следуй за мной!
   Она потушила лампу и при слабом свете, падавшем из плотно закрытого окна, повела меня в дальний угол комнаты. Здесь она нажала стену, и в ней отворилась потайная дверь. Мы вошли в другую, маленькую комнату, и Хармиона закрыла вход. То была комната в пять локтей длины и в четыре - ширины. Слабый свет проникал в нее откуда-то, и я услыхал звуки голосов. Отпустив мою руку, Хармиона подкралась к концу комнаты и пристально посмотрела в стену, затем, вернувшись назад ко мне, прошептала: "Молчи, тише!" - и повела меня за собой. Я увидал, что в стене были сделаны отверстия для глаз, замаскированные резными украшениями из камня; я посмотрел сквозь отверстие и увидел, что на шесть локтей ниже был виден пол другой комнаты, богато освещенной и роскошно убранной. Это была спальня Клеопатры; там сидела на золотом ложе сама она, а рядом - Антоний.
   - Скажи мне, - произнесла Клеопатра (комната была так устроена, что каждое слово, произнесенное в ней, отчетливо доносилось до ушей слушавшего наверху), - скажи, благородный Антоний, понравился ли тебе мой жалкий пир?
   - Ах, египтянка, - отвечал тот своим низким солдатским голосом, - я сам устраивал пиры и бывал на пирах, но никогда не видал такого великолепия. Но, скажу тебе, хотя мой язык груб и не умеет говорить любезностей приятным женщинам, - ты сама была самым велико лепным украшением богатого пира. Красное вино не было ярче твоих прекрасных щек, запах роз не был слаще благоухания твоих волос, и ни один сапфир с своим изменчивым блеском не был прекраснее твоих синих и без донных, как океан, очей!
   - Как! Похвала от Антония! Любезные слова на устах того, кто пишет такие суровые письма! О, это действительно большая похвала!
   - Да, - продолжал он, - это был царский пир, хотя мне досадно, что ты бросила эту чудную жемчужину. А что хотел сказать твой выкликающий время астролог своим зловещим карканьем о проклятии Менкау-ра?
   Тень скользнула по пылающему лицу Клеопатры.
   - Я не знаю, он был недавно ранен в голову, и, быть может, разум его помутился!
   - Нет, он не походил на безумного, его голос прозвучал в моих ушах словно предсказание оракула! Он так дико глядел на тебя, царица, такими проницательными глазами, подобно человеку, который любит и ненавидит в своей любви!
   - Это странный человек, говорю тебе, благородный Антоний, очень ученый! Я сама временами боюсь его, он посвящен в древние тайны Египта! Знаешь ли, что этот человек - царственной крови и замышлял убить меня?
   Но я победила его и не убила, так как он имеет ключ к тайнам, которые я хотела выведать от него. Правда, я любила его мудрость, любила слушать его глубокие речи о разных неведомых мне вещах!
   - Клянусь Бахусом, я начинаю ревновать к этому негодяю! А теперь, прекрасная египтянка?
   - А теперь я высосала из него все его познания и у меня нет причин бояться его. Разве ты не видел, что я заставила его стоять все три ночи, как раба, среди моих прислужников и выкликать время? Ни один пленный царь, шедший за твоей триумфальной колесницей, римлянин, не испытал столько мук, как этот гордый египтянин!
   Хармиона положила свою руку на мою и, словно жалея меня, нежно пожала ее.
   - Хорошо, нам нечего больше смущаться от его зло вещих слов, - продолжала Клеопатра, - завтра он умрет, умрет тайно от всех, не оставив следа своего существования. Мое решение принято и неизменно, благородный Антоний! Даже когда я говорю, я боюсь этого человека, этот страх растет и накопляется в моей груди! Я почти готова сейчас приказать убить его, так как не могу дышать свободно, пока он не умрет! - Она сделала движение, чтобы встать.
   - Подожди до утра, - сказал Антоний, схватив ее руку, - солдаты пьяны и не смогут сделать это. И жаль его, право! Я не люблю, когда людей убивают во сне!
   - Утром, пожалуй, сокол улетит! - возразила Клеопатра задумчиво. - У этого Гармахиса тонкий слух, он может призвать себе на помощь неземные силы! Может быть, даже теперь он слышит мои слова, но поистине, мне кажется, я ощущаю его присутствие. Я могла бы сказать тебе... но бросим его, оставим! Благородный Антоний, будь моей прислужницей, помоги мне снять эту золотую корону, она давит мой лоб. Будь добр, только осторожнее! Так!
   Он снял уреус и корону с ее чела, она встряхнула роскошными волосами, которые покрыли ее всю, как покрывало.
   - Возьми назад твою корону, царственная египтянка, - сказал он тихо, - возьми ее из моих рук; я не хочу отнимать ее у тебя, напротив, приму меры, чтобы она держалась на твоей прекрасной голове!
   - Что хочет сказать мой господин? - сказала Клеопатра, с улыбкой глядя ему в лицо.
   - Что я могу сказать? Вот что. Ты явилась сюда по моему приказанию, чтобы ответить мне на обвинения, взведенные на тебя по политическим делам. И знаешь, египтянка, если бы ты не была Клеопатрой, ты не вернулась бы в Египет царицей, так как я уверен, твоя вина - несомненна! А теперь... никогда природа не создавала жемчужины лучше тебя! Я забываю все! Ради твоей дивной красоты и грации я забываю все, прощаю все, что не простил бы добродетели, патриотизму и сединам старика. Видишь, как много значат красота и ум женщины, если они заставляют царей забывать свой долг, обманывать правосудие, прежде чем оно поднимет свой карающий меч. Возьми назад свою корону Египта! Я позабочусь, чтобы она была не очень тяжела для тебя!
   - Это царственные слова, благородный Антоний, - отвечала она, - милые, великодушные слова, достойные победителя мира! Что касается моих проступков - если они только были, - говорю тебе прямо, ведь я не знала Антония! Кто, зная Антония, может грешить против него?
   Какая женщина может поднять против того меч, кто дол жен быть божеством для всех женщин, к кому, когда видишь и знаешь его, тянется каждое искреннее сердце, как к яркому солнцу цветок? Что могу я еще сказать, не вы ходя из границ женской скромности?.. Надень же эту корону на мое чело, великий Антоний, и я приму ее как дар от тебя, вдвойне дорогой для меня, и буду хранить для твоей пользы! Теперь я вассальная царица, и в моем лице весь Древний Египет приносит покорность Антонию - триумвиру, который будет императором Рима и повелителем Кеми!
   Надев снова корону на ее локоны, Антоний стоял, смотря на нее, и, охваченный страстью, под теплым дыханием ее чудной красоты, протянул обе руки, прижал ее к себе и трижды поцеловал.
   - Клеопатра, - сказал он, - я люблю тебя! Пре красная, я люблю тебя, как никогда не любил!
   Она увернулась от его объятий, нежно улыбаясь, и в это время золотой круг из священных змей упал со лба и покатился в темноту.
   Я видел это, и, хотя горькая мука ревности терзала мое сердце, я понял предзнаменование. Но влюбленные ничего не заметили.
   - Ты любишь меня? - еще нежнее произнесла она. - Откуда я знаю, что ты любишь меня? Может быть, ты любишь Фульвию, твою законную жену?
   - Нет, не Фульвию, тебя, Клеопатра, тебя одну!
   Многие женщины смотрели на меня благосклонно с моих юношеских лет, но ни одной я так не желал, как тебя, чудо мира, несравненная с другими женщинами! Можешь ли ты полюбить меня, Клеопатра, и быть верной мне не за мое положение и власть, не за те блага, какие я могу тебе дать, не за суровую музыку моих бесчисленных легионов, не ради блеска, которым сияет счастливая звезда моей судьбы, а ради меня самого, ради Антония, грубого полководца, закаленного в полях битвы? Я, Антоний, гуляка, простой, слабый человек, непостоянный в своих решениях, но я никогда не обманул друга, не обобрал бедного человека, не заставал врага врасплох! Скажи, можешь ли ты полюбить меня, египтянка? О, если можешь, я буду самым счастливым человеком, счастливее, чем если бы сегодня ночью я восседал в римском Капитолии коронованным монархом всего мира!
   Пока он говорил, она смотрела на него своими удивительными глазами, и меня удивило выражение искренности и правды на ее лице.
   - Ты говоришь откровенно, - сказала она, - твои слова приятны для моих ушей! Они были бы также приятны, если бы дело стояло иначе, но теперь... какая женщина не увидит с радостью владыку мира у своих ног? Для меня же что может быть приятнее твоих сладких слов? Гавань, манящая отдыхом измученного бурей моряка, - как дорога она ему! Мечта о небесном блаженстве, которой утешается бедный аскет жрец на своем само отверженном пути, - как сладка она! Нежная розово-перстая заря, несущая земле радость сладкого пробуждения, как дорога она и приятна! Ах, все это, все самое дорогое и очаровательное в мире, не может сравниться с честными и сладкими твоими словами, о Антоний! Знаешь ли ты? Нет, и никогда не будешь знать, как ужасна была моя жизнь, как пуста и одинока! Природой устроено так, что только любовь избавляет женщину от одиночества! Я никогда не любила, никогда не могла полюбить до этой счастливой ночи! Возьми меня в свои объятия и поклянемся, дадим великий обет любви, такую клятву, которая не может быть нарушена до конца нашей жизни! Слушай, Антоний, и теперь, и навсегда я даю тебе обет верности и любви! Теперь и навеки я твоя, я принадлежу тебе одному!..
   Хармиона взяла меня за руку и увела.
   - Довольно ли ты видел? - спросила она, когда мы снова очутились в ее комнате, и лампа была зажжена.
   &nbs

Другие авторы
  • Минченков Яков Данилович
  • Потемкин Петр Петрович
  • Шашков Серафим Серафимович
  • Засодимский Павел Владимирович
  • Рашильд
  • Эберс Георг
  • Иоанн_Кронштадтский
  • Норов Александр Сергеевич
  • Кауфман Михаил Семенович
  • Аксаков Иван Сергеевич
  • Другие произведения
  • Муравьев-Апостол Иван Матвеевич - Рассуждение о причинах, побудивших Горация написать сатиру 3-ю первой книги
  • Тихомиров Павел Васильевич - К вопросу о политических, национальных и религиозных задачах России (Начало.)
  • Ершов Петр Павлович - В. П. Зверев. Автор не только "Конька-горбунка"
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Студент, артист, хорист и аферист
  • Дорошевич Влас Михайлович - За день
  • Мопассан Ги Де - Переписка
  • Аксаков Иван Сергеевич - Современное состояние и задачи христианства
  • Бухов Аркадий Сергеевич - Фельетоны
  • Забелин Иван Егорович - История русской жизни с древнейших времен
  • Савин Иван - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 242 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа