Главная » Книги

Марриет Фредерик - Персиваль Кин

Марриет Фредерик - Персиваль Кин


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

   Капитан Мэрриет

Персиваль Кин

Percival Keene (1842)

Перевод А. Горкавенко (1912)

  

ГЛАВА I

   В нескольких милях от города Соутгемптона находится древний замок, принадлежащий фамилии лордов де Версли и уже несколько столетий известный под именем Медлин-галла. Это - великолепное здание, окруженное обширным парком и 12,000 акров принадлежащей к нему земли.
   В то время, с которого я начинаю рассказ, в замке жила старушка мисс Дельмар, сестра покойного лорда и тетка его наследника, графа де Версли и также капитана Дельмара, второго сына покойного лорда. Замок принадлежал мисс Дельмар и был в полном ее распоряжении до ее смерти.
   Капитан Дельмар в то время, о котором я говорю, командовал фрегатом, употреблявшимся для прибрежной службы, что в то время значило, что капитан имел кресло в парламенте, и так как он иногда должен был подавать свой голос, то фрегат никогда не ходил в море, исключая то время, когда распускали парламент. Тогда фрегат его величества "Эндимион" снимался с якоря и крейсировал в виду берега два или три дня до тех пор, пока метрдотель доносил, что сливки, взятые для капитанского стола, скисли; при таком важном известии руль тотчас клали на борт, и фрегат спускался в ближайший порт. Теперь "Эндимион" стоял постоянно в Спитгеде, и капитан Дельмар часто посещал тетку, жившую в Медлине, потому, как утверждали злые языки, что она имела прекрасное состояние. Как бы то ни было, он жил там по нескольку недель к большой радости старушки, которая любила своего племянника, любила внимание и даже была так странна, что любила моряков. Но должно заметить, что в замке была еще другая особа, которая также любила капитана, любила внимание и любила моряков. То была мисс Арабелла Мезон, прекрасная восемнадцатилетняя девушка, которая часто смотрелась в зеркало для того, чтобы удостовериться, есть ли на свете особа прекраснее ее, и которая никогда не читала романов без того, чтобы не открыть сходства между героинею и своею собственною особою.
   Мисс Арабелла Мезон была старшая дочь метрдотеля покойного лорда де Версли, брата мисс Дельмар. Старый лорд уважал своего слугу за его верность и привязанность к их дому до самой его смерти. Мезон оставил после себя вдову и двух дочерей, и говорят, что миссис Мезон нечего было тужить о потере мужа, потому что он успел кое-что ей оставить. Однако миссис Мезон не была того мнения и, напротив, всегда жаловалась на свою бедность, так что мисс Дельмар, по смерти лорда де Версли, посылала обеих дочерей ее в школу, где они получили некоторое воспитание. Мисс Дельмар часто приглашала миссис Мезон в свой замок, и последняя обыкновенно привозила с собою старшую дочь, уже вышедшую из пансиона. Впоследствии эта дочь постоянно оставалась в замке, а мать иногда только получала приглашения. Может быть, спросят, какую роль играла в замке мисс Арабелла Мезон? Ее не считали служанкой, потому что она была выше этого звания; она не являлась в гостиной, потому что ее положение в свете не позволяло ей смешивать себя с аристократией; но она занимала место между первыми и последними: она была бедной компаньонкой для чужих, немного выше ключницы для домашних, исполнительницей желаний своей покровительницы, цепью между старой аристократкой и ее слугами, к которым последняя чувствовала отвращение, свойственное большей части старых дев. Присутствие мисс Арабеллы сделалось почти необходимым для ее покровительницы, но должно, однако, заметить, что это было самое несчастное положение для молодой, резвой, прекрасной девушки, которой так хотелось нравиться.
   Очень естественно, что капитан Дельмар часто посещая тетку, иногда обращал внимание и на бедную компаньонку. Постепенно короткость между ними увеличивалась, так что, наконец, стали говорить в людской, что капитан и мисс Белла Мезон вместе прогуливаются в парке; и так как посещения капитана в продолжение двух лет сделались довольно частыми, то соблазн еще более увеличился, и злые языки сделались смелее. Уже часто заставали мисс Беллу в слезах, и старый слуга и старая ключница, смотря друг на друга, качали головою, как два почтенных мандарина. Единственная особа, ничего не знавшая и не видевшая, была старушка мисс Дельмар.
   Теперь я должен ввести новое лицо. Капитан Дельмар никогда не приезжал без слуги, который выбран был из морских солдат, находившихся на его фрегате. Бенжамен Кин, как он назывался, имел все качества, необходимые для хорошего слуги. Он всегда был опрятен, всегда почтителен и, после короля Великобритании и Ирландии, считал капитана Дельмара первою особою в свете. Кроме того, Бенжамен Кин, простой солдат, был одним из красивейших людей на свете и служил предметом удивления для всех женщин. Но природа, которая иногда любит подшутить, не дала ему даже искры ума; он был совершенно необразован и не мог учиться - по недостатку способностей.
   Бен [уменьшительное от Бенжамена] всегда сопровождал своего господина в замок и там был предметом удивления и насмешек всех слуг. Нечего и говорить, что прекрасная мисс Арабелла Мезон считала Бена гораздо ниже себя - с первого приезда его в замок; но странно сказать, что через два года, именно в то время, когда разнеслись слухи, что ее часто застают в слезах, в обращении ее с Беном произошла странная перемена. Некоторые говорили даже, что она имела особенные виды на красивого солдата. Люди, которые предвидят вещи тогда, когда они уже совершатся, говорили, что Бен никогда не смел бы и думать о таком счастье, если бы капитан не предложил ему сам жениться на мисс Белле; и Бен, считавший желание капитана приказанием, вытянулся перед ним и приложил руку к шляпе в знак повиновения. Вскоре потом капитан опять приехал в Медлин-галл с Беном, и на другой день объявлено было всем, кому знать надлежало, что мисс Арабелла Мезон тайно обвенчана с Бенжаменом Кином.
   Как обыкновенно, последняя особа, до которой достигло это известие, была мисс Дельмар, и ее племянник взял на себя объявить ей о свадьбе. Сначала превосходительная старушка запылала негодованием, удивлялась нескромности Арабеллы и еще более ее выбору. Капитан Дельмар отвечал, что хотя Бен и солдат, но что каждый солдат есть джентльмен по службе; что хотя Белла Мезон могла найти лучшую партию, но она все-таки была служанкою его тетки, а Кин его слуга, так что разница между ними невелика. Потом он говорил, что давно уже заметил их взаимную привязанность, говорил о том, как опасно, когда молодые люди часто бывают вместе, намекнул о последствиях и распространился о приличиях и морали. Почтенная мисс Дельмар смягчилась убеждениями своего племянника; она была в восхищении, найдя столько добродетелей в моряке, простила молодых и сделала им прекрасный подарок. Но не так легко было сладить с матерью миссис Кин. Едва достигло это известие до старой миссис Мезон, она немедленно явилась в замок. Сначала она имела тайный разговор с дочерью, потом с капитаном Дельмаром и тотчас уехала из замка, не видя хозяйки, не сказав ни слова слугам. Это подало повод ко многим догадкам. Некоторые приписывали такой поступок досаде на замужество дочери; но другие обменивались только значительными взглядами.
   Через три недели после свадьбы парламент был распущен, и начальник порта счел за нужное послать фрегат в крейсерство. Бен Кин, по обыкновению, сопровождал своего капитана, и фрегат не прежде, как через три месяца, возвратился в порт. Капитан Дельмар, явясь к адмиралу, поехал к тетке вместе со слугою, но в замке они нашли всех в большом смятении. В самом деле, то, что случилось, удивило всех домашних. Старый слуга отвесил низкий поклон капитану, и лица всех вытянулись длиннее обыкновенного. Капитан Дельмар, не говоря ни слова, вошел в гостиную, где его холодно встретила тетка, сложив перед собою руки на белом кисейном переднике.
   - Что с вами, любезная тетушка? - спросил капитан Дельмар, между тем, как она как будто нехотя протянула ему руку.
   - Дело в том, мой милый, - отвечала старушка, - что свадьбу твоего солдата и Беллы Мезон нужно бы было сыграть шестью месяцами ранее. Мы живем в развращенном свете, племянник, и моряки, я боюсь...
   - В этом случае вы хотите верно сказать - морские солдаты, - отвечал капитан Дельмар. - Я должен сознаться, что ни те, ни другие не ведут себя так, как бы должно было. Впрочем, Бен женился на ней. Перестаньте сердиться, любезная тетушка, и позвольте мне просить за них, хотя я в отчаянии, что такое происшествие случилось у вас в доме. Мне кажется, - прибавил он, помолчав, - что возвратясь на фрегат, я должен буду строго наказать Кина.
   - Это не поможет беде, племянник, - отвечала мисс Дельмар, - я выгоню ее из дома, как только она в состоянии будет ходить.
   - А я накажу его, как только приеду на фрегат, - прибавил капитан, - Я не хочу, чтобы мои люди оскорбляли ваши чувства, так бесчестно - бесстыдно - ужасно - непростительно, - повторял капитан, ходя взад и вперед по комнате.
   Благородная мисс Дельмар продолжала говорить, по крайней мере, с час, и благородный капитан продолжал соглашаться с нею. Когда люди изливают свое негодование, не встречая ни малейшего противоречия, они скоро затихают; то же случилось и с мисс Дельмар. Когда пришли сказать, что Белла Кин произвела на свет прекрасного мальчика, обиженная старушка с ужасом отвернулась; когда горничная заметила, что это было в самом деле прекрасное дитя, ей велели молчать. Она не хотела видеть бедной матери, и солдату ведено было оставаться в кухне, чтобы не встретиться с ним на лестнице. Но с каждым днем ее негодование утихало, и скоро мисс Дельмар могла не только смотреть на ребенка, но и ласкать его, и, наконец, решилась навестить мать, которая уже довольно оправилась, чтобы выслушать двухчасовую речь, в которой благородная девица распространилась о ее нескромности, необдуманности, неисправимости, непристойности, замечая, что ее поведение было непростительно, непонятно, невыносимо. Мисс Дельмар, насказав столько не, замолчала, потому что не могла более говорить. Белла, терпеливо ожидавшая своей очереди, будучи сметливою девушкою, объявила с пролитием многих слез, что она сознается, что ее поведение было непростительным, ее проступок невольным, что ее неопытность и незнание одни только могут ее оправдывать; что гнев ее покровительницы необходимо должен увеличить ее страдания; уверяла, что она не неисправима; что если только мисс Дельмар не будет более негодовать на нее, то она никогда более не сделает такого проступка. Довольная этим обещанием, добрая мисс Дельмар смягчилась и не только простила ее, но еще взяла дитя к себе на колени и подарила матери Библию. Читатель! Ребенок, удостоившийся чести лежать на девственных коленах девственной мисс Дельмар, был не кто иной, как рассказчик этой истории - или, если вам угодно, герой этого романа.
   Дело моей матери тем и кончилось; но из этого нельзя еще заключать, чтобы ее муж был доволен таким непредвиденным случаем, тем более, что в насмешках слуг не было недостатка. По-видимому, вскоре после моего рождения капитан Дельмар имел свидание с Беном; но когда солдат возвратился в кухню, один из грумов, осмелившийся шутить над ним, получил такой толчок от Бена, что с тех пор все шутки замолкли. После того как Бен так горячо за себя вступился, стали делать заключения, что если супружеские права и были нарушены, то он сам поторопился и теперь, женясь, уже не хочет слышать никаких дерзких замечаний.
   В свое время меня окрестили, и мать моя до такой степени примирилась со своею покровительницею, что капитан Дельмар был моим крестным отцом, а благородная мисс Дельмар крестною матерью. По особенной просьбе матушки, капитан согласился, чтобы мне дали его имя, и меня записали в церковные книги под именем Персиваля Кина.
  

ГЛАВА II

   На свете нет ничего постоянного. В парламенте при избрании членов люди, подававшие свои голоса в пользу капитана Дельмара, будучи недовольны невниманием его к их выгодам, решились избрать на место его другого члена, который, как прежде капитан Дельмар, обещал им все, и по всей вероятности, подражая капитану, ничего не думал исполнить. С потерею этого места капитан Дельмар потерял и фрегат, потому что правительство не сочло необходимым оставить его командиром. Итак, фрегат был отдан другому капитану, который имел друзей в парламенте.
   Бен, принадлежавший к морскому полку, не мог оставаться при капитане Дельмаре, но помещен был вместе с другими в Чатамских казармах. Матушка, хотя не располагавшая жить в казармах, без сожаления оставила замок, где ей не трудно было заметить, что с ней обращаются уже не с прежним уважением. Она даже рада была расстаться с местом, где проступок ее был всем известен, и капитан Дельмар, дав ей прекрасные советы и богатый подарок, обеспечивавший ее на несколько лет, уехал из замка. Матушка возвратилась в свою комнату, когда затих стук колес отъезжавшей кареты, и облила горькими слезами свое бедное дитя.
   На другой день мисс Дельмар прислала за нею; начала, как обыкновенно, поучительною речью и кончила богатым подарком и советом - ехать. Через день матушка, собрав, что у нее было, и взяв меня на руки, отправилась в Чатам, куда мы скоро прибыли и наняли себе квартиру. Матушка была живая, деятельная женщина, и подарки, полученные ею в разное время, составляли значительную сумму, на которую ее муж никогда не объявлял никаких прав.
   В самом деле, должно отдать справедливость Бену, что он имел добродетель смирения. Он чувствовал, что жена во всех отношениях выше его, и что только особенный случай мог свести их. Поэтому он во всем был ей покорен, соглашался на все ее предложения и действовал по ее воле. Когда по приезде в Чатам она объяснила ему невозможность жить вместе с другими женщинами в казармах и объявила, что она хочет заняться каким-нибудь ремеслом, которое могло бы доставить ей выгоды, Бен, хотя и чувствуя, что это будет добродетельное разделение a mensa et thoro, не делал никаких возражений. Получив, таким образом, согласие мужа, который не смел ее оспаривать, матушка решилась завести книжную лавку; она рассудила, что вместе с тем, продавая бумагу, перья и сургуч, она всегда будет иметь покупателей лучшего класса. Она наняла дом возле казарм, с прекрасною лавкою в нижнем этаже, и хотя первоначальные издержки значительно уменьшили ее капитал, последствия показали, что она не ошиблась в расчете, и у ее лавки постоянно толпились офицеры, которых занимала приветливость и живость хорошенькой женщины.
   В самое короткое время ее лавка сделалась самою модною, и для всех непостижимою загадкою было то, каким образом такая прекрасная и ловкая женщина могла сделаться женою простого солдата.
   Наконец, это стали приписывать тому, что она была обворожена красотою лица и вышла замуж по страсти. Дамы приняли под свое покровительство ее маленькую библиотеку; офицеры и джентльмены раскупали у нее книги. Матушка накупила перчаток, духов, тростей, сигар и через год нашли, что ее доход и число покупателей значительно увеличились. Матушка была умная женщина; с мужчинами она шутила и любезничала, с дамами принимала степенный вид, и дела ее процветали в полном смысле слова. Если бы муж ее и захотел вступить в свои права, то настоящее положение ее уже достаточно было для того, чтобы заставить его покориться. Она возвысила себя без посторонней помощи высоко над ним; он видел, как она смеется и шутит с его офицерами, которым он должен был отдавать честь, проходя мимо: он не решался говорить с нею и даже войти в лавку, когда там были его офицеры, чтобы они не сочли это неуважением; и так как он не мог ночевать вне казарм, то все свидания его с матушкою ограничивались минутным приходом к обеду, где он находил лучший кусок, чем в своей артели, а иногда получал еще шиллинг на пиво. Бен удостоверился, наконец, что тем или другим образом жена выскользнула у него из рук, что он был не более, как ее покорнейшим слугою, и без ропота покорился своей судьбе.
  

ГЛАВА III

   Мне кажется, читатель согласится со мною, что матушка во всем показывала необыкновенную твердость характера. Она принуждена была сделаться женою человека, которого презирала и над которым во всем чувствовала свое превосходство, но сделала это, чтобы спасти свое доброе имя. Правда, она была виновна; но ее положение и случай были против нее, и когда она нашла одну только гордость и эгоизм в человеке, которому была предана и для которого всем пожертвовала; когда он глубоко оскорбил ее предложением сделать этот шаг для избежания огласки; когда в минуту такого предложения спала завеса и открыла ей сердце человека во всем его эгоизме, - не удивительно, что с горькими слезами, выжатыми обиженною любовью и отчаянием, она должна была согласиться. Потеряв все, что было для нее дорого, чего ей было бояться в будущем? Ей предстояло только принести новую жертву, новое доказательство ее привязанности.
   Но мало найдется женщин, которые бы на месте моей матери не упали духом.
   В таком положении были дела, когда мне минуло шесть лет. Я был забавный, веселый шалун, ласкаемый офицерами и столько же полный проказ, как дерево, полное обезьян. У матушки явилось столько занятий, что она нашла необходимым иметь помощницу и решилась просить сестру свою Эмилию переехать к ней жить. Но для этого необходимо было получить согласие ее матери; а бабушка не виделась с матушкою с приезда своего в Медлин-галл. После они стали вести переписку; матушка молчала, будучи сначала не более как женою простого солдата; но когда дела ее приняли счастливый оборот, она первая протянула оливковую ветвь, которую бабушка приняла, узнав, что она мирно отделилась от мужа. Так как бабушке уже надоело жить в опустелом доме, и Эмилия объявила, что она умирает с тоски, то решено было, что они обе приедут жить с матушкою, что вскоре и последовало. Тетушка моя Милли, прекрасная собою, живая и веселая, была тремя годами моложе матушки. Бабушка была сердитая, капризная старушка, огромного роста, но весьма почтенной наружности. Лишним считаю заметить, что с приездом мисс Эмилии число посетителей не только не уменьшилось, но еще значительно увеличилось.
   Тетушка Милли скоро столько же полюбила меня, сколько я любил проказы; этому нечего удивляться, потому что я был типом проказника. Матушка была серьезна и иногда бранила меня; бабушка крепко била и вечно бранила, между тем как тетушка, задумав какую-нибудь шалость, которую сама не смела выполнить, всегда употребляла меня своим агентом, так что мне всегда приписывали ее выдумки, и я редко оставался ненаказанным; но об этом я мало думал. Ее ласки, пряники и сахарные сливы вознаграждали меня за брань матушки и за оплеухи, которые я получал с длинных пальцев моей почтенной бабушки. Кроме того, офицеры принимали во мне большое участие, и должно заметить, что хотя я решительно отказался учить азбуку, зато успел во многом другом. Моим большим покровителем был капитан морского полка Бриджмен, невысокий, но красивый мужчина. С ним я часто убегал из дому и ходил обедать с офицерами, пил тосты, и стоя у стола, пел две или три забавные песни, которым он меня выучил. Иногда я возвращался домой немного навеселе, что очень сердило матушку; бабушка поднимала руки кверху и смотрела сквозь очки на потолок, а тетушка Милли смеялась вместе со мною. Восьми лет я уже приобрел такую известность, что всякая шалость, сделанная в соседстве, непременно приписывалась мне, и к матушке доходили беспрестанные жалобы на разбитые стекла и другие проказы, хотя очень часто я бывал совершенно невинен. Наконец, все, кроме моей матушки и тетушки Милли, объявили, что мне давно пора ходить в школу.
   Однажды вечером все наше семейство сидело в зале, за чаем. Я притаился в углу: верный признак, что готовил какую-нибудь шалость (а я действительно насыпал в то время пороху в бабушкину табакерку), когда старушка сказала матушке:
   - Белла, неужели мальчишка никогда не будет ходить в школу? Он совсем пропадет.
   - Отчего же он пропадет? - спросила тетушка Милли. - Неужели от того, что не пойдет в школу?
   - Молчи, Милли; ты так же избалована, как он, - отвечала бабушка. - Мальчики никогда не пропадают от воспитания, а девушки очень часто.
   Думала ли матушка, что это относилось к ней, - не знаю; но она поспешно отвечала:
   - Вы, кажется, не можете жаловаться на мое воспитание, матушка; иначе вы не были бы здесь.
   - Правда, Белла, - отвечала бабушка, - но вспомни, что ты никогда бы и не подумала выйти за солдата, - за простого солдата, когда твоя сестра метит на офицера. Да, - продолжала старушка, перестав вязать чулок и смотря на дочь, - и подхватить одного, если сумеет: поручика Флета не выживешь из лавки. (Бабушка в эту минуту дала мне случай положить на место ее табакерку; и заметив, что она уронила на пол вязальную иголку, я поднял ее и воткнул сзади в ее платье, так что она не могла видеть).
   - Я слышала, что мистер Флет очень хорошей фамилии, - продолжала бабушка.
   - И большой дурак, - прервала матушка. - Я уверена, что Милли не обращает на него внимания.
   - Он офицер, - отвечала бабушка, - не простой солдат.
   - Право, матушка, для меня лучше мой простой солдат, потому что я делаю из него, что хочу; если он солдат, то я его командир и буду им, пока жива.
   - Полно, полно, Белла, зачем вспоминать старое; но мальчика надо отдать в школу. Ах, я уронила иголку!
   Бабушка встала и вертелась кругом, ища иголку, которую, странно сказать, никак не могла найти. Она открыла табакерку и понюхала табаку, чтобы прочистить зрение.
   - Что это сделалось с моим табаком, и где иголка? Персиваль, что ты сидишь в углу; поищи мою иголку.
   Я счел нужным повиноваться и очень прилежно начал искать. Встретив взгляд тетушки Милли, я показал ей на иголку, торчавшую из бабушкиного платья, и потом опять стал на колени, между тем как тетушка зажимала рот платком, чтобы не смеяться.
   Через минуту Бен сначала тихо постучал в дверь и потом отворил ее и вошел. В это время все офицеры обедали, и лавка была пуста.
   - Тебе нужно будет взять три связки книг, - сказала матушка, - но еще будет время; возьми чай и пей в кухне.
   - Нет ли у тебя шиллинга, Белла? - сказал Бен со своим обыкновенным спокойствием.
   - Возьми вот шиллинг, Бен, - отвечала матушка, - но не пей так много пива.
   - Боже мой, что сделалось с моей иголкой? - вскричала бабушка, оборачиваясь.
   - Вот она, - сказал Бен, заметя ее в бабушкином платье. - Я уверен, что это работа Персиваля.
   Бабушка взяла иголку от Бена и потом обратилась ко мне:
   - Негодный мальчишка, так это ты воткнул сюда иголку? А сам как будто ищет ее. Ты пойдешь в школу, сударь, пойдешь непременно!
   - Вы сказали иголка, бабушка, я и искал иголку. Вы не говорили о вязальной спице; я бы мог сказать вам, где она была.
   - Да, конечно, кто спрятал, тот может найти; ты идешь в школу, или я не остаюсь здесь в доме.
   Бен взял свой чай и вышел из комнаты. Он хорошо знал дисциплину и вне казарм.
   - Я пойду в кухню к отцу, - вскричал я.
   - Нет, не пойдешь, негодный мальчик, - сказала матушка. - В кухне не твое место, и если я езде услышу, что ты куришь трубку...
   - Капитан Бриджмен курит, - отвечал я.
   - Да, он курит, а ты не должен курить.
   - Поди, поди сюда, дружок, - сказала бабушка, открыв табакерку и держа ее в одной руке. - Что ты сделал с моим табаком?
   - Помилуйте, бабушка, трогал ли я сегодня вашу табакерку?
   - Почему мне знать? У тебя руки, как крючки, верно, ты трогал; мне бы только хотелось поймать тебя. Я насыпала поутру свежего табаку.
   - Может быть, в лавке ошиблись, - сказала тетушка Милли, - это часто случается.
   - Не знаю, надо переменить; я не могу этого нюхать.
   - Бросьте в огонь, бабушка, - сказал я, - а я сбегаю с табакеркой в лавку и снова насыплю полную.
   - Да, больше нечего делать, - отвечала старуха и, подойдя к камину, высыпала табак на уголья. Вдруг последовал взрыв, и масса дыма хлынула ей в лицо; чепчик вспыхнул, очки упали с носа, и лицо почернело, как у трубочиста. Старушка вскрикнула и отскочила назад; но, наткнувшись на стул, на котором сидела, поймала меня и всею своею тяжестью упала на меня. Я только что собирался ускользнуть во время тревоги, потому что матушка и Милли также испугались, как увидел себя почти задушенным тяжестью своей бесчувственной бабушки, а она, как я уже говорил, была огромная и тучная женщина. Будь я в другом положении, я не столько бы страдал, но, к несчастью, я упал прямо на спину и лежал кверху лицом, которое давила широчайшая часть тела старушки; она приплюснула мой нос, и дыхание мое остановилось. Не знаю, долго ли осталась бы бабушка в таком положении; быть может, она бы и совсем задушила меня, если бы я не употребил в дело свои зубы. Я укусил ее сквозь платье, почти задыхаясь, стиснув зубы с судорожным усилием. Бабушка, чувствуя ужасную боль, скатилась на бок, и тогда матушка и тетушка, думавшие, что я убежал из комнаты, нашли меня без чувств, с посиневшим лицом. Они подбежали ко мне, но я все еще не мог разжать зубов; чистый воздух и холодная вода привели меня в чувство, и меня положили на софу в совершенном изнеможении. Бабушка не так счастливо отделалась; она несколько дней не могла сидеть на кресле без подушек, и хотя меня бранили немного, но старушка получила явное ко мне отвращение, матушка молчала, а тетушка сделалась не так весела, как прежде. Все это предвещало что-то недоброе. Через несколько дней я узнал свою судьбу. В одно прекрасное утро, в понедельник, Бен пришел необыкновенно рано; мне надели на голову шапку, на плечи накинули плащ, Бен схватил меня за руку, в другую взял закрытую корзину и повел меня, как овцу на заклание. Когда я уходил, в глазах тетушки Милли были слезы, матушка была печальна, а бабушка даже сквозь очки не могла скрыть своей радости. Дело в том, что бабушка восторжествовала, и меня вели в школу.
  

ГЛАВА IV

   Только что мы вышли на улицу, я взглянул в лицо Бену и спросил, куда же мы идем?
   - Веду тебя в школу, - отвечал он.
   - В школу! За что меня в школу?
   - За то, что ты кусал свою бабушку, и для того, чтобы тебя немного поучили и поболее посекли, как я слышал; я сам никогда не был в школе.
   - Чему же там учат и за что секут?
   - Учат читать, писать и считать; я, к несчастью, ничему не выучился; а секут потому, что без розог мальчики ничему не выучатся.
   Это известие нисколько не было для меня утешительно. Я более не задавал вопросов, и мы в молчании дошли до дверей школы, за которыми слышен был ужасный шум. Бен постучал, дверь отворилась, и масса теплого воздуха охватила нас. Бен вошел и представил меня школьному учителю, которого имя было Тадеус О'Таллагер и который, быв бедным студентом в Ирландии, приехал в Чатам и завел школу. Он считался строгим, и в его заведении дети содержались в особенном порядке; кажется, что бабушка нарочно выбрала его школу, потому что в городе их было несколько, и другие гораздо ближе к нашему дому.
   Бен, по-видимому, имевший большое уважение к ученым, потому, что сам ничего не знал, по-военному отдал честь мистеру О'Таллагеру и, приложив руку к шляпе, сказал: "Новый мальчик честь имеет явиться в школу".
   - О, разве я его не знаю? - вскричал мистер О'Таллагер. - Это тот самый молодец, который прокусил насквозь свою бабушку, мистер Кин, как его называют. Острые зубы, острые зубы. Оставьте его у меня: в корзине, я думаю, его обед? Оставьте и обед. Он скоро сделается смирным, или это может дурно кончиться.
   Бен поставил корзину, повернулся налево-кругом и оставил школу и меня у трона моего будущего педагога; я говорю у трона, потому что у него не было кафедры, какие обыкновенно бывают в школах, а кафедра заменялась тремя старыми ящиками без крыш; два из них стояли дном кверху и составляли нижнее основание, а третий стоял на них поперек, также дном кверху Все это покрыто было старой изорванной шерстяной материей. Мистер О'Таллагер с достоинством сидел на верхнем ящике, положив ноги на нижние, и с возвышения мог обозревать всю школу. Он был невысок ростом, но очень толст, с рыжеватыми волосами и рыжими взъерошенными усами. Мне он казался самым страшным существом, и когда он открывал свой большой рот и показывал зубы, я вспоминал вывеску Красного Льва возле матушкиного дома. Во всю мою короткую жизнь я никогда еще не чувствовал такого ужаса, как при виде моего педагога, который сидел передо мною, как римский трибун, держа в руке вместо жезла короткую круглую линейку. Я не пробыл еще минуты в школе, как заметил, что он поднимает руку; линейка, просвистав по воздуху, полетела и ударилась в голову школьника, сидевшего на другом конце комнаты. Мальчик, разговаривавший с соседом, почесал голову и нахмурился.
   - Что же ты не несешь назад линейку, негодяй? - сказал мистер О'Таллагер. - Проворнее, Джонни Таргет, или это может дурно кончиться.
   Школьник, сначала оглушенный ударом, скоро оправился и, хныкая, подошел и подал линейку мистеру О'Таллагеру.
   - Язык твой делает больше зла, чем добра, Джонни Таргет. Он у тебя негодный член. Ты пропадешь без линейки.
   Джонни Таргет почесал голову и не сказал ни слова.
   - Мистер Кин, - сказал учитель, помолчав, - видел ли ты, какой удар в голову получил этот мальчик, и знаешь ли, за что?
   - Нет, - отвечал я.
   - Что у тебя за манеры, негодяй? Нет! Вперед ты должен говорить: нет, сударь, или нет, мистер О'Таллагер. Понимаешь, - теперь скажи: да... и что?
   - Да и что.
   - Да и что! Ты негодный ignoramus; говори: да, мистер О'Таллагер, и помни, что я спрашиваю в последний раз.
   - Да, мистер О'Таллагер.
   - А, теперь ты видишь, что в школу ходят недаром, - ты научился быть вежливым. Обратимся же к прежнему вопросу: за что Джонни Таргет получил удар в голову, который заставил его плакать? Я тотчас скажу тебе, что он получил это за разговоры. Первая обязанность мальчика, который хочет учиться есть молчание, и это будет твоим уроком сегодня; сядь здесь, и если ты вымолвишь хоть слово во все время, как будешь в школе, то это дурно кончится.
   Имея случай удостовериться, что мистер О'Таллагер шутить не любит, я сел на место и забавлялся, слушая, как мальчики говорили свои уроки и получали наказания. Наконец, наступило время обеда; школьников распустили; каждый взял свою корзинку и побежал домой обедать, а я остался в школе tete-a-tete с мистером О'Таллагером и, чувствуя неодолимое влечение к обеду, бросил нежный взгляд на свою корзину, но не сказал ни слова.
   Мистер О'Таллагер, наконец, сказал:
   - Мистер Кин, теперь ты можешь идти из школы и кричать, пока охрипнешь, чтобы вознаградить себя за потерянное время.
   - Могу я взять свой обед, мистер О'Таллагер? - спросил я.
   - Ты спрашиваешь об обеде? Конечно, можешь. Но сначала я посмотрю, что такое в корзине, потому что, любезный мистер Кин, есть кушанья, которые вредны для ученья, и если ты съешь их, то не в состоянии будешь ничем заняться. Что легко, то можно кушать, но что дурно для желудка маленьких детей, то может дурно кончиться, то есть линейкой или розгой; у меня есть два помощника, которых я еще тебе не представил. Все в свое время. Если справедливо то, что я о тебе слышал, то вы скоро познакомитесь.
   Между тем мистер О'Таллагер рассматривал мою корзину. Тетушка Милли хорошо обо мне позаботилась: там было множество сандвичей [Sandwiches - то же, что бутерброды.], кусок хлеба и сыра и несколько кусков сладкого пирога. Мистер О'Таллагер вынул все это и после минутного молчания сказал:
   - Ну, мистер Кин, ты не угадаешь, каким образом я всему научился, и что я ел в то время? Так я скажу тебе: я ел черствый хлеб с крошечным кусочком сыру, когда случалось достать его, а это случалось нечасто. Хлеб и сыр есть пища, которая сделает из тебя хорошего ученика, и еще можешь взять кусок сладкого пирога. Бери же их и беги бегом играть; и не забудь же, мистер Кин, прочесть молитву: "Благодарим тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас"... Ну, убирайся, остальное конфискуется для моего употребления и для твоей пользы.
   Мистер О'Таллагер оскалил зубы, окончив свою речь, и в это время он так походил на дикого зверя, что я рад был убежать как можно скорее. Я обернулся, выходя из дверей, и заметил, что мои сандвичи исчезали с удивительной быстротою; но я встретил его взгляд: то был взгляд тигра, раздирающего свою добычу, и бросился бегом из дверей.
  

ГЛАВА V

   Добежав до места, где школьники собирались играть, и которое было не что иное, как небольшой луг, я сел на траву и начал есть обед, который мистеру О'Таллагеру угодно было мне оставить. Я боялся его, правда, потому что строгость его к другим показывала мне, что он не будет щадить и меня, если я осмелюсь ему противоречить; но вскоре негодование взяло верх над страхом, и я стал думать, что нельзя же мне всегда оставлять ему свой обед. Потом я рассудил, не лучше ли предоставить свою пищу на его волю, если он за то будет хорошо со мною обходиться, и решился немного помедлить оказывать открытое сопротивление. Скоро зазвонил колокольчик, и я вместе с другими поспешил в школу и сел на указанное мне место.
   Как только все затихли, педагог обратился ко мне.
   - Ну, мистер Кин, - сказал он, - протяни сюда свои уши, то есть слушай, что я буду тебе говорить. Знаешь ли ты, сколько путей ведут к тому, чтобы научиться? Молчи: я спрашиваю тебя, потому что уверен, что ты этого не знаешь, и потому, что хочу все объяснить тебе. Есть три пути: первый - глаз, и когда мальчик имеет такие глаза, как ты, многое может пройти по этому пути в его голову; ты можешь узнать вещь, когда снова увидишь, хотя можешь не знать своего отца, потому что это тайна твоей матери. Второй путь, негодный мальчишка, есть ухо, и если ты будешь помнить, что говорят, и слушать, что тебе позволят, то узнаешь много истин и еще более лжи. Теперь мы дошли до третьего пути к науке, который есть совершенно отдельный путь; это - голова, которая требует помощи глаз и ушей и еще двух помощников, которых мы называем памятью и прилежанием. Итак, мы имеем три пути: зрение, слух и рассудок, три слова, которых ты не понимаешь, и я не возьму на себя труда растолковывать их такому животному, как ты, потому что я никогда напрасно не мечу бисера перед свиньями. Теперь, мистер Кин, мы перейдем к другой части нашей истории. Как есть три пути к наукам, так точно есть три средства, которыми мальчики понуждаются учиться: первое есть линейка, - ты видел, как она полетела в голову Джонни Таргета и какой отвесила ему удар; второе средство есть ферула, вещь, о которой ты, может быть, никогда не слышал, но которую я покажу тебе. Вот она, - продолжал мистер О'Таллагер, вынимая плоскую деревянную лопатку с отверстием посредине. - Линейка для головы, как ты уже видел, а ферула для руки. Ты знаешь, что я делал линейкою; теперь я покажу тебе, к чему служит ферула.
   - Томми Госкин, поди сюда.
   Томми Госкин положил книгу и подошел к учителю с сомнением на лице.
   - Томми Госкин, ты сегодня худо знал свой урок.
   - Нет, мистер О'Таллагер, - отвечал Томми, - вы сказали, что я хорошо отвечал.
   - Ну, так ты худо знал его вчера, - продолжал мистер О'Таллагер.
   - Нет, я вчера знал хорошо, - отвечал мальчик, нахмурясь.
   - И ты еще смеешь мне противоречить? - вскричал мистер О'Таллагер. - Во всяком случае ты не будешь знать урока завтра, так протяни свою правую руку.
   Бедный Томми протянул руку и громко закричал при первом ударе, вырывая свои пальцы из рук учителя.
   - Теперь левую руку.
   Томми получил удар и в левую руку и закричал еще громче.
   - Теперь ты можешь идти, - сказал мистер О'Таллагер, - но вперед не смей этого делать, а то дело может дурно кончиться. Теперь, мистер Кин, мы приступим к третьему, и последнему, средству, которое есть не что иное, как березовые прутья. Вот оно, ты испытал его?
   - Нет, мистер О'Таллагер, - отвечал я.
   - Ну, так тебе еще предстоит это удовольствие, и, вероятно, тебе недолго еще дожидаться. Дай мне выбрать.
   Здесь мистер О'Таллагер осмотрел всю школу, ища виновного, но мальчики, догадываясь, к чему клонится дело, так прилежно устремили глаза на книги, что он не мог никого заметить. Наконец, он вызвал толстого, жирного мальчика.
   - Вальтер Пуддок, пожалуйте сюда.
   Вальтер Пуддок подошел; видно было, что он считал себя погибшим.
   - Вальтер Пуддок, я сейчас говорил мистеру Кину, что ты лучший ученик в латинском классе. Ну, не делай меня лжецом, поддержи меня, или, клянусь кровью О'Таллагеров, я буду сечь тебя, пока ты сделаешься тонок как лист. Как называется по-латыни треугольная шляпа, которую римские джентльмены носили со своими тогами?
   Вальтер Пуддок думал несколько минут, и потом, не говоря ни слова, спустил штаны.
   - Видишь виновного; он знает, что с ним будет. Стыдно, Вальтер Пуддок, так осрамить своего учителя в заставить его солгать мистеру Кину. Где Филь Муни? Поди сюда и держи Вальтера Пуддока; в тебя я не могу вбить ума, но с твоею помощью вбиваю его в других.
   Вальтер Пуддок, очутясь на спине Филя Муни, получил дюжину добрых ударов. Он вынес их терпеливо, хотя слезы текли по его щекам.
   - Вот, Вальтер Пуддок, я говорил, что это может дурно кончиться: возьми свою книгу, негодный, и старайся лучше оправдать образование, которое ты здесь получил.
   Мистер О'Таллагер отложил розги в сторону и продолжал.
   - Ну, мистер Кин, я показал тебе три пути к науке, и также три средства, чтобы заставить детей учиться. Если ты не будешь скоро идти по трем первым, то за тобою будут следовать очень скоро три последние. Да еще помни, негодный, чтобы завтра было более горчицы в сандвичах, или это может дурно кончиться. Теперь ты знаешь всю теорию, мистер Кин, и с завтрашнего дня я начну практику.
   Во весь этот день достойный педагог не говорил мне более ни слова. В пять часов классы кончились, и я поспешил домой, вспоминая все, что происходило в школе.
   Бабушка и матушка очень любопытствовали знать, что со мною было; первая надеялась, что меня высекли, вторая, что нет; но я не хотел отвечать им. Я принял гордый и равнодушный вид, потому что был сердит на матушку и ненавидел бабушку. Одна только тетушка Милли не напрасно меня расспрашивала. Когда мы остались одни, я рассказал ей все, что случилось; она просила меня не сердиться и сказала, что будет стараться, чтобы со мною не обходились так дурно.
   Я отвечал, что если со мною будут дурно обходиться, то я непременно отомщу за себя. Потом я пошел в казармы к капитану Бриджмену и все рассказал ему. Он советовал мне смеяться над линейкою, ферулою и розгами, показал необходимость ходить в школу и учиться читать и писать, но в то же время осуждал поведение мистера О'Таллагера и велел мне противиться его несправедливости и жестокости, обещая помогать мне, если я буду прилежно учиться.
   Ободренный покровительством и советами двух друзей моих, я решил учиться как можно лучше, но не переносить никаких обид от своего учителя. Я хотел за всякое наказание сыграть с мистером О'Таллагером какую-нибудь штуку и с таким похвальным намерением заснул крепким сном.
  

ГЛАВА VI

   Когда на другое утро тетушка Милли разбудила меня и сказала, что пора завтракать - и идти в школу, мне показалось, что в последние двадцать четыре часа - два года пронеслись над моею головою. До вчерашнего дня я никогда не знал притеснений, и кровь моя кипела от негодования; я чувствовал себя способным на все.
   Я столько же сердит был на матушку и бабушку за то, что они отдали меня в такое место, сколько и на мистера О'Таллагера. Вместо того, чтобы идти и поздороваться с матушкою, я не обращал внимания ни на нее, ни на бабушку, к обиде первой и удивлению последней, которая спросила: "Что у тебя за манеры сегодня? Отчего ты не пожелаешь мне доброго утра?"
   - Оттого, бабушка, что я еще недостаточно пробыл в школе, чтобы выучиться манерам.
   - Поди и поцелуй меня перед уходом, - сказала матушка.
   - Нет; вы отдали меня в школу, чтобы меня там били, и я никогда более не буду целовать вас.
   - Негодный мальчик! - вскричала бабушка. - Какое у тебя злое сердце!
   - У него не злое сердце, - сказала тетушка Мил ли. - Напрасно сестра сначала не узнала, в какую школу отдала его.
   - Я сама знаю, - отвечала бабушка, - там он не смеет шалить.
   - Не смею? - вскричал я. - Так буду же, и не только там, но и здесь. Я надоем всем, и даже вам, бабушка, или пусть я умру на месте.
   - Как, негодный мальчишка, разве ты не знаешь...
   - Знаю, знаю, но помните, что я умею кусаться. Молчите лучше, бабушка, или, как говорит наш учитель, это может дурно кончиться.
   - Каков мальчик? - вскричала бабушка, всплеснув руками. - Уж дожить мне до того, что тебя повесят, неблагодарный!
   - Не зовите меня неблагодарным, - отвечал я, обняв тетушку Милли и целуя ее. - Я могу любить тех, которые меня любят.
   - Так ты не любишь меня? - с упреком спросила матушка.
   - Вчера я любил вас, но сегодня нет; но мне пора идти, тетенька; готова ли моя корзина? Я не хочу, чтобы отец отводил меня в школу; я могу без него идти, и когда не захочу идти, так не пойду; помните это, матушка.
   Сказав это, я схватил корзину и вышел из комнаты. Я узнал, что по уходе моем происходило долгое совещание; матушка, узнав от тетушки Милли, как обходился со мною мистер О'Таллагер, хотела тотчас взять меня из школы; бабушка утверждала, что все, что я говорил, есть сущая ложь, и угрожала уехать из Чатама с тетушкою, если меня не оставят в школе. Так как матушка не могла расстаться с тетушкою Милли, то бабушка настояла на своем.
   Я пришел вовремя и сел возле своего учителя. Я сделал это вследствие долгого разговора с капитаном Бриджменом, который сказал мне, что хотя мистер О'Таллагер называл линейку наказанием 1, ферулу 2 и розги 3, и хотя их считали, чем больше номер, тем хуже; однако капитан доказывал противное, узнав это на опыте, когда сам был в школе. Он советовал мне никогда не протягивать руки к феруле, хотя за этот отказ меня высекут, и уверил меня, что когда часто секут, то розги не имеют уже никакого действия. Теперь я рассудил, что вернейшее средство избежать линейки состояло в том, чтобы сесть ближе к учителю, которому тогда слишком близко бросать ее

Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
Просмотров: 327 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа