Главная » Книги

Волконский Михаил Николаевич - Две жизни

Волконский Михаил Николаевич - Две жизни


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10


Михаил Волконский

Две жизни

  

SpellCheck: Roland

  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

  

ГЛАВА ПЕРВАЯ

  
  

I

  
   В середине июня 1789 года, когда императрица Екатерина II вместе со своим двором находилась в Царском Селе в летней резиденции, произошло обстоятельство, не отмеченное в исторических летописях и оставшееся совершенно неизвестным, но тем не менее имевшее некоторое влияние на ход событий последних лет царствования великой императрицы.
   Давно уже доказано, что наряду с так называемой официальной историей, несомненно, существует неофициальная, тайная, сплетающаяся из целого ряда интриг и отношений, разгадать и открыть которые представляется возможным лишь спустя многие годы. И сколько раз подобные открытия давали вдруг совершенно неожиданно объяснения явлениям, казавшимся случайными, и соединяли эти казавшиеся случайными явления в последовательную и логически развивающуюся цель.
   Есть, например, серьезные исторические данные к тому, чтобы считать, что душою переворота 1762 года, возведшего на русский престол принцессу Ангальт-Цербстскую, супругу императора Петра III, Екатерину, был известный граф Сен-Жермен, оставивший на западе Европы по себе память как исключительный человек, владевший тайнами природы и располагавший поразительной, чуть ли не волшебной силой.
   Граф Сен-Жермен был в Ангальт-Цербсте другом матери Екатерины и в 1762 году был в России под именем пьемонтца Одара, жившего на маленькой мызе, на месте, где возникло потом Царское Село с его великолепным дворцом и парком. На той мызе, в помещении, занимаемом пьемонтцем Одаром, происходили все совещания съезжавшихся сюда секретно участников переворота 1762 года. Очевидно, граф Сен-Жермен руководил ими, и они знали, кто скрывается под скромным именем пьемонтца.
   До нашего времени дошел список всех получивших награды при восшествии на престол Екатерины П. В нем помечены все, так или иначе способствовавшие этому "действу", как выражались тогда, и один только пьемонтец Одар не упомянут.
   Подобный пропуск, разумеется, не может быть случайным, так как Одар являлся слишком деятельным лицом и его слишком хорошо знали все главари заговора. Знала его лично и сама Екатерина.
   Сен-Жермен, действовавший под именем Одара, не получил награды за свои труды, потому что был единственным, исключительным человеком, не нуждающимся ни в чем из того, что могла дать даже такая всемогущая государыня, как Екатерина. В самом деле, она могла предоставить ему почести, власть, деньги, и только. Для огромного большинства и почести, и власть, и деньги являлись неудержимым соблазном, но для Сен-Жермена ни то, ни другое, ни третье не представляло цены, потому что он решительно не нуждался ни в том, ни в другом, ни в третьем. Почет у него был в силу его огромных знаний, которые давали ему дружбу коронованных особ и ставили его выше всех приближенных слуг и подчиненных государей. В то время как придворные искали перед властителем, сами эти властители не прочь были искать расположения такого человека, как граф Сен-Жермен. Власти ему было не дано, потому что он, опять-таки в силу своих знаний, мог владеть волею других людей, то есть обладал такой властью, позавидовать которой мог и король. Наконец, в деньгах он не нуждался, потому что, как говорили, обладал секретом "философского камня", то есть мог превращать, любой металл в золото, а простой уголь - в чистейшей воды бриллиант.
   Правда, подлинных доказательств этого его искусства не сохранилось, и сам Сен-Жермен никогда положительно не утверждал, что ему известен "философский камень", творящий такие чудеса. Но вместе с тем он никогда и не отрицал этого, а когда ему предлагали денег - доставал из кармана горсть самоцветных камней и спокойно говорил:
   - Согласитесь, что тому, у кого полон карман драгоценностей, деньги не нужны.
   И действительно, карманы у него всегда были полны драгоценностями.
   Кроме всего этого граф Сен-Жермен обладал огромною памятью и хранил в ней многие исторические подробности с такою ясностью, как будто сам присутствовал при них. Что же касается будущего, то оно, по-видимому, для него было так же ясно, как прошедшее, и он читал в нем так же свободно, как в любой самой обыкновенной книге.
   Таким образом, чем могла наградить и что была в силах дать подобному человеку императрица Екатерина, которой он помог взойти на престол, руководя ее сподвижниками?
   А что именно он руководил, то об этом сохранилось, как исторический факт, свидетельство одного из этих сподвижников, графа Алексея Орлова, который, проживая за границей после смерти императрицы Екатерины, в царствование уже Павла Петровича, встретив при одном из маленьких германских дворов графа Сен-Жермена, отнесся к нему чрезвычайно почтительно и в присутствии большого придворного кружка открыто назвал его "отцом переворота 1762 года".
   Но кто знал, когда в свое время приезжал в Россию граф Сен-Жермен, что его приезд будет иметь столь значительные последствия?
   Вот точно так же и обстоятельство, случившееся в середине июня 1789 года, прошло совершенно незамеченным, и только посвященные знали, что оно может быть чревато последствиями.
   Обстоятельство же это заключалось в том, что в поздний час сумеречно-белой петербургской июньской ночи в Царское Село въехала большая, запряженная четвериком цугом карета, так называемый дормез, с увязанными на ней чемоданами, сундуками и баулами и была остановлена у заставы, где досмотр производился особенно строго, потому что двор в это время находился тут, в Царском.
  

II

  
   В этой карете сидел высокий, худой старик с гладко выбритым, несмотря на сделанное, видимо, далекое путешествие, лицом, в парике и в одежде по старой французской моде и в плоской треугольной шляпе. Цвет его одежды был очень скромный - темно-коричневый, никаких богатых украшений на нем не было видно и вообще ничего роскошного, бьющего в глаза.
   Выскочивший из караульного помещения сержант с фонарем подошел к дверце кареты, и сейчас же к нему протянулись оттуда бумаги, удостоверявшие личность прибывшего. Эти бумаги, очевидно, были в полном порядке, потому что сержант, взглянув на них, сейчас же махнул в сторону спущенного шлагбаума; последний поднялся, и карета двинулась, закачавшись вновь своим тяжелым кузовом.
   Сержант вернулся в караульное помещение и отметил в книге, куда заносились фамилии всех пропущенных через заставу: "Доктор Август Герман".
   Этот проехавший в огромной карете доктор, судя по ее виду, очевидно, сделал большое путешествие и приехал не иначе как из-за границы. Не говоря уже о самом докторе - несомненно иностранце, - все окружавшее его обличало в полном смысле слова иноземщину.
   Однако сидевший в ливрее на козлах кучер правил уверенно и бодро погонял большим бичом лошадей, видимо отлично зная дорогу.
   Надобно сказать, что в то время даже и в больших городах, не исключая Петербурга, не только еще не вывешивалось название улиц, но большинство последних вовсе не имело названий, и дома только на главных артериях строились в ряд; в промежуточных же местностях возводились усадьбы с садами, огородами и службами, и, чтобы отыскать чье-нибудь жилище, человеку, незнакомому в точности с дорогой, приходилось расспрашивать прохожих, заходить в лавочки или стучать в чужие окна. То же самое происходило и в Царском, где тогда был полный хаос в распределении домиков и дач.
   Однако карета доктора Германа катилась без остановок, уверенно поворачивая; видимо, кучер ее отлично разбирался в лабиринте замерших в ночной тиши закоулков.
   Наконец дормез остановился у низенького домика с мезонином, ничем особенным не отличавшегося от прочих, кроме разве несомненной опрятности содержания, видевшейся во всем. За домиком рисовались темные деревья большого и густого сада.
   По первому взгляду казалось, что и этот домик, как и соседние, спал тихим сном и за его плотно затворенными ставнями царил ничем не возмущаемый покой. Но едва остановилась карета и кучер, по обычаю заграничных почтальонов, протрубил в почтовый рожок, дверь немедленно распахнулась, и двое выбежавших слуг кинулись к карете.
   Полоса яркого света упала из двери на крыльцо, домик был освещен внутри. Там, очевидно, ждали приезжего. Он бодро сошел, держась необыкновенно прямо, по откинутой слугами каретной подножке и как свой человек уверенно поднялся по ступеням крыльца. Слуги последовали за ним, дверь захлопнулась, а карета двинулась дальше и исчезла за поворотом.
   В прихожей домика висело на вешалке много плащей и на столе лежало много шляп.
   - Все уже в сборе? - спросил доктор, кладя и свою шляпу на стол.
   Но вместо того, чтобы ответить на его вопрос, слуги загородили ему дорогу и шепотом произнесли:
   - Пароль для пропуска?
   Доктор улыбнулся и, посмотрев на них, спросил:
   - Разве вы не узнали меня?
   - Пароль для пропуска! - настойчиво повторил старый слуга.
   Доктор, пожав плечами, ответил:
   - Ad augusta! {К высокому! (лат.)}
   - Per augusta! {Через трудное! (лат.)} - подхватили сейчас же слуги и, расступившись с поклоном, дали дорогу.
   Довольно большая комната, в которую вошел доктор Герман из прихожей, была освещена люстрой в семь восковых свечей. Посредине стоял стол, покрытый ярко-красным сукном, и за ним сидело восемь человек, одно девятое место оставалось незанятым.
   При появлении доктора все поднялись, и он, сделав общий поклон, вместо приветствия произнес:
   - Ad augusta!
   - Per augusta! - ответили хором присутствовавшие и по знаку председателя опустились в свои кресла, а вновь прибывший занял оставшееся свободным.
   - Вы привезли нам хорошие новости? - обратился председатель к доктору на французском языке.
   - Более чем хорошие - отличные! - ответил он.
   - Вот как? Чем же вы нас можете порадовать?
   - Бастилия пала!
   Доктор произнес только эти два слова, но впечатление они произвели очень сильное. Все присутствовавшие приподнялись, переглянулись, и председатель взволнованно повторил:
   - Бастилия, королевская тюрьма в Париже, пала. Что же это значит?
  

III

  
   Бастилия была королевскою тюрьмою в Париже, то есть местом заключения, куда сажали по личным приказам французских королей, по преимуществу так называемых политических преступников.
   Власть во Франции была в руках слабовольного, нерешительного короля Людовика XVI, и там работал целый ряд тайных обществ, имевших целью ниспровергнуть эту власть. Вместе с тайной работою шла и открытая пропаганда, и мало-помалу начиналось то движение, которое разразилось впоследствии в ураган так называемой Великой французской революции. Первым актом этой революции и были взятие Бастилии и освобождение заключенных в ней.
   Эта весть, привезенная доктором Германом, была радостно принята ожидавшими его, и, когда на вопрос председателя: "Что же может значить взятие Бастилии? " - доктор подробно объяснил, каких последствий ожидают в Париже от этого "успеха" и на что теперь можно надеяться, со всех сторон послышались выражения шумного одобрения.
   - Когда же это произошло? - спросил председатель.
   Оказалось, что Бастилия была взята 4 июня, а в середине этого же месяца доктор Герман уже добрался с вестью об этом в Царское Село. Ни официальных сведений, ни частных из Парижа сюда еще не пришло, и его сообщение было первым. Доктор, по-видимому, очень спешил в Россию и не терял в дороге ни минуты времени.
   - Нам остается только поблагодарить вас, - сказал ему председатель, - за то, что вы не мешкая приехали к нам и первым привезли важную весть. Завтра же мы по этому поводу назначим в Петербурге торжественное заседание нашей ложи и отпразднуем взятие Бастилии как международный, общий для нас всех праздник.
   - Fiat! {Да будет так! Да свершится! (лат.)} - сказали все присутствовавшие, и председатель три раза стукнул согнутым пальцем о стол.
   - Ну, что же у вас, как идут дела? - спросил Герман.
   - Все по-прежнему, - ответил председатель, - подвигаемся, но очень мало. Условия, в которых находится Россия, нельзя сравнить с тем, что может произойти во Франции.
   - Дмитриев-Мамонов {Граф Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов (род. в 1758 году), покровительствуемый кн. Потемкиным, был назначен (в 1784 году) адъютантом к нему. Будучи при дворе, обратил на себя внимание имп. Екатерины II и до 1789 года был у нее в фаворе, однако влияния на дела государственные почти не имел.} все еще в силе?
   - Смешно сказать про него, что он "в силе"! - усмехнулся председатель. - Более слабого и бесцветного человека нельзя себе представить.
   - Но все-таки при дворе он занимает прежнее место?
   - Вот уже три года остается по-прежнему.
   - И вы не нашли способа овладеть волею этого человека?
   - Можно овладеть волею, когда есть хоть подобие ее. Но у него, безусловно, вместо воли пустое место.
   - Тогда надо было давно постараться избавиться от него.
   - Так и сделано. Он влюблен в княжну Дарью Федоровну Щербатову.
   - Прекрасно.
   - В скором времени он сделает ей предложение и огласит свои намерения.
   - Значит, дни его при дворе сочтены?
   - Полагаем.
   - Хорошо. А готов ли у вас ему заместитель?
   - Разумеется. Мы уже давно подумали об этом.
   - Подходящий человек?
   - Старейшие братья долго выбирали и остановились на нем после долгих обсуждений. Он - сын одного из наших братьев, сирота, находится под нашим наблюдением.
   - Брат ордена?
   - Неофит и будет посвящен в первую степень, как только явится потребность выдвинуть его.
   - Но можно ли положиться на него?
   - По нынешним временам ни на кого нельзя положиться, но, насколько можно судить, он должен оправдать доверие: он умен, красив собою, силен физически, владеет собою и достаточно самостоятелен.
   - Блестящая рекомендация, но с ним, пожалуй, будет трудно, если он попробует выйти из повиновения?
   - Что делать? Безвольный и легко подчиняющийся человек, как оказывается, хуже. Вот, например, Дмитриев-Мамонов. Он подчинялся, правда, слишком легко, но зато на него мог иметь влияние всякий, даже посторонний, и результат получился совершенно отрицательный.
   - Хорошо. Но у вашего нового кандидата есть по крайней мере какой-нибудь недостаток, пристрастие?
   - У него все недостатки, свойственные всем молодым людям: он не прочь покутить, поиграть в карты, бросить Деньги зря. От нас будет, конечно, зависеть развить в нем те или другие склонности.
   - Это необходимо. Мы можем управлять человеком лишь тогда, когда владеем ключом его пороков. Он честолюбив?
   - Опять-таки как всякий молодой человек его лет, обладающий мечтательным умом.
   - Есть у него состояние?
   - Никакого. Его отец имел большие поместья, жил очень широко, но разорился и должен был провести последнее время жизни в провинции, в глуши, где был найден нашими братьями и просвещен их светом.
   - Он скончался в нищете?
   - Нет, у него оставалось еще маленькое поместье, но оно было продано за долги после его смерти.
   - Так что его сын вырос в хорошей обстановке?
   - О да, и получил привычку к роскоши, к которой имеет врожденный вкус.
   - Это очень важно. Как сказалось на него в детстве влияние матери?
   - Он почти не знал ее. Она умерла, когда ему было пять лет. Он - круглый сирота, даже не имеет родственников.
   - Что он теперь делает?
   - Служит в Конном гвардейском полку, в чине секунд-ротмистра.
   - Как его зовут?
   - Сергей Александрович Проворов.
   - Красивая, звучная фамилия, хорошее имя! У вас составлен его гороскоп?
   - О, разумеется!
   - Что же ему предвещает будущее?
   Председатель развернул лежавший перед ним лист бумаги с начертанным кругом, разделенным на двенадцать частей, в которых были расставлены знаки зодиака и планет, и передал доктору Герману. Тот стал внимательно рассматривать его.
  

IV

  
   В то самое время как происходило тайное заседание, на котором с такою тщательностью обсуждалась судьба молодого Проворова, сам виновник его, Сергей Александрович Проворов, и не подозревая, что он был причиною столь серьезного собрания почтенных людей, занимающихся его судьбою, лежал на постели и глядел в потолок, закинув руки за голову.
   Было жарко, душно. Погода стояла великолепная, и, несмотря на то что окно было открыто, дышалось тяжело и нельзя было спать. Белая северная ночь мешала своим светом и раздражала мечты, отгоняя сон.
   Проворов ворочался с самого вечера, только немного задремав с самого начала, а потом все время ощущая раздражающее состояние полузабытья, при котором как будто и не чувствуешь себя, но вместе с тем сознаешь все, что происходит не столько во внешнем мире, сколько внутри себя, в себе самом.
   Он лежал в отдельной офицерской комнате помещения, отведенного в нижнем этаже дворца для офицеров, приехавших на дежурство в Царское Село из Петербурга. Сегодня Проворов дежурил днем, а завтра у него было ночное дежурство. И потому он мог теперь раздеться и лечь в постель.
   Но ему не спалось. Всякий раз, как попадал он в полную пестроты и движения жизнь большого двора, когда видел вокруг себя важных лакеев, придворных карлов, арапов, блестящие мундиры, приветливые, вечно улыбающиеся лица и целый цветник дам и девушек, нарядных и прекрасных, он как бы немножко сходил с ума и чувствовал себя в особенно повышенном настроении.
   С самого детства, как Проворов помнил себя, его окружали роскошь и довольство, но с годами они как бы таяли, рассеиваясь, словно марево прекрасного и заманчивого видения. Многое из того, что "было" и что окружало его теперь, начинало казаться не существовавшим на самом деле и сливалось с образами воображения, которые, в свою очередь, становились в воспоминаниях действительностью.
   Все, что мог для Проворова сделать отец, - это прислать его из провинции в Петербург на службу и поместить, благодаря оставшимся кое-каким связям, в Конный гвардейский полк, а затем высылать небольшие суммы денег, едва-едва хватавшие на самое необходимое. По смерти отца эти присылки, конечно, прекратились, и молодой Проворов продолжал жить с прежнего, так сказать, хотя и небольшого, но все-таки размаха - делал долги, пускал в оборот кое-какие вещи да выигрывал в карты, пока везло.
   В Петербурге Проворов окунулся в широкую, веселую жизнь, но она проходила для него в некоторой степени как Для зрителя, а не для участника, и полноправным человеком он не мог участвовать в ней. В то время как большинство его товарищей жило на отдельных собственных квартирах и имело целый штат слуг, он должен был довольствоваться комнатой в казармах и услугами денщика.
   Он ездил на балы и на званые вечера, его охотно принимали как офицера гвардейского полка, но он всюду бывал только "гостем" и понимал, что во всей этой спокойной, богатой, уверенной в себе жизни он не более как гость, и только гость.
   Когда же ему случалось попадать ко двору, в особенности при поездках на дежурства в Царское или Петергоф, то он чувствовал, что окунается как бы в розовую дымку заветных мечтаний, что все невзгоды и мелочи жизни пропадают, и он становится частицей того святилища счастья, которое льется отсюда по всей стране. И поэтому он всегда во дворце волновался и не мог спать. А сегодня его еще особенно раздражала и дразнила жаркая, ароматная, душная белая ночь.
   Теперь, лежа с закинутыми за голову руками и глядя в низкий с лепным карнизом потолок, он думал:
   "Отчего иным людям удается все в жизни, а другим - ничего? Конечно, есть люди, которые, родившись в простоте, всю жизнь ничего иного не видели и так и пребывают чуть ли не в первобытном состоянии. Но ведь я-то понимаю, что такое жизнь и как надо жить, и вкус у меня, и уменье не хуже, чем у многих, которые обладают средствами, дающими возможность проявлять их на деле. Ведь с детства я был приучен ко всему хорошему, и вдруг, на поди, судьба раззадорила аппетит, а ничего не дала... "
   И он клял судьбу и считал, что она к нему чрезвычайно несправедлива. С чисто человеческим себялюбием он все сводил к себе, и в его мыслях выходило так, что вся природа как будто только и должна была заниматься им одним.
   А разве и в его положении невозможно было вдруг невероятное, прямо сумасшедшее счастье?
   И Проворов стал мечтать, увлекаясь картинами этого счастья, которые сейчас же стала рисовать ему услужливая фантазия. Он мог очень легко быть избранным, так же вот хоть, как Дмитриев-Мамонов. Что же, в сущности, Дмитриев-Мамонов? Ничего, самый обыкновенный человек, как и сам он, Сергей Проворов. И почему не он на месте Мамонова? Ведь фамилия Проворовых ничуть не хуже Мамоновых, будь они хоть десять раз Дмитриевыми... Да что, наконец? Разве Дмитриев-Мамонов вечен? Мало ли было их и менялось? Салтыков, Орлов, Потемкин... Ведь и сам Потемкин не устоял, хотя и удержался, но это не помешало другим... Римский-Корсаков и еще...
   Проворов прищурился, и ему с такою ясностью представилась полная возможность его возвышения, что, казалось, вот придет утро, и все будет именно так, как ему хочется. Он повернулся к окну и увидел, что утро давно уже пришло. Сквозь спущенную на окне занавеску светило яркое солнце, а под приподнятым ее краем виднелась яркая зелень, тонувшая в золоте лучей, и слышалось несмолкаемое щебетанье птиц.
  

V

  
   Проворов спустил ноги с постели, нашел ими туфли, накинул на себя голубой шелковый китайский халат, запахнул на груди плоеную оборку распашной рубашки, подошел к окну и отдернул занавеску.
   На него пахнуло свежестью, бодростью и светом раннего летнего северного утра, девственность которого еще не нарушена людскою суетой, говором и прозою. Он вдохнул воздух полною грудью и, сам себе улыбнувшись, круто повернулся и остановился.
   Перед ним стоял в дверях высокий, сухой, бритый, в коричневом французского покроя кафтане человек весьма почтенной наружности.
   Первое, что пришло в голову Проворову, было, что незнакомец попал к нему ошибкою, зайдя не туда, куда ему было нужно. Но тот сейчас же, как только Проворов обернулся, поднял правую руку и сделал знак, значение которого было известно Сергею Александровичу. Это был знак одной из высших степеней масонской иерархии.
   Проворов, как неофит, то есть ожидающий посвящения, должен был ответить тоже условным знаком, состоявшим в том, что ладонь левой руки прикладывалась ко лбу в свидетельство полного повиновения и послушания. Ему было сказано, что где бы и при каких условиях он ни находился, он не должен удивляться появлению брата высшей степени, обнаруживающего себя, и немедленно подчиняться ему беспрекословно. Но он никак не ожидал, что подобная встреча может произойти у него в комнате утром, пока он не успел даже привести себя в порядок.
   - Простите, я не одет, - пробормотал Сергей Александрович, ответив условным знаком, и добавил: - Позвольте узнать, с кем я имею честь?
   Вошедший улыбнулся одними губами, а его глаза продолжали строго и испытующе смотреть, когда он ответил:
   - Да, сейчас видно, что вы - неофит и очень мало знакомы с обычаями братьев вольных каменщиков. Видите ли, раз старший обнаружил себя знаком, младший, ответив ему тем же, не должен уже расспрашивать, кто он и что он, а просто повиноваться ему. Но вам я, пожалуй, скажу, кто я. Я - тот, который должен посвятить вас в первую степень братства.
   Об этом Проворов был тоже предупрежден: брат высшей степени должен был принести ему посвящение совершенно неожиданно, в ту минуту, когда будет найдено, что он, Проворов, достоин этого. Теперь, значит, случилось это, и он, вероятно, был признан достойным.
   - Простите, - пробормотал он, - но все это так вдруг... Мне не спалось всю ночь... я невольно полюбопытствовал, тем более что я не у себя дома, а в дежурном помещении дворца. Здесь иногда бывает строго: меня могут спросить, кто ко мне заходил, и я должен знать, что ответить.
   Незнакомец опять улыбнулся.
   - Вы правы, хотя я, как видите, имею свободный вход во дворец и, значит, меня здесь достаточно знают. Но хорошо! Если спросят, кто был у вас, ответьте: "Доктор Август Герман". А теперь сядемте и поговорим. - И он показал Проворову на свободный стул у стола, а сам сел на маленький диванчик, перед которым стоял стол. - Вы говорите, - начал он не торопясь, - что вам не спалось всю ночь, вы мечтали?
   - Я не сказал, что я мечтал, - возразил, смущаясь, Проворов.
   - А я говорю вам, что вы мечтали. Вы недовольны своей жизнью, вам хотелось бы большего; вы думаете, что способны занять место, предназначенное судьбою своим избранникам... Не так ли? И вы об этом волновались всю ночь, проведя ее без сна, - и доктор остановился, как бы желая посмотреть, какое впечатление произвело на молодого человека столь подробное чтение его мыслей. - Вы видите, - заключил он после некоторого молчания, - что нам, вашим старшим братьям, известно не только все, что вы делаете, но даже то, что составляет ваши сокровенные думы и замыслы.
   Сергей Александрович слегка усмехнулся.
   - Ну, что касается настоящего случая, то узнать вам, о чем я думаю, не представляет особенных затруднений. Это сделал бы всякий человек, умеющий рассуждать и делать выводы из соответствующих обстоятельств.
   - Что вы хотите сказать этим?
   - Что вы видите во мне молодого человека, который не спал ночь, а если не спал ночь, то, значит, думал о чем-нибудь, потому что лежать без сна и ни о чем не думать невозможно. Будь я бледен, худ и измучен, вы могли бы предположить, что я не сплю ночи от несчастной любви, что мне не отвечает взаимностью мой предмет, и я безнадежно вздыхаю и тоскую. Но я, как видите, здоров, румян и крепок, и вовсе не похож на влюбленного. Ясно, что меня занимает что-то совсем другое. Ну, а о том, что именно это "другое", догадаться нетрудно: я молод, мне хочется полной жизни в свое удовольствие, как и всякому, кто молод, и поэтому немудрено, что я мечтаю о том, как было бы хорошо, если бы моя жизнь сложилась так, как мне этого хочется.
   - Вы рассуждаете недурно, и главное - совершенно правильно, - заметил доктор. - Это делает вам честь и облегчает мой дальнейший разговор с вами. К своему удовольствию, я вижу, что братья вольные каменщики не ошиблись, указывая мне на вас. Вы - именно вполне подходящий для нашего дела человек.
   - Для "вашего" дела? - переспросил Проворов. - Могу я узнать, в чем оно заключается?
   - Ни в чем особенном... только в том, чтобы пользоваться вовсю всеми теми благами жизни, о которых вы так горячо мечтали в течение сегодняшней бессонной ночи.
   - Что ж, на это всякий согласился бы с удовольствием.
   - Ну еще бы! Вы знаете из правил и тезисов, открытых уже вам братом, вашим руководителем, что человек сам - кузнец своего собственного счастья.
   Доктор замолк и пытливо уставился на Проворова.
  

VI

  
   По правилам масонов к каждому неофиту приставлялся брат-руководитель, который следил за ним и мало-помалу посвящал его в тайны герметических наук, сообщая ему тезисы, изречения и правила и помогая толковать и понимать их. Был такой руководитель и у Проворова, и последний вспомнил, что тот, между прочим, указывал, как на одно из существенных правил, тезис: "Человек - кузнец своего счастья", то есть тот тезис, который привел сейчас доктор Герман в разговоре с ним.
   - Это, конечно, так, - уверенно проговорил Сергей Александрович, - но я понимаю этот тезис так: человек является в том смысле кузнецом своего счастья, что должен заслужить своею жизнью, своими деяниями это счастье, и если заслужит, то есть скует себе счастье, то достигнет его, а нет - тогда сам виноват.
   - Что же, это, может быть, правдоподобно, - загадочно произнес доктор Герман.
   - Но вот видите ли, - начал Проворов, покачивая головою, - во-первых, мне кажется, что, пока я буду "заслуживать" себе счастье, пройдет столько времени, что и молодость моя - самое лучшее время - минует, и счастье придет, когда им и пользоваться уже не захочется, а во-вторых, почему, в самом деле, я должен как-то там заслуживать или ковать свое счастье, а другие в то же самое время без всякого со своей стороны труда или забот пользуются всем в свое удовольствие?
   - Рассуждение тоже вполне правильное, - одобрил доктор, - и потому-то толкование, которое вы привели и которое я только что назвал "правдоподобным", существует лишь для неофитов и для людей, не умеющих рассуждать и видеть ясно, где их выгода. Но посвященные должны рассуждать иначе.
   - Иначе? Да разве может существовать в данном случае еще иное толкование?
   - Отчего же нет? На то и существует сила нашего братства вольных каменщиков. В обычном круге все эти собственные заслуги и самосовершенствование составляют необходимую принадлежность так называемой мещанской добродетели или буржуазной морали, вращающейся в отвлеченности, но мы, вольные каменщики, даем нечто всегда определенное нашим братьям, получающим посвящение в степени. Вы желаете счастья, мы вам дадим его, если вы в свою очередь будете исполнять, то, что мы потребуем.
   - Позвольте! Какое же счастье вы дадите мне? - задал вопрос Проворов.
   - Да то, какое вы себе желаете: богатство, почет, силу, власть.
   - Когда?
   - Очень скоро... во всяком случае, скорее, чем вы можете думать и желать.
   - И что за это я должен делать для вас?
   - Только слушаться и исполнять наши приказания.
   - Но в чем ручательство, что вы исполните то, что обещаете?
   - Да в том, что мы не потребуем от вас ничего до тех пор, пока вы не получите всего, обещанного вам. Сейчас вы бедный секунд-ротмистр, что вы можете дать нам? Подумайте! Но когда вы станете на место, которое предуготовано для вас нами, вы будете сильны, влиятельны, и через вашу силу и влияние мы можем действовать. Вот и все! Будьте послушны, и вы составите себе счастье, сделаетесь кузнецом его для себя, как посвященный. Поняли?
   - Но какое же это место?
   - Вы, разумеется, слышали, что Дмитриев-Мамонов не сегодня-завтра должен потерять значение.
   - Дмитриев-Мамонов? Неужели?
   - Он влюбился в княжну Щербатову и сделал ей предложение. Как только это станет известным, он будет немедленно удален, и место его освободится. Хотите занять его?
   Проворов откачнулся. Дух занялся у него. Ведь было сказано вслух то, о чем он мечтал всю ночь в недосягаемых, как казалось на самом деле, грезах.
   - Мне занять его место? - протянул он. - Но разве это возможно? Ведь для этого необходим случай, слепой случай, стечение самых разнообразных обстоятельств.
   - Что многим непосвященным кажется часто случаем, то на самом деле бывает очень хитрым и точным расчетом и является результатом целого ряда совершенных одно за другим действий.
   - И кто же может направить действия для данного случая?
   - Братья-каменщики, масоны, если вы захотите вполне подчиниться им.
   Проворов задумался, а затем произнес:
   - Вы требуете от меня безусловного повиновения?
   - Безусловного.
   - Но, конечно, в пределах, ограничиваемых вопросами чести и порядочности?
   - Без ограничения какими бы то ни было пределами.
   - Как? Вы требуете от меня, чтобы я забыл о чести и правде?
   - Все это - слова, не имеющие под собой реальной почвы, условности. Кто посмеет напомнить вам обо всем этом, когда вы будете на той высоте, куда не может достигать искусственно нагроможденная людьми пирамидка этой мещанской, как я вам уже сказал, добродетели?
   - Но эдак вы, пожалуй, потребуете, чтобы я предал вам родину.
   - Чего бы мы ни потребовали, вы должны безусловно исполнять. Вы говорите: "Родина! " Что такое родина, когда мы должны думать не о пользе того или иного народа, а о пользе всего человечества?!
   - Но эта польза всего человечества разве не такая же отвлеченность, как и то, что вы называете мещанской добродетелью?
   - О нет, я говорю о реальной, действительной пользе всего человечества.
   - Подразумевая под этим именем "всего человечества" братьев-масонов?
   - Кого бы ни подразумевал я, это - вопрос второстепенный. Мне нужен от вас решительный ответ на наше предложение. Желаете вы стать на место Мамонова и подчиниться нам, пользуясь всеми благами и прелестями жизни, или нет? Я думаю, что колебаний с вашей стороны быть не может. Выбор слишком ясный...
  

VII

  
   Проворов молчал, погруженный в глубокую задумчивость, а затем спросил доктора Германа, поднимая голову:
   - Скажите, пожалуйста, для кого работают вольные каменщики и кто руководит ими в тех тайниках, откуда получается направление их деятельности?
   - Друг мой, такого наивного вопроса я не ожидал от вас! Общество масонов, или вольных каменщиков, есть тайное общество, и в этом его сила и значение; поэтому все, что касается его действий, его иерархии и внутреннего распорядка, не может быть "девюльгировано" или разглашено, чтобы стать достоянием толпы. Низшая степень, в которую вы будете посвящены, может знать одного лишь старшего брата, от которого получает распоряжения и наставления, ват и все. Что же касается вопроса, для кого работают вольные каменщики, то это вы знаете и без меня: для света и истины!
   Проворов опять покачал головою.
   - Все это - не то. "Свет и истина" - понятия неопределенные, отвлеченные, и, чтобы решать вопросы, касающиеся их, не нужно ничего материального. Между тем вы предлагаете мне материальные, то есть вещественные, блага и желаете, чтобы за это я выказал полное повиновение. А между тем то положение, которым вы меня соблазняете, даст мне огромную власть. От меня будет зависеть даже, может быть, до некоторой степени судьба России.
   - Да, это возможно, если вы выкажете больше воли, чем Дмитриев-Мамонов.
   - Да, я выкажу ее, эту силу воли, но ведь тогда, если я буду беспрекословно подчиняться братству вольных каменщиков, выйдет, что судьбою России будут распоряжаться через меня масоны?
   - Не все ли вам равно, если все почести, и все могущество, и все радости власти будут предоставлены вам?
   - Нет, не все равно. Это пахнет какою-то нехорошей сделкой. Ведь, попросту говоря, вы хотите, чтобы я стал слепым орудием совершенно неизвестных мне тайников, желающих ни более ни менее как хозяйничать в России! А ведь она для меня является родиной! Почем я знаю, какие цели у этих тайников? Может быть, они враждебны России, и окажется, что, пользуясь всеми вашими вещественными благами, я буду ежеминутно продавать свое отечество. Да никогда этого не будет! Нет, обещайте мне все, что вам угодно, хоть звезды с небес снимайте, я не соглашусь на такие условия.
   - Насколько я могу понять, вы отказываетесь от сделанного вам предложения осуществить те мечты, которым вы только что предавались?
   - В своих мечтах я никогда не был предателем.
   - Зачем опять эти высокопарные выражения? Не в них дело. Вопрос в том, желаете ли вы получить то, о чем вам мечталось, или нет?
   - Конечно, желаю, доктор.
   - Ну, тогда что ж тут разговаривать? Сделайте над собой маленькое усилие и получайте.
   - Но я не желаю, чтобы мне ставили какие-то условия, чтобы меня "покупали", чтобы от меня требовали исполнения тайной чужой воли! На это я никогда не пойду!
   - Но ведь даром ничего не дается, ведь если человек сам - кузнец своего счастья, то должен же он хоть что-нибудь делать, чтобы ковать свое счастье.
   - Кузнец, да! - горячо воскликнул Проворов. - Но не предатель. Я повторяю это слово, хотя оно вам и не нравится.
   Доктор встал и совершенно бесстрастно и спокойно произнес:
   - Итак, вы отказываетесь наотрез?
   - Безусловно.
   - Подумайте, потом может явиться сожаление. Стоит ли ваше настоящее упрямство тех огромных выгод, которых вы хотите лишить себя?
   Проворов тоже встал и решительно ответил:
   - Довольно! Я никогда не соглашусь на ваши условия. Его тон доказывал, что он не хочет больше продолжать этот разговор, и он был уверен, что доктору Герману ничего больше не остается, как немедленно уйти. Однако этого не случилось.
   - Мне очень приятно, - сказал он, снова опускаясь на диванчик и снова кладя ногу на ногу, - что вы выдержали испытание.
   - Какое испытание?
   - Не предупреждали ли вас о том, что перед посвящением в степень вы должны будете подвергнуться испытанию?
   - Да, помнится, брат-руководитель говорил что-то подобное.
   - Несомненно, говорил. И вот прежде вашего посвящения я пришел, чтобы испытать вас. Поздравляю, вы блестяще выдержали искус.
   - Да в чем же состоял он?
   - Разве вы не понимаете, что те вещественные блага, которыми я соблазнял вас, и все мои заманчивые предложения являлись только средством, чтобы испытать вас? Если бы вы согласились на мои уговоры, то не были бы достойны высокого звания масона. Только люди, не поддающиеся постороннему влиянию и обладающие силой воли настолько, чтобы устоять перед всяким соблазном, могут быть посвящены в вольные каменщики. Для вас был применен трудный искус, вы его выдержали и теперь можете быть приняты в братство и посвящены в первую его степень. Но, согласись вы только сделаться "предателем", как вы выразились, никогда бы не видать вам посвящения. - Доктор встал, на этот раз, по-видимому, с тем, чтобы уйти, и проговорил: - А теперь до свидания, брат-руководитель сообщит вам, когда и где вы будете посвящены.
   Вслед за тем он ушел.
  

ГЛАВА ВТОРАЯ

  
  

I

  
   Проворов не торопясь стал одеваться, стараясь привести свои мысли в порядок, обдумать весь свой разговор с доктором Германом и разобраться в впечатлениях.
   Общество масонов, в котором он числился неофитом и в первую степень которого он должен был быть теперь посвящен, никогда серьезно не интересовало его, и он относился к нему довольно легкомысленно. Он ни минуты не сомневался в том, что хорошо сделал, не согласившись на заманчивые предложения и честно сказав, что ни за что не станет бессловесным орудием посторонней воли.
   Однако брат-руководитель предупреждал его, что ослушание, выказанное по отношению к старшим братьям, сурово карается масонами. Теперь возникал вопрос: ослушник он, Проворов, этой воли или нет?
 &n

Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
Просмотров: 324 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа