Главная » Книги

Марриет Фредерик - Королевская собственность, Страница 2

Марриет Фредерик - Королевская собственность


1 2 3 4 5 6 7 8 9

, который был отцом единственной прекрасной и милой дочери Елены. Весьма естественно, что, проводя вместе целые дни, молодые люди полюбили друг друга и привязались один к другому всей душой. Когда отец Елены скончался, оставив ее беззащитной сиротой, без родных и друзей и без гроша денег, Эдуард тут же на свежей могиле старика решил сделать ее своей женой и в тот же вечер сообщил о своем решении отцу. Адмирал де Курси потребовал, чтобы сын немедленно бросил Елену или же покинул родительский дом. Эдуард де Курси, обвенчавшись с любимой девушкой, увез свою молодую жену в одну из соседних деревушек, и там молодые супруги некоторое время общими силами добывали себе насущный кусок хлеба. Но когда Елена стала матерью маленького Вилли, когда последние гроши ушли на ее болезнь, наступили тяжелые времена для молодых супругов, и Эдуард де Курси в момент отчаяния ухватился за премию, предлагавшуюся в то время правительством всем, поступавшим на военные суда. В надежде, что дальнейшее содержание его будет обеспечено куском хлеба для его молодой жены и ребенка, он поступил матросом под именем Эдуарда Питерса и вскоре занял на судне положение, более приличествующее его званию.
   Адмирал де Курси курил свою послеобеденную сигару в обществе приходского викария, единственного человека, не страшившегося гнева жестокого магната и могшего похвастать некоторым влиянием на этого человека.
   Викарий, как всегда, увещевал его быть милосердным и сочувственным, а адмирал, как всегда, слушал его несколько досадливо, когда слуга подал на тяжелом серебряном подносе письмо.
   Едва взглянув на адрес, адмирал вымолвил: "это от моего бродяги и негодяя сына", и, не раскрыв письма, бросил его в догоравший камин.
   - Право же, сэр, вам следовало бы хоть узнать, что может сказать вам в свое оправдание этот молодой человек, и так уже достаточно пострадавший за свою вину. Во всяком случае он - наследник этого громадного майората и рано или поздно станет его владельцем!
   - Проклята будь самая мысль об этом! - воскликнул адмирал. - Я надеюсь, что он подохнет с голода прежде, чем это случится!
   Между тем письмо, брошенное в камин, попало на груду еще незагоревшегося угля и осталось нетронутым огнем.
   - Если вы не желаете прочесть этого письма, сэр, то, быть может, не будете иметь ничего против того, чтобы я прочел его! - продолжал священник. - Разрешите мне узнать, что пишет этот молодой человек, которого я всегда любил!
   - Сделайте одолжение и, если желаете, оставьте его себе, это письмо!
   Не сказав ни слова, викарий взял письмо и прочел его.
   - Боже правый! - воскликнул он, побледнев, как полотно, и падая на стул, потрясенный содержанием предсмертного письма Эдуарда. - Несчастный юноша! Какая ужасная судьба!
   Адмирал, сидевший лицом к окну, обернулся удивленный и смущенный возгласом своего собеседника. Казалось, будто что-то кольнуло его в сердце: он побледнел, но ничего не спросил и снова стал смотреть в окно, но теперь уже с напускным равнодушием.
   Очнувшись немного, викарий встал и тоном полного негодования обратился к адмиралу.
   - Настанет день, сэр, когда содержание этого письма заставит вас горько каяться в вашем жестоком противоестественном поведении по отношению к вашему сыну. Письма этого я не могу дать вам: из уважения к справедливости по отношению к другим, оно не должно попасть в ваши руки, а после того, как вы хотели предать его пламени и разрешили мне оставить это письмо у себя, я считаю себя вправе удержать его в своих руках. Копию с этого письма я готов прислать вам, сэр, если вы того желаете, а затем желаю вам всяких благ, адмирал! - и с этими словами викарий холодно поклонился и вышел.
   - Не надо мне ни письма, ни копии! - гневно крикнул адмирал, побледнев от бешенства. - Я все равно не стал бы читать его!
   Выйдя из столовой, где происходил этот разговор, викарий прежде всего осведомился о том, кто принес это письмо, и, узнав, что старый матрос, принесший его, еще дожидается в вестибюле, тотчас направился туда. Весть о кончине бедной Елены была новым ударом для доброго сердца викария, а все, что рассказал ему старый Адамс, растрогало его до глубины души.
   В первую минуту у него блеснула мысль взять ребенка к себе, но на это не согласился Адамс, и викарий, порассудив, решил, что мальчику будет не худо под попечением честного старого матроса. Провидение сбережет его и в море так же, как на суше, а потому викарий просил только Адамса извещать его аккуратно обо всем, что касалось ребенка, и, не стесняясь, обращаться к нему всякий раз, когда понадобятся деньги на нужды бедного сиротки.
   Простившись с Адамсом, почтенный викарий медленным шагом направился к себе домой, мысленно обсуждая вопрос, следовало ли сохранить рождение ребенка в тайне от его деда или же сообщить старику об этом, в надежде со временем смягчить его сердце и заставить его признать ребенка.
  
  

ГЛАВА VI

  
   Ребенок обращался ко всем на судне с расспросами о своих родителях, но от всех слышал только, что они умерли. Ни у кого не хватило духа сказать малютке, что отец его был повешен, как государственный преступник.
   Адамс всей душой привязался к своему воспитаннику, и на судне ребенок был всеобщим любимцем, так что не только многие из матросов, но и из офицеров желали усыновить его. Имя отца его, по безмолвному соглашению, никогда не упоминалось на судне, тем более, что теперь стало всем известно, что это не было его настоящим именем. Вилли же старый Адамс окрестил именем "Королевская Собственность", и это прозвище так и осталось за мальчиком.
   В продолжение трех лет Вилли постоянно и неотлучно находился при старике Адамсе, спал на одной с ним койке, стоял с ним на вахте и по целым часам слушал его рассказы о дальних плаваниях и обучался у него читать и писать.
   Мальчику было 9 лет, когда судно, где он находился, было назначено в состав эскадры, которой было предписано сделать нападение на западный берег Франции. Начальство над эскадрой было поручено командиру, человеку строгому и решительному, и капитан А., не желая видеть в качестве хозяина, командира на своем судне, а быть может, не желая идти в дело, где приходилось рисковать жизнью, списался с судна для поправления своего якобы расстроенного здоровья.
   На место капитана А. был назначен другой, деятельный, пользовавшийся прекрасной репутацией капитан, и эскадра вышла в море с секретнейшими предписаниями, которые, однако, ни для кого не были секретом, как это всегда бывает там, где дела вершатся советом.
   Если совет состоит из многих голов, то это, конечно, даст возможность услышать мудрое решение, но, с другой стороны, у сорока советников могут быть 40 жен и сверх того, еще, наверное, 40 языков, не считая языков их жен.
   Итак, секретные предписания эскадры были известны всем, не исключая и неприятеля. По прибытии на место несколько дней было потрачено даром, вероятно, чтобы дать время неприятелю приготовиться к предстоящей атаке. Затем был приготовлен десант морской пехоты, чтобы атаковать неприятеля одновременно с суши и с моря, но такого рода сложные маневры неизбежно сопровождаются задержками, а зачастую даже недоразумениями между морским и сухопутным начальством.
   После трехдневного обсуждения плана атаки, во время которого неприятель успел стянуть все свои силы и установить и расположить беспрепятственно все свои батареи, не имея более никакого разумного основания оттягивать далее предположенную атаку, произвели, наконец, десант пехотных войск, без особых потерь, если не считать одного баркаса, который потопила неприятельская бомба со всеми находившимися в нем людьми, целой полуротой пехоты с офицером. Верные долгу службы солдаты пошли ко дну в полном порядке, держа ружья наготове и не нарушая строя, но матросы, не столь дисциплинированные, поскакали в море и были выловлены товарищами на судно. Офицер вел своих солдат, надо думать, прямо в рай в том же образцовом порядке, в каком он в праздники водил их в церковь.
   Между тем сухопутные войска выстраивались на берегу под неприятельскими выстрелами, а суда, которые должны были служить им прикрытием, открыли огонь по неприятелю и уложили немало врагов, не многим меньше, чем своих: если бы неприятель не прятался за каменными стенами своих укреплений, то не подлежит сомнению, что он был бы сильно побит.
   Командир, бросив якорь перед самой крепостью, также открыл огонь по неприятелю, но упустил из виду, что батареи цитадели были направлены на его верхнюю палубу, а судно, стоящее на якоре, при малом или, вернее, почти незначительном ветре, раз завязав перестрелку, должно, волей-неволей, продолжать ее до конца, несмотря на то, что от дыма почти не видно, куда палить.
   Люди, не видя друг друга, менее сознавали свою опасность и работали каждый в одиночку, не видя, как падали справа и слева товарищи. У самой рубки, где было не так дымно, делал свое дело старый Адамс, а подле него стоял Вилли. Тут же расхаживал командир, делая два-три шага к правому и два-три к левому борту. Он с тревогой следил за действиями своего десанта в надежде, что пехота произведет благоприятную диверсию, в то время, когда офицер, командовавший десантом, с тою же надеждой направлять свой бинокль на суда, полагая, что флот мог бы спасти их. Между тем дело становилось серьезным.
   Капитан судна смело смотрел в лицо опасности, его совета не послушали, но тем не менее он добросовестно исполнил свой долг, хотя и сознавал, что его судно и люди обречены на напрасную гибель. Но такова воля начальства. Уж старшего офицера унесли вниз, и его место заступил младший помощник: со всех сторон слышались вопли раненых и умирающих: врачи не успевали справляться со своей работой, а неприятельская крепость так и сыпала на палубу судна целый град снарядов.
   Сражение все еще продолжалось, хотя огонь заметно начинал слабеть с обеих сторон. Трудно сказать, чем бы это дело кончилось, если бы вдруг в крепости одно из орудий не разорвало, и это непредвиденное несчастье не вызвало страшной паники в рядах неприятеля. Это воодушевило атакующих, пехота двинулась вперед и успела захватить замаскированную батарею, которая столько времени непрерывно обстреливала судно командира. Но спустя несколько минут, крепость снова открыла огонь, и ядро упало прямо на верхнюю палубу судна, где и разорвалось: одним из осколков сорвало шляпу с головы Вилли и ранило насмерть старого Адамса. Тот упал, схватившись за бок, и когда санитары подоспели, чтобы унести его вниз, он просил их дать ему умереть на месте, сознавая, что всякая медицинская помощь будет бесполезна. Вилли присел на свороченный канат и поддерживал на своих коленях голову своего умирающего друга.
   - Воды, воды, родной, одну каплю воды! - стонал Адамс.
   Мальчик бросился за водой. Выпив несколько глотков, умирающий как будто ожил.
   - Имя твоего отца, Вилли, было не Питерс, - проговорил он, собираясь с силами, - но я не знаю, какое было его настоящее имя... Есть один человек, который знает и который заботится о тебе. Он живет... в...
   В этот момент другой неприятельский снаряд упал почти подле раненого. Помня ужасные последствия взрыва первого снаряда, мальчик бросился к дымящемуся ядру и, не будучи в силах поднять, осторожно стал катить его и благополучно сбросил за борт, затем снова вернулся к своему умирающему другу и склонился над ним.
   - Ты хорошо сделал, мальчик, не всякий на судне догадался бы так поступить... Поцелуй меня, Вилли!.. - голос старика совершенно ослабел: тени смерти легли на его лицо: он слегка повернулся на бок и с тихим стоном испустил последний вздох.
  
  

ГЛАВА VII

  
   Следует сказать по справедливости, что успех этого дела был весьма незначительный, хотя победоносное и доблестное английское воинство насчитывало после него много людей раненых и убитых, что в глазах английских властей является единственным несомненным доказательством, что войска действовали успешно. Они судят об успехе дела по тому, во сколько оно им обошлось, полагая, что все, что не дорого достается, не много и стоит.
   Как всегда, в случаях неудачи, моряки взваливали всю вину на сухопутные войска, а те винили моряков: мало того, отдельные суда эскадры упрекали друг друга в том, что у них мало было убито людей в этом деле, что, стало быть, их судно бездействовало, причем никогда не обходилось без кровопролитных драк.
   Но все это продолжалось около трех недель, после чего другое, более удачное сражение заставило всех забыть о прежнем. Только один маленький факт из происшествий того дела не был забыт. Капитан судна, на котором во время сражения находился командир, был свидетелем геройского подвига Вилли. Управившись со своими делами, капитан М., так звали нового капитана, заместившего капитана А., стал расспрашивать о мальчике и узнал от младшего лейтенанта его краткую и печальную историю. Капитан потребовал к себе вторично осиротевшего Вилли, который в лице Адамса потерял своего второго отца и был теперь в глубоком горе.
   Вилли явился и, стоя навытяжку с шапкой в руке, отвечал почтительно и толково на вопросы капитана.
   - Как твое имя, мальчуган? - спросил капитан, окидывая испытующим взором высокую и стройную фигуру мальчика.
   - Вилли, сэр!
   - Ну, а фамилия?
   - Королевская собственность, сэр!
   - Это не имя, не фамилия, это прозвище! - сказал капитан. - Надо дать ему какое-нибудь имя! - обратился он к младшему лейтенанту, исполнявшему теперь должность старшего офицера. - Вписан он в судовые книги?
   - Нет, сэр. Прикажете занести его под именем Вильяма Джонса или Вильяма Смита?
   - Ах, нет, это слишком избитые имена! Раз у него нет ни родителей, ни имени, и нам представляется право выбора в этом отношении, то возьмем для него что-нибудь более красивое: лучше всего заглянуть в какой-нибудь роман: там всегда бывает много красивых фамилий, а красивое имя иногда очень много значит в жизни!
   Принесли какой-то роман, раскрыли на первой попавшейся странице и стали просматривать. Лейтенант читал: "Дэмалер!.. Фортескью!.. Сеймур"! - Ну, вот вам и прекрасное имя! Вильям Сеймур, это звучит очень хорошо... Попросите нашего секретаря, мистера Хинчен, занести его в книги: "Мистер Вилли Сеймур, мичман", а обмундировку я вам сделаю на свой счет, молодой человек, а также выдам вам из своих денег первое годичное содержание, а затем, надеюсь, призовые деньги дадут вам возможность существовать. Впрочем, как бы там ни было, пока вы будете находиться под моим покровительством, я не забуду вас! Вилли низко раскланялся и пошел вниз. Горе Вилли было так велико, что даже искренние поздравления офицеров и матросов с производством в мичманы не радовали его: со смертью своего старого покровителя он чувствовал себя таким несчастным и таким одиноким, что стал ко всему апатичен.
   Между тем эскадра продолжала крейсировать вблизи берегов Франции, чтобы беспокоить неприятеля и вместе с тем воспользоваться случаем сделать более удачную попытку нападения.
   На четвертые сутки после первого дела на расстоянии каких-нибудь трех миль от эскадры был замечен целый рой chasse-marees, т. е. мелких береговых судов, и всей эскадре было немедленно отдано приказание преследовать их. Полчаса спустя английские военные суда врезались в самую средину злополучных chasse-marees и открыли по ним пальбу всеми орудиями одного борта, затем другого. Несчастные шлюпки одни за другими спускали паруса, прося пощады и производя впечатление беззащитного выводка цыплят, на которых обрушился с высоты громадный коршун. Они метались во все стороны, ища спасения: одни успели уйти в мелководье, другие искали спасения на берегу, третьи были потоплены, а штук до двадцати мелких судов были забраны судами эскадры.
   Все это были суда контрабандистов с грузом простого дешевого вина, и только один, более крупный баркас с грузом лучшего сорта вина решено было отослать в Англию, остальное же вино было разобрано на суда и роздано экипажу. Капитан М. воспользовался отправкой приза в Англию, чтобы послать нашего молодого героя в Портсмут сделать себе полную экипировку, так как ему неловко было появляться наверху в качестве офицера без установленной формы. Ввиду этого капитан М. приказал помощнику штурмана или младшему штурману мистеру Бюллок взять с собой Вильяма, которому дал письмо к своим друзьям в Портсмут, где просил позаботиться о мальчике.
   Младший штурман, которому поручено было отвезти приз - самую большую шлюпку - в Англию, был человек крайне заносчивый, как большинство выскочек: сын старшего лейтенанта судна и маркитантки, он, благодаря отцу, выбрался в офицеры, но остался безо всякого образования и был, в сущности, совершенно непригоден на судне: к тому же он усердно потреблял спиртные напитки, о чем свидетельствовал его большой, вздутый и постоянно красный нос. По отношению ко всем, кто был моложе его в чине, это был непозволительный нахал и тиран, и вся команда поголовно ненавидела его.
   Очутившись полным хозяином на судне, он сразу приставил Вилли в качестве виночерпия к своей особе: имея под командой всего трех человек матросов, он не имел времени заниматься сам подогреванием и подсахариванием кларета, что и поручил Вилли.
   - Ты пока еще не офицер, мальчуган, - говорил он, - помни, что я имею привычку пить каждые полчаса по стаканчику, и если я не получу его вовремя, или он не будет приготовлен мне по вкусу, то видишь ты это? - и он указал на плетку, с которой никогда не расставался.
   После такого вразумления Вилли не спускал глаз с чаши с кларетом, подогревавшейся на печке в каюте, мешал и оберегал ее от качки, довольно сильной для утлого судна в этом Бискайском заливе, и неукоснительно подавал Бюллоку по стакану каждые полчаса. Так продолжалось полных трое суток, так как и ночью Вилли должен был вставать раз шесть, если не больше, и приготовлять кларет для мистера Бюллока. На четвертые сутки поднялась сильная буря: дул свирепый норд-вест, и море страшно разбушевалось. Утлый chasse-marees, не предназначенный для волн Бискайского залива и ходивший только вдоль побережья, не мог со своим тяжелым грузом взбираться на верхушки седых гребней, и потому волны заливали баркас, перепрыгивая через него, и ежеминутно грозили поглотить его. На третьи сутки такой непосильной борьбы матросы зарифили паруса, когда громадный вал налетел и смыл всех трех. Мистер Бюллок был в это время у руля, а Вилли внизу, в каюте, наблюдал за кларетом. Услышав крики тонувших, Бюллок бросил руль и побежал на нос, чтобы бросить канат бившимся в волнах матросам. Двое из них ухватились за канат, а третий, выбившись из сил, пошел ко дну. Как только канат натянулся, Бюллок, к ужасу своему, увидел, что, кидая его, он сам очутился обмотанным этим канатом вокруг тела несколькими кольцами.
   - Пустите! Пустите! - кричал он. - Не то вы меня стянете в море!
   Но утопающие не внимали ему и, держась за канат, продолжали тянуть.
   - Вилли! Вилли! Скорее нож! - кричал изо всей мочи Бюллок, чувствуя, как ему силы изменяют, и что в следующий момент он будет за бортом.
   Вилли, полагая, что он требует кларет, поспешно налил стакан, всыпал в него должное количество сахара и побежал наверх со стаканом в руках. Но этих нескольких секунд было достаточно, чтобы участь Бюллока была решена, и в тот момент, когда голова Вилли появлялась из люка, голова Бюллока исчезла под водой в волнах разъяренного моря. Вилли, держась одной рукой за ванты, а в другой продолжая держать стакан с кларетом, долго смотрел на то место, где скрылся под водой младший штурман. Но вот новый вал залил палубу судна, и если бы Вилли не успел вовремя ухватиться обеими руками за снасти, его бы непременно смыло, как остальных его спутников. Выждав удобный момент, он поспешил укрыться в каюте и здесь, опустив голову на руки, оплакивал гибель Бюллока и трех матросов и свое собственное безвыходное положение. Теперь он был совершенно один на судне, мачта которого была снесена, которое не слушалось руля и не могло бороться со свирепыми волнами Бискайского залива. Его душой овладело отчаяние, и он, вспоминая наставления старого Адамса, стал просить помощи у Бога. Затем, выпив стакан за стаканом подогретого кларета, он упал на постель и заснул.
   Между тем сильный норд-вест загнал злополучное судно в Ламанш, и его стало постепенно прибивать к французскому берегу. Когда Вилли на вторые сутки после катастрофы вышел наверх, ветер почти стих. Он внимательным взором окинул весь горизонт в надежде увидеть какое-нибудь судно, и вот увидел вдали небольшое судно, шедшее прямо на него. Не долго думая, он сбежал вниз, в каюту, достал из чемодана крахмальную рубашку Бюллока и, надев ее на багор, выкинул сигнал, моля о спасении. Сигнал был замечен, и вскоре судно подошло к нему, спустив небольшую шлюпку, в которой сидело три человека. Когда шлюпка подошла к самой корме, старший крикнул Вилли:
   - Ну, делать нечего, приятель, придется тебе скакать в море! Не робей, мы тебя выудим!
   Не долго думая, Вилли прыгнул в волны: он вообще был не робкого десятка, хотя и не умел плавать.
   Матросы ловко выловили его и мокрого до нитки втащили в свою шлюпку. Несколько сильных ударов весел подогнали лодку к судну, и спустя минут десять, весь прозябший и продрогший Вилли стоял перед капитаном, человеком лет 25 чрезвычайно красивой и привлекательной наружности.
   - Эй, Филиппс! - крикнул он одному из своих людей. - Возьми этого паренька и одень его в сухое платье, да дай ему добрый стакан водки, а когда он очнется и согреется, мы у него узнаем, какими судьбами он очутился один на плавучем баркасе, точно медведь на льдине.
   Вилли пошел за Филиппом, и тот озаботился обсушить и обогреть беднягу.
   - Ну, что же, голубчик, теперь скажи мне свое имя, - обратился к нему капитан, - кто ты такой и как очутился на этом баркасе? Но только говори правду и будь честен. Честность - лучшая политика в жизни.
   Однако при полном желании быть правдивым и честным, Вилли мог дать лишь весьма странные и неудовлетворительные ответы на два первых вопроса капитана.
   Он рассказал в нескольких словах свою повесть и добавил, что зовут его, кажется, Вильям Сеймур, и что он, кажется, мичман.
   - Ну, что касается меня, то я должен сказать, что не верю ни одному слову из придуманной вами басни и весьма сожалею, что вы не последовали моему совету быть честным и правдивым. Но мы через час прибудем в Шербург и тогда, надеюсь, лучше поймем друг друга!
   Действительно, час спустя, исполнив все формальности "Sainte Vierge", как звали судно, спасшее Вилли, бросило якорь у самого мола.
   Едва только судно стало на якорь, как капитан спустился вниз и вышел полчаса спустя, одетый щеголем, чтобы ехать на берег, куда он брал с собой и Вилли, несмотря на его забавный костюм, в котором он походил на белого медведя.
   Высадившись на берег, капитан направился в ближайший трактир, где его встретили, как давнишнего завсегдатая, и на столе перед ним тотчас же появилась лучшая французская водка и ликеры.
   - Скажите-ка m-eur Вожу, чтобы он явился сюда с платьем вот для него! - сказал капитан, указывая на Вилли, скромно притаившегося в уголку дивана. - Капитан Дебризо здесь?
   - Да, сударь, но он потерял весь свой груз, принужденный побросать его в море!
   - Не беда: он два предыдущие раза доставил его благополучно. Во всяком случае, скажите ему, что я прошу его сделать мне честь распить со мной бутылочку вина!
   Хозяин кабачка тотчас же отправился исполнять поручение капитана, и минуту спустя капитан Дебризо входил в комнату.
   - Здравствуйте, мой дорогой М'Эльвина, я рад, что вижу, что вы были счастливее меня. Я потерял весь свой груз. Sacre nom de Dieu! В нашем деле главное проворство, а мое судно неповоротливо, как черепаха!
   - Да, - сказал М'Эльвина, - скоро мой люгер будет готов, и тогда я посмотрю, что мне может сделать казенный катер!.. Я видел его на Рождестве, просто загляденье! Для нашего дела это просто золото!
   Дебризо лучше всякого другого знал, что значило для контрабандиста доброе судно, так как и сам, равно как и капитан М'Эльвина, командовали судами, занимавшимися провозом контрабанды между Шербургом и ближайшим английским портом, каким являлся Портланд, вблизи модного морского купанья Веймуса. Но они вели контрабанду не на свой страх, а находились на службе у товарищества, имевшего до ста паев и содержавшего немало таких судов не только между Шербургом и Портландом, а и между Гавром и Остенде и северным прибрежьем Англии или Ирландией. М'Эльвина крейсировал между Остенде и Ирландией, но пока строился его люгер, принял временно командование одним из мелких судов, ходивших между Шербургом и Портландом, а Дебризо, всю жизнь плававший в этих водах, и не желал никогда покидать их.
   - Но что у вас там, Мак, - спросил он, - мальчик или медведь?
   - Мальчуган, которого я выудил с потерпевшего крушение судна, и теперь думаю о том, что мне с ним делать. Это красивый, смелый мальчик!
   - Уступите его мне, я сделаю из него юнгу до тех пор, пока он не станет постарше!
   - Я полагаю, что он будет пригоден для всякого дела, если только будет честным человеком: честность - это лучшая политика в жизни!
   По этому поводу капитан Мак-Эльвина рассказал приятелю историю своей жизни, которая могла служить своеобразным подтверждением его излюбленного изречения: "честность - это лучшая политика!".
   Происходя по прямой линии от целого ряда поколений профессиональных воров, капитан М'Эльвина в детстве был отменным карманным воришкой. Но попав однажды в руки квакера, председателя филантропического общества, он был помещен последним в филантропический институт, где в течение трех лет непрестанно обучался понимать разницу между meum или tuum (моим и твоим), после чего, будучи признан совершенно исправившимся, был взят тем же квакером в дом в качестве доверенного слуги. Поначалу все шло благополучно, и квакер немало гордился блестящими результатами своего воспитания. Он умышленно вручал ему свой денежный ящик и ключи от него. Но в одно прекрасное утро искушение оказалось слишком велико, и знаменитый денежный ящик квакера, а вместе с ним и его доверенный слуга, исчезли. После этого будущий капитан прошел не мало мытарств, то в качестве слуги, то в качестве маркера и, наконец, чтобы избежать тюремного заключения за воровство, нанялся матросом на судно, отправлявшееся в Сидней. Морская служба пришлась ему по душе: семь лет он беспрерывно плавал на разных судах, побывал в Индии, в Батавии, в Калькутте, в Бомбее и в водах Персидского залива и, изучив в совершенстве морское дело и навигацию, поступил старшим помощником на судно, отправлявшееся в Китай, а оттуда в Англию. Все сбережения свои он проиграл в карты и потому вернулся на родину гол, как сокол. Родители его уже умерли к этому времени, и он раздумывал о том, какого рода карьеру избрать, когда случай решил этот вопрос.
   Молодой скиталец нашел, не вытащил из кармана, а действительно нашел бумажник и записную книжку, на переднем листе которой значились имя и фамилия владельца и его адрес. В бумажнике находилась небольшая сумма денег, различные счета и квитанции, и молодой человек вдруг почувствовал непреодолимое желание поступить честно на этот раз. Он отнес бумажник с записной книжкой по означенному адресу, и пожилой господин приятной наружности, каким оказался владелец книжки, вполне оценил честный поступок молодого человека. Так как он собирался поместить объявление, что предлагает вознаграждение тому, кто возвратить ему его бумажник с записной книжкой, то это весьма крупное вознаграждение и вручил нашедшему: кроме того, чтобы поощрить его в добродетелях, он обещал ему свое покровительство в будущем. Никогда во всей своей жизни будущий капитан М'Эльвина до того времени не зарабатывал при всех своих ухищрениях и всей своей ловкости такой крупной суммы, как 100 фунтов, полученные им в награду за честность с приговором: "видите ли, молодой человек, честность - это лучшая политика!" Слова эти врезались в память и в душу молодого человека, который с этого момента решил стать честным человеком и стал им в действительности, убедившись, что это несравненно выгоднее, спокойнее и приличнее.
  
  

ГЛАВА VIII

  
   - Ну, а скажите мне теперь по правде, долго ли длился этот припадок честности?
   - Как? Долго ли длился? Да он продолжается и теперь и, надеюсь, продлится до конца моей жизни! - воскликнул М'Эльвина на вопрос Дебризо. - Но позвольте мне докончить мой рассказ!
   - Сделайте одолжение, дорогой М'Эльвина! Ваш рассказ так занимателен, так оригинален, что я рад слушать вас до завтра!
   - Так вот, я на другой день зашел к своему новому знакомому и вновь услышал от него наставительное слово о том, что честность - лучшая политика в жизни: затем мой новый знакомец осведомился, какой род занятий был до сего времени моим, на что я, умолчав о моем наследственном роде занятий, сказал ему, что я - моряк, но в данный момент нахожусь без дела.
   - В таком случае, - сказал мой покровитель, - я могу найти для вас подходящее занятие: один из моих приятелей говорил мне, что ему нужен лихой и смелый капитан на его судно, и если вы желаете, я могу предоставить вам это место!
   - Понятно, что я обеими руками ухватился за это предложение и вот таким образом стал командиром судна. Теперь я уже три года как состою капитаном то на том, то на другом из судов моего покровителя, который, как оказалось, сам нуждался в бравом капитане для своего люгера, возившего, как и все остальные его суда, контрабанду между Гавром и английским побережьем. За все это время я честно работал на него: он же всегда был щедр и великодушен ко мне, а дочь его - прелестнейшее существо, какое я когда-либо встречал!
   - Все это прекрасно, М'Эльвина, но скажите, каким образом вы, который постоянно трактуете о честности, миритесь с профессией контрабандиста?
   - Очень просто, я твердо убежден, что в ней, в сущности, нет ничего бесчестного! Это дело запрещенное и рискованное, да, но не бесчестное: мы покупаем товар за деньги и продаем за деньги без обмана. Всякий, кто покупает его, знает, что это контрабанда, и тем не менее все покупают с большой охотой. Мы возим контрабанду потому, что это дает нам средства к существованию, а богачи и аристократы, те самые, что пишут и утверждают законы, те пользуются ею для удовлетворения своей прихоти, своей любви к роскоши и к безделушкам. Итак, если они сами, создавшие и утвердившие закон, нарушают его, то почему же нам уважать его больше, чем они? Не будь спроса на контрабандный товар, не было бы и контрабанды:
   - Да, конечно!
   - И вот, пока я не услышу, что этих разряженных в контрабандные предметы знатных аристократок хватают и сажают, как нас грешных, на 12 месяцев в тюрьму, до тех пор не стану считать, что нарушение такого несправедливого закона есть преступление и дело нечестное!
   - Вы, пожалуй, правы, М'Эльвина! Действительно, эти господа судьи должны были бы засаживать в тюрьму вместе с бедняками контрабандистами и своих жен и дочерей: тогда мы могли бы верить в справедливость закона и уважать его!
   - Messieurs! - послышался за дверью голос содержателя гостиницы, - г. Вожу, портной, пришел! Прикажете провести его сюда?
   - Да, да... я жду его.
   Вошел портной с громадным узлом готового платья.
   - Здравствуйте, г. Вожу! Оденьте мне этого юношу как следует, дайте ему две смены платья и небольшой запас белья и других необходимых мелочей! - проговорил М'Эльвина и принялся расталкивать крепко спавшего в углу дивана Вилли.
   - Ну, мистер Вильям Сеймур, кажется... Мичман, кажется... - передразнил М'Эльвина своего юного протеже, который вскочил на ноги, едва сознавая, что с ним.
   Час спустя Вилли был одет франтом, и подле него лежал новенький чемодан с полной экипировкой.
   - Ну, вот теперь у вам будет одним вымыслом меньше на совести, - сказал М'Эльвина, когда портной удалился. - Ведь, вы говорили, что отправляетесь в Лондон делать себе экипировку: теперь она сделана, хотя не в Лондоне, но это, пожалуй, все равно!
   Потеряв одного покровителя в лице капитана М., Вилли нашел другого в капитане М'Эльвина, а для него, в его юном возрасте, было совершенно безразлично - быть офицером на английском военном судне или на контрабандистском шлюпе.
   Как все люди, долго жившие ложью и обманом, М'Эльвина подозревал всех в обмане и лжи и потому в странном рассказе Вилли долгое время видел пустой вымысел и только с течением времени убедился в том, что мальчик говорил правду. Вместо того, чтобы сделать его своим слугой, он сделал его своим товарищем и удивительно привязался к нему. Вилли же, подобно большинству юных и впечатлительных сердец, был глубоко признателен каждому, в ком он встречал к себе любовь и ласку, и тоже не оставался в долгу у М'Эльвина.
   Прожив более месяца в Шербурге, М'Эльвина стал снова грузиться, чтобы с новым транспортом идти в Англию.
   - Вилли, - заметил он однажды вечером, когда они сидели вместе за стаканом вина, - я, вероятно, завтра уйду со своим судном в Англию. Что мне сделать с тобой? Мне бы не хотелось расставаться с тобой, но я полагаю, что для тебя будет лучше, если я оставлю тебя здесь: ты не можешь быть нам полезен, а только стеснишь нас, если нам придется прибегнуть к шлюпкам!
   Но Вилли сильно протестовал против этого:
   - Боже мой! Почему это у меня никогда не было друга, с которым мне не приходилось бы тотчас же расстаться?! - и слезы навернулись у него на глаза при воспоминании о своих бывший утратах.
   - Надеюсь, что мы расстаемся с тобой ненадолго, дорогой мой, - возразил М'Эльвина, тронутый привязанностью юноши. - Я тебе сейчас разъясню, почему решил оставить тебя здесь: если я этот раз благополучно доставлю на место свой груз, то не вернусь сюда обратно, а проеду в Лондон, где у меня есть дела. Кроме того, мне придется в течение пяти-шести месяцев быть все время в разъездах, так как ты знаешь, что в Гавре у меня строится судно, и мне необходимо лично наблюдать за его снаряжением. Вот почему, вместо того, чтобы таскать тебя за собой с места на место, я на это время хочу поместить тебя пансионером в одно из здешних учебных заведений и дать тебе возможность научиться чему-нибудь, а главное - освоиться с французским языком, что, со временем, может тебе быть весьма полезно!
   Привыкший беспрекословно покоряться всякому распоряжению или приказанию, Вилли примирился и с этим решением своего покровителя, признавая его разумность.
   - Сам я получил свое образование за счет чужих людей и потому считаю своим долгом сделать для тебя то, что другие сделали для меня, - сказал М'Эльвина, - а пока не унывай, пойдем прогуляться на Place d'Armes!
   Здесь они встретились с Дебризо и заняли одну из скамеечек. Мужчины закурили сигары, а Вилли стал разглядывать проходящую публику.
   Вдруг тщательно выстриженный белый пудель подошел к ним и с особым любопытством стал смотреть в лицо М'Эльвина. Последний, вынув сигару изо рта, поднес ее довольно близко к носу собаки. Та, желая понюхать, приблизилась настолько, что ее холодный нос коснулся горячего пепла сигары, причинившего ей легкий обжог. Пудель вскрикнул и бегом, поджав хвост, вернулся к своему хозяину, где улегся на землю и стал проводить лапами по обожженному месту так забавно, что вся публика, бывшая свидетельницей этой сцены, не могла удержаться от смеха.
   - Это тебе за твое любопытство! - заметил М'Эльвина. - Наука вперед не совать носа к огню!
   Но владелец собаки, молодой франтоватый французик, по-видимому, не особенно остался доволен этой шуткой. Сердито сдвинув шляпу на сторону, он приблизился к нашим друзьям и вызывающим тоном обратился к капитану М'Эльвина:
   - Что значит, милостивый государь, ваша глупая выходка? Вы позволили себе оскорбить меня в лице моей собаки!.. И я...
   - Простите, сэр, что вы изволили сказать? - отозвался М'Эльвина, делая вид, что не понимает французского языка.
   - Аа... вы - англичанин, вы не говорите по-французски! - на ломаном английском языке, чуть не с пеной у рта, продолжал горячиться владелец собаки. - Но я говорю по-английски, как природный англичанин, и я говорю вам, сэр, que vous m'avez insulte, понимаете? Вы сожгли нос моей собаке вашей сигарой!
   - Ваша собака обожгла себе нос о мою сигару! - поправил его М'Эльвина.
   - Что вы хотите этим сказать? Собака не может обжечь себе носа, это вы приставили вашу сигару к ее носу, и потому я требую удовлетворения или немедленно извинения!
   - Но я не оскорблял вас, сэр! - возразил М'Эльвина.
   - Вы оскорбили мою собаку, это одно и то же! Оскорбление, нанесенное моей собаке, все равно, что оскорбление, нанесенное мне! Vous n'avez qu'a choisir, monsieur! [Вам остается только выбирать].
   - Выбирать между вами и вашей собакой? - переспросил М'Эльвина, с трудом скрывая усмешку. - В таком случае я предпочитаю драться с вашей собакой.
   - Баа!.. Драться с собакой! Собака не может драться, но я - ее господин и ее друг, и я готов драться за нее!
   - Прекрасно, сэр, я оскорбил вашу собаку и готов перед ней извиниться, как вы того желаете, но вас я не оскорблял!
   - Да... но какое же удовлетворение вы можете дать моей собаке?
   - Но вы сейчас изволили сказать, что вы и собака одно и то же, а если так, то она, вероятно, поймет и примет мои извинения, как бы приняли их вы, если бы я вздумал извиняться перед вами!
   - Ах, сэр, вы это прекрасно сказали! - воскликнул француз, сразу смягчившись. - Так вы готовы извиниться перед моей собакой? Конечно, она в данном случае главное потерпевшее лицо, я могу только быть в роли секунданта. В таком случае, это дело должно считаться улаженным. Мусташ! ["Ус"]. Поди сюда!
   Собака послушно подошла к своему хозяину.
   - Мусташ, этот господин крайне сожалеет, что обжег тебе нос!
   - Да, monsieur Мусташ,- сказал М'Эльвина, с шутливой серьезностью снимая шляпу перед собакой, - я прошу извинить мою шутку!
   - Ах, как это забавно! - раздались с разных концов женские голоса. - Comme e'est charmant! Que monsieur I'Anglais est drole! [Как это мило! Какой этот англичанин смешной!]. Смотрите, как Мусташ доволен!
   - Мусташ, подойдите сюда и дайте лапу этому господину! - продолжал хозяин пуделя.
   Собака послушно исполнила то, чего от нее требовали, хотя все время боязливо косилась на сигару.
   - Видите, как она незлобива, она вас прощает! - восхищался француз.
   - Действительно, я теперь вижу, что это умная и добрая собака! - подтвердил М'Эльвина, после чего хозяин Мусташа уже совершенно растаял: он тут же представился нашим друзьям, назвав себя Auguste Poivre [Огюст Пуавр], и сообщил свой адрес, причем добавил, что madame mere [его мать] будет восхищена видеть у себя такого милого и остроумного господина, как monsieur, qui voila! [как этот г-н, которого я вижу перед собой]. Затем monsieur Огюст Пуавр откланялся и удалился в сопровождении своей собаки.
   - Право, я считаю его собаку несравненно умнее его самого, - сказал М'Эльвина, глядя вслед удалявшемуся французу. - Однако начинает темнеть, пора и домой!
   Так прошел последний вечер перед разлукой Вилли с его новым другом и покровителем капитаном М'Эльвина.
   На следующее утро, так как дул сильный попутный ветер, Вилли и Дебризо проводили М'Эльвина на мол, где тот взошел на палубу своего шлюпа, который тотчас же снялся с якоря и час спустя скрылся уже из виду.
  
  

ГЛАВА IX

  
   В тот же вечер Дебризо отвел Вилли в тот пансион, куда позаботился поместить его на время своего отсутствия М'Эльвина, и где он пробыл целых шесть месяцев, изредка посещаемый тем же Дебризо и получая время от времени милые письма от М'Эльвина, который, благополучно доставив свой груз в Англию, теперь находился в Гавре, где наблюдал за снаряжением своего судна. Вилли занимался очень успешно.
   За эти шесть месяцев он научился бегло и свободно говорить по-французски, читать, писать и считать, приобрел некоторые познания по истории и географии, словом, не даром потратил свое время.
   Когда судно, предназначенное владельцем для капитана М'Эльвина, было готово, капитан заехал за Вилли в Шербург и, простившись с Дебризо, окончательно отбыл вместе со своим любимцем в Гавр.
   Едва прибыв на место, М'Эльвина потащил Вилли на мол, вблизи которого стояла на якоре "La Belle Susanne" ["Прекрасная Сусанна"].
   - Ну, Вилли, как тебе нравится моя "Прекрасная Сусанна"? - спросил М'Эльвина.
   Вилли был вне себя от восхищения и, узнав от своего покровителя, что тот думает на следующее уже утро сняться с якоря, был этому крайне рад: его давно уже тянуло в море: жизнь на берегу ему казалась скучной и однообразной.
   - Где ты помещался, Вилли, у себя на судне? - спросил М'Эльвина.
   - Да нигде, собственно говоря, - отвечал юноша, - я не был занесен в судовые книги: и только дня за два до того, как покинул его, я был записан мичманом!
   - Ну, так будь ты и у меня мичманом! - решил М'Эльвина.
   На следующий день "La Belle Susanne" ушла в море при громких криках "виват" и наилучших пожеланиях строителей и собравшейся на пристани толпы зрителей.
   Люгер при свежем ветре разрезал волны и летел, как птица.
   - Ну, уж и ходкое же судно, - проговорил Филиппс, последовавший за своим капитаном, - теперь нас и клипер не скоро нагонит! Ночь, как видно, нынче хорошая, и утро, надо ожидать, будет ясное!
   - Да, - сказал М'Эльвина. - Но распорядитесь, чтобы все вышли наверх!
   Когда весь экипаж оказался в полном сборе, капитан М'Эльвина в кратких словах объяснил собравшимся, как для успеха их дела необходима дружная энергия, смелость и решительность в любой момент, и ка

Другие авторы
  • Бернет Е.
  • Жуков Виктор Васильевич
  • Путилин Иван Дмитриевич
  • Галина Глафира Адольфовна
  • Зилов Лев Николаевич
  • Клеменц Дмитрий Александрович
  • Вербицкий-Антиохов Николай Андреевич
  • Толстой Иван Иванович
  • Лермонтов Михаил Юрьевич
  • Лунц Лев Натанович
  • Другие произведения
  • Короленко Владимир Галактионович - Сон Макара
  • Ознобишин Дмитрий Петрович - Мир фантазии
  • Ключевский Василий Осипович - Петр Великий среди своих сотрудников
  • Дорошевич Влас Михайлович - Одиночное заключение
  • Полевой Николай Алексеевич - Музыкальный Альбом, изд. Г. Верстовским на 1828 год
  • Короленко Владимир Галактионович - Колечко
  • Блок Александр Александрович - Русские дэнди
  • Андерсен Ганс Христиан - Воротничок
  • Цомакион Анна Ивановна - Сервантес. Его жизнь и литературная деятельность
  • Григорьев Аполлон Александрович - Краткая летопись жизни Ап. Григорьева
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 268 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа