Главная » Книги

Загоскин Михаил Николаевич - Искуситель, Страница 8

Загоскин Михаил Николаевич - Искуситель


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

align="justify">    - Что это с ним сделалось? - сказал князь Двинский. - Уж не оттого ли, что он говорил с таким жаром?..
    - А что вы думаете? - прервал Лугин. - Ведь может быть. Я только слушал этого барона, а у меня голова за кружилась.
    - Как он умен! - сказала одна из гостей.
    - Какой прекрасный тон! - прибавила другая.
    - Какая начитанность, какое просвещение! - воскликнул князь.
    - Да! Он чрезвычайно как мил! - присовокупила хозяйка.
    - И, кажется, очень добрый человек, - сказал Лугин. - Как он хлопочет о том, чтоб все люди были счастливы. Дай бог ему здоровья!
    - Он истинный космополит! - произнес торжественным голосом князь.
    - То есть гражданин вселенной! - прервал Закам ский. - Да этак жить-то ему очень легко: отечество требует иногда больших жертв, а вся вселенная может ли чего-нибудь требовать от одного человека?
    - Как, Закамский! - вскричал князь. - Неужели, по-твоему, космополитизм...
    - Их два рода, мой друг! - прервал Закамский. - Один духовный, другой земной. Первый ведет ко всему прекрасному, но эта чистая, бескорыстная любовь к человечеству доступна только до сердца истинного христианина, а, кажется, этим поклепать барона грешно. Другой, то есть земной, общественный, космополитизм есть не что иное, как холодный эгоизм, прикрытый сентиментальными фразами, и, воля твоя, князь, по моему мнению, тот, кто говорит не в смысле религиозном, а философском, что любит не человека, а все человечество, просто не любит никого.
      Князь принялся было спорить с Закамским, но гость, который вошел в диванную, помешал их разговору. Я очень обрадовался, когда узнал в нем моего первого московского знакомца, Якова Сергеевича Луцкого.
    - Здравствуйте, Надежда Васильевна! - сказал он хозяйке. - Поздравляю вас с приездом! Я сейчас проходил мимо вашего дома, увидел огни и по этому только узнал, что вы возвратились из чужих краев. Ну что ж, поправилось ли ваше здоровье?
    - Да, я чувствую себя лучше, - отвечала вежливо, но очень холодно Днепровская.
    - Слава богу! Здравствуй, Александр Михайлович! - продолжал Луцкий, взяв меня за руку. - Ты совсем меня забыл.
      Я извинился недосугом. Князь Двинский кинул любопытный взор на Луцкого и, вероятно, не найдя ничего смешного в его наружности, ни в платье, весьма простом, но очень чистом и опрятном, не удостоил его дальнейшего внимания. Закамский и Лугин оба были знакомы с Яковом Сергеевичем, первый видал его у меня, а второй служил с ним некогда в одном полку. Они стали разговаривать, а я сел подле хозяйки.
    - Вы давно знакомы с Луцким? - спросила она вполголоса.
    - С лишком два года, - отвечал я.
    - Он весьма хороший человек, мой муж без памяти его любит... я и сама очень уважаю Якова Сергеевича, но он так строг в своих суждениях, так неумолим, когда он говорит о наших страстях и пороках, а пороком он называет все, даже самые извинительные, слабости и, сверх того, требует от нас, бедных женщин, такого невозможного совершенства, что - признаться ль вам? - я не люблю, я боюсь его.
    - Вы меня удивляете! Он самый снисходительный и кроткий человек.
    - Ну нет, не всегда. Впрочем, я не обвиняю его. Когда под старость человек перестанет жить сердцем, когда все страсти его умирают, весьма натурально, что он становится строже, если не к себе, то, по крайней мере, к другим. Он думает, что можно подчинить сердце рассудку, потому что его собственное сердце давно уже перестало биться для любви. Если б все старые люди почаще вспоминали про свою молодость, то были б к нам гораздо снисходительнее, но эти строгие моралисты так беспамятливы... А кстати, о памяти! - прибавила Надина, опустив книзу свои длинные ресницы, - Вы, кажется, не можете на нее пожаловаться: вы вспомнили, что тому назад почти три года...
    - Мы встретились с вами около Москвы на большой дороге? Да разве я мог это забыть, Надежда Васильевна?
      Днепровская взглянула на меня так мило, что показалась мне еще во сто раз лучше прежнего.
    - Я узнала вас с первого взгляда, - шепнула она вполголоса, - но, кажется, вы...
    - О, поверьте, и я также!
      Я солгал, и, конечно, эта ложь была не во спасение, но мне было двадцать лет, а Надина была так прекрасна! Ее черные, пламенные глаза смотрели на меня так ласково, с таким робким ожиданием... Ну, воля ваша! А эта первая ложь, право, была извинительна.
    - Что, Александр Михайлович, - сказал Луцкий, подойдя ко мне, - что пишут тебе из деревни? Здорова ли твоя невеста?
    - Невеста! - подхватила Днепровская.
    - А вы этого не знали, Надежда Васильевна? Александр Михайлович помолвлен.
    - Здравствуй, Яков Сергеевич! - закричал хозяин, входя в диванную. - Здравствуй, друг сердечный! - продолжал он, обнимая Луцкого. - Извини, что я не прислал сказать тебе - сам хотел приехать. Ну что, как ты находишь Нади-ну? Ей воды, кажется, помогли? Да что это, Наденька, тебе опять дурно? Ты так бледна, мой друг!.. Что это такое?.. В другой раз сегодня.
    - Нет, я чувствую себя хорошо, - сказала Днепровская.
    - То-то хорошо! Ох эти балы!.. Ну, Яков Сергеевич, расскажи-ка мне, что ты без нас делал? Как поживаешь? Да пойдем в гостиную: здесь тесно.
      Хозяин увел с собою Луцкого.
    - Вы помолвлены, Александр Михайлович? - сказала Днепровская. - Можно ли спросить - на ком?
    - На Марье Михайловне Белозерской.
    - Дочери вашего опекуна? Я думала, что она еще ребенок.
    - Да! Она очень молода.
    - А, понимаю! Эта свадьба по расчету?
     "И по любви", - хотел я сказать громко, во услышанье всем, но проклятый язык мой как будто бы не хотел по вернуться.
    - Да это так и быть должно, - продолжала Днепровская. - В ваши года можно жениться только по каким-нибудь семейным причинам... Впрочем, это может быть и по страсти... Вы, верно, влюблены?
    - Мы росли и воспитывались вместе.
    - Я не о том вас спрашиваю... Вы очень любите вашу невесту?
    - Как родную сестру, - отвечал я, стараясь не покраснеть.
      Вот уж эта вторая ложь была гораздо хуже первой, она как тяжелый камень легла мне на душу. "Так зачем же вы солгали?" - спросят меня читатели. Зачем? Вот то-то и дело, что мы, господа мужчины, почти все такие же кокетки, как и женщины. Мы часто желаем нравиться не потому, что любим сами, а из одного ничтожного самолюбия. В женщинах мы называем это самолюбие кокетством и ужасно на него нападаем, а сами... Да что и говорить! мы и в этом отношении ничем их не лучше. Конечно, не всякий из' нас, любя искренно одну, уверять в том же станет другую, но также и не всякий решится сказать прекрасной женщине, особливо если она смотрит на него ласково: "Да, точно! Я люблю, но только не вас!"
      Мой разговор с Днепровскою не долго продолжался: к нам в диванную пришла музыкантша-графиня, которая кончила свою партию в рокамболь. Она завладела хозяйкою, потом разговор сделался общим, и, когда все пошли ужинать, я уехал потихоньку домой.
  

      V

      ВЕЧЕР У БАРОНА БРОКЕНА
  
      На другой день, вспоминая об этом вечере, я решительно был недоволен самим собою. "Что за вздор! - думал я, стараясь как-нибудь себя оправдать. - Неужели мне должно объявлять всякому, что я влюблен в Машеньку? Пусть думают себе, что я люблю ее просто как родственницу, что нужды до этого, когда в самом-то деле я не променяю ее на тысячу Днепровских... Однако ж какие прекрасные глаза у этой Надины!.. Какая очаровательная улыбка!.. Ах, Машенька, Машенька! Как я люблю тебя!.. Да! Эта Днепровская очень мила... чрезвычайно мила!.. Она вовсе не пара своему мужу. Неужели в самом деле барон прав?.. Не может быть!.. Нельзя ж с первого раза... нет, нет... я даже и нравиться не хочу никому, кроме Машеньки... Ну, а если это правда?.. Боже сохрани!.. Конечно, я могу предложить ей мою дружбу... дружбу!.. Ну да... как будто бы нельзя быть другом женщины, потому что она хороша собою?.. А если эту дружбу назовут другим именем? Если вздумают сказать... Нет, нет... всего лучше, не стану к ним часто ездить... вот так, один или, много, два раза в месяц; буду обращаться с ней очень вежливо, очень холодно... А надобно сказать правду, она необыкновенно любезна!.. Эх, боже мой! Зачем барон познакомил меня с этим Днепровским!
      Барон, как видно, был очень легок на помине: он вошел в мою комнату.
    - Что с вами сделалось вчера? - спросил я моего гостя.
    - Так, кровь бросилась в голову: это часто со мной случается. Ну что? Как вы провели ночь? Я не спрашиваю, что вы видели во сне...
    - Право, ничего.
    - Неужели? И вам ни разу не приснилась Днепровская?
    - Ни разу.
    - Жестокий человек!
    - Эх, полноте, барон!
    - Как полноте? Что вы? Да это ни на что не походит! Вот месяца через два я позволяю вам не видеть ее во сне, но теперь, при самом начале романа...
    - Да с чего вы взяли?..
    - С чего? Спросите об этом у Двинского. Бедный малый в отчаянии, вы его совсем раздавили, уничтожили... Одна ко ж послушайте: если вы не видели Днепровской во сне, так не хотите ли с нею наяву сегодня отобедать?
    - Нет, барон: я не могу сегодня.
    - Так завтра?
    - И завтра нельзя.
    - Когда же вам будет можно?
    - Право, не знаю. Может быть, недели через две.
    - Через две недели?.. Скажите мне, Александр Михайлович, что это уж так водится у вас в России?
    - Что такое?
    - Да то, что если молодой человек понравится пре красной и милой женщине, то не он, а она должна искать случая с ним видеться.
    - Вы шутите, барон!
    - Право? А если я докажу вам, - продолжал барон, подавая мне письмо, которое я сообщил уже моим читателям в конце первой части моего рассказа. - Вы знаете этот почерк?
    - Нет.
    - Так я вам скажу: это писано рукою Днепровской, и, чтоб вы не могли сомневаться в истине моих слов, прочтите его. Ну, - прибавил барон, дав мне время прочесть письмо, - что вы скажете теперь?
    - Ничего. Если это письмо точно писано Днепровскою, то почему ж вы думаете, что тот идеал...
    - С которым она третьего года встретилась на большой дороге? - подхватил барон. - Кажется, Днепровская говорила с вами вчера при мне об этой встрече?
    - Все это быть может, - прервал я, - но это было давно, она была тогда почти ребенком и, вероятно, теперь думает не то, что думала прежде.
    - Да, это заметно, - сказал барон с насмешливою улыбкою. - Она почти упала в обморок, когда вас увидела, конечно, оттого, что ваша наружность не сделала на нее ни какого впечатления. Она во весь вечер смотрела только на вас и говорила только с вами, вероятно, потому, что вы вовсе ей не понравились...
    - Все это ничего не доказывает, барон, но если б в самом деле я имел несчастье понравиться Днепровской...
    - Несчастье!..
    - То уж, конечно, не я стал бы искать случая с нею встретиться.
    - Ну, - прервал барон, - на вашем месте француз был бы гораздо вежливее. Теперь я вижу, вы настоящий русский.
    - И вовсе не жалею об этом.
    - Как жалеть! Вы, я думаю, этим гордитесь! - На смешливый тон барона зацепил за живое мое национальное самолюбие.
    - Да, барон, горжусь! - сказал я. - И что тут странного? Я уверен, вы также любите свое отечество.
    - Отечество? Какое?
    - А разве у вас их два?
    - Может быть, и больше. Да что такое отечество? Отечество умного человека там, где ему хорошо. Я покраснел от досады.
    - Если это справедливо, барон, - сказал я, помолчав несколько времени, - то вы заставите меня ненавидеть ум.
    - Полноте, что вы! Ему, бедному, и от глупцов порядком достается! Да скажите мне, что такое отечество? Ваши приятели, друзья? Вы их можете иметь везде. Родные? Да от них иногда не знаешь, куда деваться. Вот, например, князь Двинский хочет уехать из Москвы оттого, что у него здесь двое дядей, три тетки и пятнадцать кузин. Итак, ваше отечество - земля, на которой вы живете? Поздравляю! Следовательно, вы должны любить голые степи, всегда непостоянную погоду, вьюги, снежные бугры, мороз в три дцать градусов. Ведь все это ваше отечество? Конечно, о вкусах спорить нечего; быть может, вам очень приятно зимою отмораживать нос, не сметь летом выехать в дорогу без шубы, в мае месяце любоваться на голые деревья, а в августе на желтые листья - все это прекрасно, но за что ж вы обязаны любить это даже и тогда, когда вам это не нравится? Уж не потому ли, что вы имели несчастье родиться в России, а не в Италии? Так не смейтесь над камчадалом, если он предпочитает всем ароматам Востока запах вонючей рыбы и не хочет никак променять свою землянку на ваши мраморные палаты.
      На этот раз красноречивые софизмы барона не сделали на меня никакого впечатления.
    - Ваше определение совершенно несправедливо, - сказал я. - Перенесите всех русских с их нравами, языком, обычаями и верою в другую часть света, и она сделается моей родиною. Следовательно, я признаю отечеством не землю, не поля, не леса, не реки, а это собрание людей, которое мы называем народом и который я люблю потому, что он исповедует одну со мной веру, говорит одним языком, повинуется одной власти, потому что его слава и могущество веселят, а бедствия и унижение сокрушают мое сердце. Приятелей и друзей можно найти везде - это правда, но найду ли я на чужой стороне людей, с которыми провел всю жизнь мою, которых дружба ко мне началась с самого ребячества, с которыми я могу и на краю гроба вспоминать о своей молодости. Не все дяди и тетки надоедают своим племянникам. Князь Двинский хочет бежать из Москвы от своих родных, а я убежал бы для того, чтоб навсегда остаться жить вместе с моими. Вы все, господа иностранцы, говорите только о наших ледяных степях, как будто бы у нас, кроме льда и степей, ничего нет, вы думаете, что мы круглый год живем по уши в снегу. Конечно, большая часть России не может похвалиться своим климатом, однако ж и у нас солнышко иногда проглядывает и розаны цветут не в одних оранжереях. Отморозить нос точно так же неприятно, как и задохнуться от жары, но я думаю, никто не обязан находить это хорошим, никто не заставляет англичан любить их вечные туманы, римлян - заразительный воздух их окрестностей, неаполитанцев - разрушительные извержения Везувия, испанцев - нестерпимый летний зной, а жителей Перувии - беспрерывные землетрясения и ураганы. Они точно так же на это жалуются, как мы жалуемся на свои вьюги и морозы.
    - С тою только разницей, - прервал барон, - что у них есть вознаграждения: у одних роскошная природа, у других науки, художества, просвещение, но там, где все сряду дурно...
    - То есть у нас?
    - Я не виноват, Александр Михайлович, что сами от кликнулись. Да к тому же я повторю только слова ваших единоземцев. Я тысячу раз слышал это не только за грани цею, но даже здесь, в Москве, и могу вас уверить, что это говорят не мужики, не безграмотные, а люди воспитанные...
    - Иностранцами! Да, барон, к несчастью, это правда, я сам встречал людей, из которых одни не хотят, а другие не смеют сказать доброго слова о своем отечестве, их так запугали, бедняжек, что они не верят собственным своим чувствам и даже не смеют наслаждаться, если предмет или причина этого наслаждения не привезена из чужих краев, а родилась и образовалась в их отечестве.
    - Так что ж? - сказал с насмешливою улыбкою барон. - Вы, русские, народ набожный и, может быть, делаете это по чувству смирения.
    - Нет, барон! Чувство, которое мертвит и убивает возникающий талант, обдает холодом пламенную душу художника и поэта, это чувство не может проистекать из чистого источника. Безотчетное пристрастие ко всему иноземному, желание не быть, а казаться только просвещенным, глупость и невежество - вот основные причины этой явной несправедливости, не всех - боже сохрани от этого! - но, к сожалению, весьма многих, ко всему тому, что принадлежит нам - нам одним - без всякого раздела с другими народами.
    - Послушайте, Александр Михайлович, - сказал барон. - Вы человек умный, образованный, так с вами говорить можно. Ну, будьте справедливы, скажите, что ж такое принадлежит вам одним?.. Старые предрассудки, ненависть к просвещению, фанатизм, суеверие...
    Эти слова возмутили мою русскую душу: в ней пробудились чувства справедливости и негодования, усыпленные сладкими речами барона.
    - Вы ошибаетесь, - сказал я, - мы ненавидим не просвещение, а то, что вы называете просвещением, мы не восстанем против законной власти, не превращаем публичных танцовщиц в богинь разума, церквей в конюшни и театры, не хвастаемся своим безверием, не стараемся закидать грязью небеса - нет, барон! Благодаря бога, народ русский верует, народ русский любит царей своих! Он верит, что всякая власть от господа, потому что верит словам Спасителя.
      Лицо моего гостя вытянулось на целый аршин. Я продолжал.
    - Да, барон! Мы не покинули еще старой привычки, в радости благодарить бога, в горе прибегать к нему с молитвою, мы думаем, что без религии нет просвещения, и, несмотря на пример вашей просвещенной Франции, уверены, что не палачи, а одно время и общее мнение могут искоренять предрассудки. Если все это, барон, по-вашему, невежество, так дай бог, чтоб мы его никогда не променяли на ваше просвещение.
      В жару разговора я не замечал, что барон совсем изменился в лице: глаза его сверкали, но щеки были так бледны, и все черты выражали такое тревожное, болезненное состояние, что я испугался.
    - Вы, кажется, нездоровы? - вскричал я. - Что с вами?
    - Ничего! - прошептал барон, закрывая платком ли цо. - Пройдет!.. Я вижу, мне должно непременно пустить кровь... Вот и прошло!.. Знаете что, Александр Михайлович? Будемте вперед говорить о чем-нибудь другом: от этих философических диспутов у меня всегда кровь бросается в голову. Да и к чему нам спорить? У каждого свой взгляд: вы видите вещи одним образом, я другим. Ну что? Скажите мне: вы решительно не едете со мною к Днепровской?
    - Право, не могу.
    - Так приезжайте сегодня вечером ко мне. Я встретил здесь много карлсбадских знакомых, они почти все иностранцы, и я хочу дать им послушать ваших московских цыган. Мы поужинаем, выпьем шампанского, не станем говорить о политике и, право, проведем время очень весело.
      Я дал слово барону. Он пробыл со мною около часа, рассказывал мне о своих путешествиях, и, между прочим, весь ма много об Испании, в которой, по его словам, он прожил более двух лет. Говоря об окрестностях Гранады, он пленил меня своим пиитическим воображением. И подлинно, нельзя было не дивиться жизни, с которою барон описывал этот земной рай, эти вечно голубые небеса счастливой Андалузии. Слушая его, мне казалось, что я гуляю вместе с ним по очаровательным садам Хенералифа и любуюсь великолепными остатками роскошный Альгамбры. Барон простился со мною, заставил меня повторить снова обещание приехать к нему вечером.
      Я отправился к нему часу в восьмом. В прежних комнатах барона дожидался меня жокей, с которым я был уже знаком. Он попросил меня на дурном французском языке идти вслед за ним и сказал мне дорогою, что его господин переменил квартиру и занимает теперь почти весь бельэтаж венецианского дома. В передней встретили меня двое слуг в богатых ливреях, а в зале и у дверей всех гостиных стояли официанты... Меня поразило великолепное убранство комнат. Бронзы, зеркала, картины, мраморные статуи, все было очаровательно. Я не мог также не заметить, что сюжеты картин и мраморных групп были все без исключения более чем анакреонтические. Барон ожидал меня в угольной комнате, он сидел на турецком оттомане, обитом какой-то восточной тканью, подле него, на малахитовом столике из серебряной жаровни, клубился благовонный дым, а в широком зеркале, которое занимало почти всю стену над диваном, отражался тусклый хрустальный шар, который, опускаясь с потолка, отделанного палаткою, освещал всю комнату.
    - Что это, барон! - сказал я. - Какое великолепие! Какая роскошь!
    - Да, эти комнаты довольно опрятны, - отвечал барон, пожимая мою руку. - Садитесь, Александр Михайлович, вот здесь, подле меня.
    - Неужели они были всегда так убраны? - спросил я.
    - О нет! Я отделал их на мой счет.
    - Да когда же? Помилуйте?.. Когда вы успели?.. Ну, право, это волшебство!
    - А что вы думаете? - прервал с улыбкою барон. - Быть может.
    - Откуда взялись эти картины, мраморы?..
    - Из ваших меняльных лавок, а остальное из магазинов. Я не знал прежде, долго ли проживу в Москве, и для того не хотел заводиться домом, но теперь это дело решенное: я остаюсь у вас, по крайней мере, на год. Сегодня назвались ко мне гости, а в том числе и дамы...
    - Как дамы? - вскричал я. - Что ж вы не сказали? Я в сюртуке.
    - Ничего! Ведь это не ваши чопорные русские барыни. Я не хотел принять их в старой моей квартире и вот, как видите, в два дня довольно порядочно отделал эти комнаты. Надобно сказать правду, у вас в Москве можно найти все, конечно вчетверо дороже, чем где-нибудь, но я не слишком хлопочу о деньгах. Меня гораздо более пугала мысль, что в России мне не на что будет их тратить.
      Нашему разговору помешал приезд гостей. Через четверть часа, когда их собралось человек десять, мы перешли в гостиную. Сначала хозяин знакомил меня с своими приятелями, но под конец он едва успевал сам сказать по несколько слов с каждым вновь приезжающим гостем. В числе их было пять итальянцев, почти столько же англичан, два или три немца и, кажется, двое русских, а остальные все французы. Все они, казалось, принадлежали к хорошему обществу, все, даже англичане, говорили самым чистым французским языком, но из всех этих различных физиономий не было ни одной, которая пришлась бы мне по сердцу. Многие из гостей были весьма замечательной наружности, некоторые могли даже назваться красавцами, и у всех глаза блистали умом, но что-то лукавое и предательское проглядывало почти на всех лицах. Меня особенно поразила физиономия одного молодого человека: вдохновенный и вместе мрачный взгляд, исполненная презрения улыбка и спокойствие, похожее на ту минутную тишину, которая так страшна для мореходца, которая, как предтеча бури, возвещает гибель и смерть, - все это выражалось с такою силою на его бледно-мраморном челе, в его мощных огненных взорах, что я не мог скрыть своего любопытства и спросил о нем у хозяина.
    - Ага! - сказал барон. - Вы заметили необычайную физиономию этого поэта?
    - Так он стихотворец?
    - Да, стихотворец, но только не приторный Расин, не щеголеватый Вольтер, не жеманный Попе, не правоверный Клопшток, и, конечно, не ваш физик-поэт или поэт-физик Ломоносов, вдохновенный певец, грозный как бурное море, неумолимый враг всех предрассудков и детских надежд человека, певец неукротимых страстей и буйного отчаяния, готовый на развалинах мира пропеть последнее проклятие тому, что мы называем жизнью. О, если бы вы знали, сколь ко энергии в этой необычайной душе, с какой силою срывает он покров с горькой истины, как убивает все счастье, всю надежду в сердце человека...
    - Что вы, что вы, барон? - прервал я почти с ужасом. - Да вы описали мне падшего ангела, Мильтонова Сатану...
    - И, полноте! Сатана Мильтона почти набожная старушка перед этим гигантом. Я вам предсказываю: он создаст новый мир поэзии, и когда мощный голос его раздастся по всей Европе...
    - А он еще не раздавался?
    - О нет еще! Никто, кроме меня, не знает его стихов, этот секрет между им и мною. Ему торопиться нечего. Теперь, быть может, его поймут в одной Франции, а для его гения нужен простор.
    - Дай бог, чтоб ему не было никогда просторно. А как зовут его?
    - Его зовут, - сказал барон вполголоса, - или, лучше сказать, его будут звать... Но, извините!.. Я вижу, приехали дамы...
  

      VI

      МОСКОВСКИЕ ЦЫГАНЕ
  
      Барон побежал навстречу к двум молодым женщинам. Одна из них была видного роста, другая целой головою ниже, одна высока и стройна, как пальма, другая воздушна и легка, как бабочка. Правильные и даже несколько резкие черты лица первой, черные как смоль локоны, которые падали на ее атласные плечи, глаза томные и как будто бы усталые, но которые при встрече с вашими готовы были вспыхнуть и прожечь ваше сердце, - все изобличало в ней пламенную итальянку, можно было побиться об заклад, что в порыве страсти она не остановится и умереть за своего любовника, и зарезать его собственной рукою. Вторая - прелестная блондинка с голубыми глазами, которые блистали веселостию и умом, она была так грациозна, так пленительно улыбалась и так ловко показывала свою ножку, обутую почти в детский башмачок, что не было никакой возможности ошибиться и не узнать в этой милой шалунье очаровательную парижанку. Обе они одеты были по последней тогдашней моде, то есть раздеты немного поболее нынешних балетных танцовщиц. Когда эти дамы вошли в гостиную, почти все мужчины окружили их, каждый торопился сказать им что-нибудь приятное, кроме поэта и одного рослого итальянца, который, сидя за огромным круглым столом, строил пирамиды из империалов. Не прошло пяти минут, как вся эта толпа любезников отхлынула от красавиц и поместилась вокруг стола: итальянец начал метать банк. Хозяин подвел меня к дамам, которые вдруг осиротели, как оставленные Дидоны.
    - Рекомендую вам моего приятеля, - сказал барон, - он не играет в карты и будет вашим кавалером. Синьора Карини! - продолжал он, обращаясь к итальянке. - Мой приятель не любит или, лучше сказать, не понимает итальянской музыки: обратите его на путь истинный, а вы, мамзель Виржини, постарайтесь ему вскружить голову, только я вам говорю вперед, это нелегко: он помолвлен и влюблен до безумия в спою невесту.
      Синьора Карини взглянула на меня так быстро, что, казалось, хотела опалить своим взглядом, а мамзель Виржини захохотала как резвое дитя, и, указывая на канапе, сказала:
    - Садитесь здесь! Вот так - между нами.
    - Как вы хорошо делаете, что не играете в карты, - шепнула итальянка. - Посмотрите на этих игроков: походят ли они на людей? С какою жадностью смотрят они на эти кучи золота! Это их божество, их идол!
    - Не правда ли, - прервала с улыбкою Виржини, - есть идолы, которым поклоняться гораздо приятнее?
    - Не поклоняться, а любить, как любят в Италии, - сказала синьора Карини.
    - Да! По-вашему, - подхватила француженка, - с кинжалом в руках? Фи! Я ненавижу эту африканскую любовь. Французы боготворят женщин, а мы делаем их счастливыми и всегда расстаемся друзьями. Будет с нас и того, что мы твердили беспрестанно: "Свобода или смерть", если б вместо этого стали говорить: "Вечная любовь или смерть", то я ушла б на край света, в Америку, в Сибирь!.. Да, да, в Сибирь, и хоть это снежное царство должно быть настоящим адом...
    - Оно превратится в рай, когда вы будете в нем жить. - Эта пошлая вежливость невольно сорвалась у меня с языка.
    - Вы очень любезны! Но что я говорю? Я совсем забыла, что вы любите свою невесту и, верно, хотите любить ее вечно?
      Не знаю почему, но мне вовсе не хотелось говорить о Машеньке с этими бойкими красавицами, вместо ответа я уклонилась.
    - О, я вижу, барон хотел пошутить над нами! - продолжала француженка.
    - Я была в этом уверена, - прервала синьора Карини. - Невеста почти жена, а жена и любовь, как я ее понимаю, могут ли иметь что-нибудь общего между собою? Любить более своей жизни, любить на краю могилы и до последнего вздоха не признавать ничего, кроме любви, можно только тогда, когда и нас точно так же любят. А что такое женитьба? Какую жертву приносит девушка, выходя за вас замуж? Вы прекрасный мужчина и будете вечно принадлежать ей, она отнимает вас у всех женщин и пристроит себя к месту - прекрасное доказательство любви! Да почему вы знаете, быть может, и малейшая жертва показалась бы ей непреодолимым препятствием, быть может, она отдает вам свою руку потому только, что вы прежде других за нее посватались? Она будет вам верна - да это ее обязанность, она станет любить вас - да за это превознесут ее похвалами, как добродетельную женщину. Нет! Пусть она не изменяет вам, несмотря на убеждения родных, на слезы отца и матери, пусть любит даже и тогда, когда весь мир назовет эту любовь преступлением... О, тогда и я позволю вам любить ее вечно и не замечать, что есть другие женщины на свете!
    - Ах! Вы меня пугаете! - вскричала Виржини. - Не слушайте ее, - продолжала она, обращаясь ко мне, - эта бешеная любовь хороша только в трагедиях. Усыпать свой путь цветами, ни на чем не останавливаться, а скользить по жизни и стараться, срывая розу, не уколоть себя шипами - вот философия французов, и, поверьте, она, право, лучше всякой другой.
      Официант подал нам на золоченом подносе в хрустальных бокалах ароматический ананасный пунш. Дамы отказались, я последовал их примеру.
    - Что это вы не пьете? - вскричала Виржини.
    - Боюсь опьянеть еще более, - отвечал я с улыбкою.
    - Так что ж? Тем лучше: вы будете откровеннее. Возьмите.
    - Я никогда не пью пунша.
    - Так начните.
    - Хоть вместе с нами, - сказала итальянка. Обе дамы взяли по бокалу.
    - Попробуйте теперь спросить стакан воды, - шепнула Виржини, погрозив мне своим розовым пальчиком.
      Я выпил мой стакан пунша и должен был выпить еще другой, чтоб помочь моим соседкам, которые поделились меж собой одним бокалом. Мы не опьянели, но я сделался гораздо развязнее и смелее, а мои дамы несравненно ласковее. Виржини задирала свою приятельницу, шутила со мною и беспрестанно смеялась, чтоб показать свои жемчужные зубы. Огненные взоры итальянки становились час от часу нежнее. Сначала она призналась, что ревность - чувство неприятное, что можно расстаться с своим любовником, не зарезав ни его, ни себя, а под конец согласилась с француженкою, что любовь становится блаженством и счастьем нашей жизни тогда только, когда она свободна, как воздух, и прихотлива, как дитя. Наш разговор делался ежеминутно живее, обе мои соседки старались очаровать меня, обе они были очень милы и, признаюсь, если я не пускался еще в любовные объяснения, то это потому, что не мог решить, которая из них мне более нравится.
      Меж тем игра кончилась, хозяин подошел к нам.
    - Вы много выиграли? - спросила его Виржини.
    - О, конечно, много! - отвечал барон. - Все понтеры остались без копейки, а я ничего не проиграл.
    - Да кто же выиграл?
    - Разумеется, кавалер Казанова. Разве он умеет проигрывать?
    - Всегда, когда играю с милыми женщинами, - сказал, подойдя к нам, высокий итальянец.
    - Право? - вскричала француженка. - Вы до такой степени любезны?..
    - Вольно ж вам было не понтировать, мамзель Виржини? Вы испытали бы это на самом деле.
    - Как мне жаль, Казанова, что вы игрок! - сказала синьора Карини, - Эта страсть когда-нибудь вас погубит.
    - Что же делать! - отвечал итальянец. - Я люблю все сильные ощущения, люблю, чтоб сердце мое замирало, и одна азартная игра, эта адская забава, производит еще какое-то впечатление на мои чувства. Ах, синьорина! Они вовсе притупились под свинцовой кровлею венецианской тюрьмы.
      Мне давно хотелось взглянуть на этого Казанову, который пожаловал сам себя в кавалеры, вероятно потому, что вежливые французы зовут отъявленных плутов "кавалерами промышленности" (chevaliers d'industrie)! Этот картежный шулер и патентованный вор, всегда готовый стреляться на двух шагах за честь свою, был очень видный мужчина, но в жизнь мою я не видал лица наглее и бесстыднее. Он не только у нас в России, где уж привыкли баловать иностранцев, но везде умел втираться в хорошее общество, всех обыгрывать, сыпал деньгами и о дружеских связях своих с знатными людьми и королями говорил с такой неподражаемой простотою, что добрые москвичи не смели даже и усом ниться в истине его слов. По желанию дам этот знаменитый шарлатан принялся было нам рассказывать, как он вырвался из рук венецианских инквизиторов, но хозяин не дал ему кончить и попросил всех в столовую.
      В прекрасно освещенной зале приготовлен был роскошный ужин, померанцевые деревья, фарфоровые вазы с цветами, серебряные корзины с бархатными персиками, душистыми ананасами и янтарным виноградом отражались в вели колепном зеркальном плато. На хорах загремела музыка, и все гости уселись за стол. Барон поместил меня по-прежнему между двух красавиц. Мы сидели очень тесно, при малейшем движении руки мои невольно прикасались к рукам моих соседок. Когда резвая Виржини наклонялась ко мне, ее дыхание сливалось с моим, и в то же время я чувствовал с другой стороны, как шелковые кудри итальянки скользили по моей щеке. В таком близком расстоянии друг от друга не нужно говорить громко: обе они перешептывались со мною, а кто из нас в цвете молодости не испытал, как очарователен этот женский шепот, как соблазнительны эти приветливые речи, когда они говорятся вполголоса, тайком от других, как тревожат они наше сердце и волнуют кровь. Я почти ничего не ел, но зато пил очень много. Сколько я ни отговаривался, все было напрасно: мои соседки не хотели ничего слышать.
    - Я буду пить с вами из одной рюмки, - шептала мне на ухо итальянка, пожимая мою руку.
    - Oh, il faut vous griser, vous serez charmant! (О, вам надо пить, чтобы ощутить блаженство! (Фр.)) - повторяла беспрестанно Виржини, умирая со смеху. Меж тем общий разговор становился час от часу шумнее, по временам он совсем заглушал музыку. Вот пробка первой бутылки шампанского полетела в потолок.
    - От этого вина вы, верно, не откажетесь? - шепнула синьора Карини. - Его пьют за здоровье друзей своих.
    - Так он выпьет два бокала, - сказала француженка, - только не забудьте, - прибавила она так тихо, что я с трудом мог разобрать, несмотря на то что розовые ее губы почти касались моей щеки, - не забудьте: первый за мое здоровье! Слышите ли, за мое! - повторила Виржини, и ее прелестная, обутая в атласный башмачок, ножка прижалась к моей. Я не совсем еще потерял рассудок, но все чувства мои были в каком-то упоении, а голова начинала порядком кружиться. Вдруг музыка замолкла, хозяин встала с своего места и, держа в руке бокал шампанского, сказал:
      Господа! Я предлагаю тост, мы пьем за вечную славу просветителей человечества, знаменитых французских философов и главы их, бессмертного Вольтера.
    - Виват! - закричали почти все гости.
    - Честь и слава истребителю предрассудков! - проревел один толстый англичанин, выливая за галстук свой бокал шампанского.
    - Да здравствует Вольтер! - пропищал какой-то напудренный маркиз. - Я знаю наизусть его "Орлеанскую деву" - великий человек!
    - Долой Вольтера! - прошептал один растрепанный француз, который сидел подле поэта. - Не надобно Вольтера! Он был аристократ!.. Да здравствует Жан-Жак Руссо!..
    - Приятель принца Конде и герцога Люксембургского! - прервал с улыбкою хозяин.
    - Он не был с ними знаком - не был! - закричал француз. - И если кто осмелится говорить противное...
    - Тише, господа, тише! - сказал итальянец Казанова. - Я предложу вам тост, который, верно, понравится. Да здравствуют богатые дураки, оброчные крестьяне всех умных людей!
    - Да, да! Честь и слава дуракам: они созданы для нашей потехи! - закричал толстый англичанин, выливая за галстук второй бокал шампанского. - Годдэм! (Бог прокляни! (Англ.)) - прибавил он, пощелкивая языком. - Что за дьявольщина? В этом проклятом вине нет никакого вкуса!
    - Не надо дураков! - сказал маркиз, стараясь выговаривать каждое слово и едва шевеля языком. - Я не люблю дураков: они слишком глупы.
    - Да здравствуют прекрасные женщины! - закричал един из гостей.
    - Я пью охотно! - подхватил другой. - Моя жена дурна собою.
    - Да здравствует вино!
    - Только хорошее.
    - Виват!.. Гоп, гоп!.. Гура!
      Шум становился час от часу сильнее, поминутно летали пробки, и шампанское лилось рекою.
    - К черту бокалы! - закричал хозяин. - В стаканы, господа, в стаканы!
    - Браво!.. Долой бокалы.
    - Тише, тише!.. - сказал Казанова. - Наш поэт встает: он хочет говорить. Слушайте!.. Слушайте!
    - Господа! - сказал поэт. - Вы пили в честь французских философов, которые писали, я предлагаю тост за вечную славу их учеников, знаменитых философов, которые действовали. Первый бокал в честь главы их, в честь того, кто не знал сожаления к другим и не требовал его для себя, который играл жизнью людей, потому что презирал и жизнь и человека, который был неумолим, как смерть, грозен и велик, как морская язва, который...
    - Фи!.. Что это? Не надо! - раздалось со всех сторон. - Мы не хотим пить за эту воплощенную чуму - не хотим!.. Да здравствуют женщины, вино и веселье!.. Виват!.. Семпер (Всегда (ит.)) - виват!
      Поэт взглянул с презрением на всех гостей.
    - Так! Я опередил мой век! - прошептал он мрачным голосом. - Веселись, глупая толпа, веселись! Ты не можешь понимать меня!
    - Вы ошибаетесь, милорд! - закричал косматый француз. - Я понял вас и пью вместе с вами.
      Я не принимал участия в этих тостах, но никак не мог отделаться от моих соседок и должен был выпить за их здоровье по бокалу шампанского. За десертом они уговорили меня попробовать столетнего венгерского, и, когда ужин кончился, я с трудом мог приподняться со стула. Чувствуя, что мне нужно было освежиться, я подошел к открытому окну. Все было пусто на улице. Ночь была темная, небеса покрыты тучами, но, несмотря на это, мне показалось, что я вижу бесчисленное множество звезд, некоторые из них падали на землю, одна ярче всех других рассыпалась над самой улицею и осветила человека в сером платье, который стоял, прижавшись к стене противоположного дома. Казалось, он делал мне какие-то знаки. Вдруг из ближайшего переулка потянулся длинный ряд людей, одетых в траурные плащи, каждый из них нес в руке зажженный факел, за ними везли под балдахином черный гроб. Через минуту вся погребальная процессия выбралась на большую улицу. При ярком свете факелов я без труда мог рассматривать, что человек в сером платье протягивал ко мне с умоляющим видом свои руки, и, когда свет от одного факела отразился на лице его, я невольно воскликнул:
    - Что это?.. Это Яков Сергеевич Луцкий?.. Зачем он здесь?.. На улице?.. Так поздно?..
    - Что ж вы нас оставили, вежливый кавалер? - раздался позади меня голос Виржини.
      Вдруг все исчезло: и похороны и Луцкий, все покрылось непроницаемым мраком, вдоль по улице загулял сильный ветер, вдали послышался какой-то жалобный крик, кто-то промчался верхом, и из окна соседнего дома сказали вполголоса:
    - Скорей, скорей! Она умирает!
    - Да что вы смотрите на улицу? - сказала итальянка. - Пойдемте с нами!
      Я молча подал ей руку, и мы вместе с прочими гостями вошли в другую залу. Она была так ярко освещена, что сначала глазам моим сделалось больно, мне казалось, что все окна, картины и даже стены были усыпаны огнями. На одном конце ее стояло человек десять цыган, и почти столько же цыганок сидело на стульях. Мои дамы, поместясь как можно ближе к последним, посадили и меня вместе с собою. Одна из цыганок с бледным, истомленным лицом и большими черными глазами запела тихим, но весьма приятным голосом какую-то цыганскую песню. Сначала протяжные и унылые звуки ее голоса раздавались одни по зале, вдруг, как внезапный удар грома, грянул хор, мотив переменился, темп из протяжного превратился в быстрый, с каждой нотой усиливалось крещендо, все живей, быстрей, и вдруг опять прежняя тишина, опять один тихий, заунывный голос, и вот снова бешеный хор, и снова он замирает посреди неоконченного аккорда.
    - C'est ravissant! (Это восхитительно! (Фр.)) - закричал растрепанный француз.
    - То ли еще вы услышите! - промолвил, кажется, в первый раз один русский барин. - Таничка! - продолжал он, обращаясь к цыганке, которая, окончив песню

Другие авторы
  • Аверьянова Е. А.
  • Маслов-Бежецкий Алексей Николаевич
  • Авксентьев Николай Дмитриевич
  • Кро Шарль
  • Ладенбург Макс
  • Энгельгардт Александр Платонович
  • Хвольсон Анна Борисовна
  • Львовский Зиновий Давыдович
  • Подкольский Вячеслав Викторович
  • Кржижановский Сигизмунд Доминикович
  • Другие произведения
  • Пешехонов Алексей Васильевич - Первые недели
  • Некрасов Николай Алексеевич - Комментарии к поэме "Кому на Руси жить хорошо"
  • Соловьев Сергей Михайлович - История России с древнейших времен. Том 25
  • Суворин Алексей Сергеевич - Письма к М. Ф. Де-Пуле
  • Лисянский Юрий Фёдорович - Лисянский Ю. Ф.: биографическая справка
  • Горький Максим - Великие дела совершаются в нашей стране...
  • Гнедич Петр Петрович - Легенда наших дней
  • Розанов Василий Васильевич - Поляки в Думе
  • Чарская Лидия Алексеевна - Тасино горе
  • Гнедич Петр Петрович - Счастливый день
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 234 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа