Главная » Книги

Купер Джеймс Фенимор - На суше и на море, Страница 6

Купер Джеймс Фенимор - На суше и на море


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

мной раскрылась, дав мне возможность выйти.
   Когда я осмотрелся, ужас сковал все мои члены, я сразу не мог выговорить ни слова. Меня окружили пятьдесят человек вооруженных французов. Среди них находился Гаррис, который подошел ко мне с грустным и виноватым видом.
   - Я знаю, что заслуживаю смерть, господин Веллингфорд. После усталости и при царившем спокойствии я не мог противиться сну, а когда я проснулся, эти люди уже хозяйничали у нас.
   - Но откуда они взялись? Разве у острова есть какое-нибудь французское судно?
   - По всем признакам это экипаж с погибшего судна с каперскими свидетельствами. Конечно, они обрадовались возможности завладеть "Кризисом". Да спасет его Господь! Он теперь под французским флагом!
   Подняв глаза, я действительно увидел трехцветный французский флаг, развевавшийся в воздушном пространстве.
  

Глава XVI

   Свежий утренний воздух шевелит его волосы: волны весело танцуют перед его взором: морские птицы перекликаются, кружатся и рассекают воду: встает лучезарная заря, но он не слышит этого веселого пения, он не видит волн, не чувствует ветерка.
   Данкс
  
   В жизни случаются иной раз такие неожиданности, которые не грезятся и во сне. Ну кто из нас мог предвидеть, что мы при данных обстоятельствах попадем в руки неприятелей?
   "Полина", французское судно, не подозревая опасности, наткнулось на подводный камень, который чуть не погубил нас, и потерпело крушение. Его капитан, Ле Конт, перевез на остров в лодках весь груз, имевший ценность, и, взяв с "Полины" необходимый материал, принялся за постройку нового небольшого судна, которое могло бы доставить его с экипажем в какую-нибудь культурную страну. Так как инструментов было много, а людей человек шестьдесят, то работа новой шхуны подвигалась так скоро, что уже можно было назначить день, в который ее собирались спустить в море. Таково было положение их дел, когда в одну прекрасную ночь подъехали мы; я уже рассказал, каким именно способом. Французы, державшиеся все время настороже, заметили нас еще тогда, когда мы показались на горизонте, в виде маленькой точки. С помощью подзорной трубы они следили за всеми нашими движениями, и был момент, когда капитан Ле Конт хотел послать нам навстречу лодку, чтобы предупредить нас об опасности разбиться о подводные камни, но, подумав, он рассудил, что мы могли быть неприятелями, а потому он предпочел спрятаться и выжидать результата. Как только мы бросили якорь в бассейне и у нас воцарилась полнейшая тишина, он сел с вооруженными людьми в лодку и, стараясь грести без шума, приблизился к нам. Видя, что спокойствие у нас не нарушалось, он расхрабрился и влез сначала на руслени, а потом и на палубу в сопровождении трех матросов. Здесь он нашел Гарриса, спящего сном праведника, облокотившись на пушку. Оставалось лишь захлопнуть выход из лестницы и все двери кают, - таким образом, мы сделались его пленниками. Затем он послал лодку за подкреплением, и, пока мы спали, наше судно переменило своих хозяев.
   Все эти подробности я узнал из разговоров с французами. Остров этот служил для них прекрасным убежищем. Тут было много источников с пресной водой, роскошная растительность. Французы, известные гастрономы, уже успели посадить тут овощи. Они раскинули несколько палаток в тени деревьев.
   Рассудительный и вечно веселый, Ле Конт был философом в полном значении этого слова. Принимая жизнь такой, какая она есть в действительности, он старался и другим облегчить участь, насколько это позволяли обстоятельства. По его настоянию, я пригласил Мрамора наверх, и мы оба стали выслушивать условия, предложенные нашим победителем. Ле Конт, все его офицеры и многие из экипажа были пленниками англичан, а потому мы могли объясняться друг с другом без затруднений на английском языке.
   - Само собой разумеется, ваше судно со всем грузом и оснащением переходит к нам, - начал Ле Конт, употребляя то французские, то английские слова, - итак, этот вопрос решен. Но, если вы в состоянии отнять его у нас, - пожалуйста, всяк за себя и за свой народ. Смотрите: вот французское знамя, и оно будет развеваться здесь до тех пор, пока у нас хватит сил защищать его, и даю вам честное слово, что хотя "Кризис" достался нам слишком легко, но продадим мы его дорого. Слышите? Теперь, милостивый государь, я предоставляю в ваше распоряжение остров, на котором вы можете занять наше место, тогда как мы устроимся на вашем. Оружие останется временно у нас; но, уезжая, мы оставим вам ружья, порох и прочее.
   Вот слово в слово программа условий, предложенных капитаном Ле Контом. Мрамору, при его характере, трудно было безропотно покориться, но что же нам было делать? Мне удалось доказать ему, что сопротивление с нашей стороны было совершенно бесполезно.
   Наш экипаж высадился на остров. Ящики и все личное имущество было бережно перевезено в лодках "Полины". Мрамор посвистывал, но я заметил, что он фальшивил: по правде сказать, ему было не по себе; я же не особенно мучился, считая это происшествие исправимым.
   - Вот, господа! - вскричал Ле Конт, подняв руки кверху в знак высшего великодушия. - Вы тут останетесь полными хозяевами, как только мы уедем, а мы вам кое-что оставим из своего небольшого скарба.
   - Удивительное великодушие, - проворчал Мрамор мне на ухо. - Он нам оставит остров, скалы, кокосовые орехи, а сам отправится на нашем судне со всем его грузом! Я готов держать пари, что даже свою чертову шхуну он утащит с собой.
   - К чему унывать, капитан? Я уверен, что мы еще можем облегчить свою участь, поддерживая пока с французами хорошие отношения.
   Оказалось, что я был прав. Ле Конт пригласил нас позавтракать в палатку французских офицеров.
   - Это, господа, просто несчастное военное приключение, - заметил Ле Конт, сбивая шоколад с видом настоящего гастронома. - Прелесть, Антуан, превосходно.
   Появившийся Антуан, юнга, имевший кожу медного цвета, получил от капитана приказание снести чашку шоколада "Мадемуазель", передать ей поклон и затем сообщить, что она уедет с острова через несколько дней, а через три-четыре месяца она увидит прекрасную Францию; последние слова были произнесены очень скоро и на французском языке, но я достаточно знал язык, чтобы понять их смысл.
   - Он, верно, злорадствует над нашим несчастьем, - проворчал Мрамор. - Но пусть не больно-то хорохорится, он еще не у себя, ему еще предстоят несколько тысяч миль.
   Я стал объяснять Мрамору, что творилось, но он не хотел меня и слушать.
   После завтрака Ле Конт отвел меня в сторону, чтобы объяснить свои намерения. Он выбрал меня, а не Мрамора, так как заметил строптивое настроение последнего, к тому же я понимал французский язык. Он объявил мне, что французы в тот же вечер спустят шхуну в море, что мачты, снасти, паруса, все уже готово, что мы можем через две недели двинуться в путь. Нам перевезут большую часть наших съестных припасов. Одним словом, нам останется только водворить мачты на шхуне, оснастить ее, наполнить трюм и отправиться в ближайший дружественный нам порт.
   - По-моему, вам лучше всего направиться в Кантон; он отсюда не дальше, чем Южная Америка; там вы найдете много своих соотечественников. А оттуда вам будет легко добраться восвояси. Да, такой план великолепен.
   - А! Да, вот и палатка "Мадемуазель"! - вскричал Ле Конт. - Пойдемте узнать, как она себя чувствует сегодня.
   В пятидесяти шагах от нас я увидел две маленькие палатки, утопавшие в зелени; тут же струился и ручеек. Ле Конт, который был действительно красивым мужчиной, не более сорока лет, так и просиял, приближаясь к палатке; около двери ее он кашлянул раза два, чтобы возвестить о своем присутствии. Тотчас же вышла прислуга принять его. Черты лица этой женщины показались мне знакомыми, но я не мог припомнить, где и когда я встречал ее. Пока я решал этот вопрос, входя в палатку, я вдруг очутился перед Эмилией Мертон и ее отцом!
   Мы сразу узнали друг друга; и, к изумлению Ле Конта, мне оказали самый радушный прием, как старому знакомому. Хотя Эмилия утратила здоровый цвет своего лица, все же она была еще свежа и красива. Она и ее отец носили траур. Заметив, что ее мать отсутствовала, я догадался о причине.
   Мне показалось, что Ле Конту не понравилось, что меня встретили так любезно; но, будучи хорошо воспитанным, он не захотел стеснять нашего разговора и вскоре удалился под предлогом, что ему необходимо пойти сделать некоторые распоряжения. Уходя, он почтительно поцеловал руку Эмилии, от чего меня покоробило. В его манере держать себя с ней сразу проглядывали его намерения. Эмилия покраснела, прощаясь с ним. Когда я посмотрел на нее, то, несмотря на свою невольную досаду, не мог не улыбнуться ей.
   - Никогда, господин Веллингфорд, никогда, - с ударением повторила Эмилия, лишь только капитана не стало в палатке, отвечая, конечно, на ту мысль, которую она прочла в моих глазах. - Мы в его власти, мы вынуждены быть с ним любезны, но никогда я не выйду замуж за иностранца.
   - Берегись, Эмилия, ты этим можешь обескуражить Веллингфорда, если бы ему пришла фантазия подумать о тебе.
   Эмилия покраснела, но ее смущение продолжалось недолго. Она ответила с очаровательной поспешностью: - Мистер Веллингфорд знает, что я не так плохо воспитана, чтобы заподозрить меня в желании оскорбить кого бы то ни было, но, во всяком случае, я уверена, что он никогда не позволил бы себе так приставать ко мне, как этот неспокойный француз, который походит скорее на турецкого султана, чем на почтительного поклонника. А потом...
   - А потом что, мисс Мертон? - осмелился я спросить, видя, что она колеблется.
   - А потом американцы - не иностранцы для нас, - сказала она, смеясь. - Вы сами знаете, папа, что у нас есть родственники в Соединенных Штатах.
   - Совершенно верно, моя милая, и если бы мой отец остался жить там, где он женился, то мы сами были бы американцами.
   Затем, по настоянию Эмилии, я рассказал обо всем, что произошло со мной за это время, стараясь не распространяться о подробностях последнего события.
   - Когда мы покинули Лондон, - сказал мне мистер Мертон, - я намеревался отправиться в Вест-Индию, но так как мне предложили очень выгодное место на Востоке, то я поехал в Бомбей. Нам оставалось три-четыре дня до места нашего назначения, как мы повстречались с "Полиной", и наше судно, не имея достаточно сил для борьбы, было забрано французами. Сначала капитан Ле Конт охотно выпустил бы меня с оказией, но таковой не представилось, и "Полина" привезла нас в Манилью. Здесь нас постигло большое горе, о котором вы, конечно, догадались, видя наш траур. Но тогда Ле Конт стал открыто ухаживать за моей дочерью, и теперь, прощай надежда на освобождение; он все будет придумывать предлоги, чтобы отложить его.
   - Но я надеюсь, что он не злоупотреблял своей властью?
   Эмилия взглядом поблагодарила меня за ту горячность, с которой я выражался.
   - О, нет, напротив, - возразил майор. - Он выказывает относительно нас изысканную любезность и заботливость. Навряд ли пассажиры пользовались где-либо большим комфортом и вниманием. В наше распоряжение предоставлена была на "Полине" целая каюта. В Манилье моя свобода ничем не стеснялась, с меня только взяли обещание возвратиться. Но вот беда: Эмилия еще слишком молода, чтобы связать свою жизнь с человеком сорока лет, слишком англичанка, чтобы полюбить иностранца, и слишком хорошего рода, чтобы взять себе в мужья человека, находящегося на службе торгового судна, я хочу этим сказать - человека, который сам по себе ничего не представляет.
   - Я вполне понимаю, что мисс Мертон может желать лучшей партии.
   - Но вы не знаете французов, мистер Веллингфорд, - сказала Эмилия. - Попробуйте-ка уверить хоть одного из них, что он не обворожителен.
   - Но я не думаю, чтобы эта слабость распространялась бы и на моряков, - ответил я, смеясь. - Во всяком случае, вы будете свободны, лишь только приедете во Францию.
   - И еще раньше, надеюсь, - возразил майор. - Эти французы могут творить, что им угодно, здесь, в широтах Тихого океана, но в Атлантическом нам будет легко встретить английский крейсер, который возьмет нас к себе прежде, чем мы пристанем к Франции.
   Расчеты мистера Мертона были правильны. Поговорив еще на эту тему, я стал раскланиваться. Майор проводил меня до того места острова, с которого я мог видеть погибшее судно. Оставшись один, я пошел вдоль берега, размышляя обо всем случившемся.
   Подойдя совсем близко к погибшему судну, я увидел Мрамора. Бедняга сидел на выступе скалы с скрещенными на груди руками и опустив голову. Он даже не расслышал, что я подошел к нему. Наконец, одно из моих движений вывело его из оцепенения, и он повернул голову в мою сторону; казалось, он был рад увидеть меня одного.
   - Я раздумывал о нашем положении, Милс; я его нахожу таким безвыходным, что даже руки опускаются. Я любил это судно более, чем можно любить своих родителей. У меня не было ни жены, ни детей, и сознание, что "Кризис" в руках французов, для меня невыносимо.
   - Припомните все обстоятельства, капитан, и вы тогда утешитесь. Судно было взято врасплох, подобно тому, как мы захватили "Даму Нанта".
   - Именно так. Но это-то меня и сокрушает. Те, которые настигают, сами должны уметь избегнуть ловушки. Будь у нас усиленная вахта, ничего бы подобного не случилось.
   Мрамор более не мог владеть собой. Он закрыл свое лицо руками, и я видел, как сквозь пальцы текли слезы.
   - - Счастье на море изменчиво, капитан, - ответил я, тронутый до глубины души его удрученным видом.
   - Но, в сущности, разве все потеряно? Почти все, как мне кажется.
   - А если похитителей застигнуть в свою очередь и отнять у них присвоенную добычу?
   - Что вы этим хотите сказать, Милс? - сказал Мрамор, подняв голову. - Говорите ли вы вообще, или же у вас есть какой-нибудь план?
   - И то, и другое, если хотите, капитан.
   - Посмотрим, что вам пришло в голову, милый мой мальчик, ведь вы рождены не заурядным человеком, - говорите же.
   - Скажите мне сначала, капитан, не было у вас особого разговора с Ле Контом? Не сообщил ли он вам о своих планах?
   - Я только сейчас ушел от этого ломаки. Его милые улыбки, Милс, вонзаются в меня, подобно иглам; видно, что он в упоении от своей победы. Если только мне когда-либо удастся возвратиться в Соединенные Штаты, не я буду, если я не вооружу крейсер и не пущусь в преследование за ним. Я согласен сделаться пиратом, чтобы только изловить этого негодяя.
   - Но нет никакой крайности ехать в Соединенные Штаты ради крейсера, раз французы настолько вежливы, что уступают нам здесь, на месте, свою шхуну.
   - Теперь я начинаю понимать вас, Милс; эта идея заманчива. Но у французов в руках мое полномочие; без этой бумаги наше нападение на них является разбоем.
   - Позвольте вам заметить, капитан, что мы лишились полномочия вследствие несчастного случая. Мы всегда можем доказать это.
   - Да, на "Кризисе", но не на этой маленькой "Полине". Полномочие имеет силу только на том судне, которое там значится.
   - Я с вами не согласен, капитан. Предположите, что наше судно погибло во время захвата неприятеля^ разве мы не имели бы права продолжать путешествие на взятом судне и затем бороться со всем, что оказалось бы поперек нашей дороги?
   - Клянусь святым Георгием, вы правы! Я только что собирался сделаться пиратом, а теперь выходит проще, я могу надеяться отнять свою собственность.
   - Как, разве можно назвать пиратами экипажи, восстающие против своих победителей и отнимающие от них свои суда?
   - Милс, вы хороший моряк, хотя рождены, чтобы быть выдающимся адвокатом. Дайте мне руку, мой мальчик; благодаря вам, у меня появился луч надежды; этого достаточно, чтобы я мог продолжать жить.
   Затем Мрамор передал мне свой разговор с Ле Контом со всеми подробностями; француз вдруг стал очень спешить с отъездом. Я сразу догадался о причине: ему хотелось как можно скорее увезти Эмилию. Я рассказал Мрамору о моей неожиданной встрече и повел его к палатке, где представил его Мертону, как старого знакомого. Пока Мрамор прогуливался под руку с майором, я остался с глазу на глаз с Эмилией.
   Ле Конт не замедлил появиться, но, несмотря на свою очевидную ревность, он держал себя с большим тактом и любезностью, пригласив нас всех отобедать с ним. Обед был поистине царский: суп а ля тортю, шампанское, кушанья самые изысканные.
   В пять часов мы все были приглашены присутствовать при спуске шхуны. Шампанское и бордо развеселили и Мрамора, и меня.
   Французские матросы отличились в постройке "маленькой Полины", из нее вышло не только большое и комфортабельное судно, но главное, по всем признакам, оно должно было иметь скорый ход. Ле Конт сам руководил постройкой "Полины", желая блеснуть своим искусством перед своими марсельскими друзьями и имея в виду, главным образом, прелестную Эмилию Мертон.
   Как только все были в сборе, Ле Конт, войдя на шхуну, дал знак тронуться. Тотчас сняли все подпоры, и судно легко понеслось по воде. Ле Конт, подняв вверх бутылку, воскликнул громким голосом: "За успех прекрасной Эмилии! " Повернувшись в сторону мисс Мертон, я заметил, что она закусила свою хорошенькую губку: комплимент пришелся ей не по вкусу.
   Затем Ле Конт, причалив к берегу, ввел нас во владение шхуною, произнося заранее подготовленную речь. По его словам, мы не должны были считать себя пленниками, и он вовсе не гордился одержанной над нами победой.
   - Мы расстаемся добрыми друзьями, - прибавил он, - но если нам придется встретиться и наши обе республики будут еще враждовать, то каждый будет воевать за свое знамя.
   Этой фразой он закончил торжественную церемонию. Вскоре затем Мертоны сели в лодку со своими слугами.
   Я простился с ними на берегу, и мне показалось, - быть может это иллюзия, - что Эмилии было тяжело расставаться.
   - Господа, - сказал майор, - наша встреча здесь слишком необычайна; я уверен, что мы вновь увидимся в один прекрасный день. А пока прощайте!
   Когда французы окончили свои последние приготовления, капитан Ле Конт простился с нами. Я не мог удержаться, чтобы не поблагодарить его за все любезности.
   Надо отдать ему справедливость: относительно нас он выказал большое великодушие.
   На следующий день, рано утром, явился Неб в палатку офицеров возвестить, что "Кризис" снимается с якоря. ] Я вскочил и оделся в одну секунду. Когда я подошел к берегу" судно уже тронулось. Эмилия с отцом стояли на корме. Мне их было прекрасно видно. Эмилия бросила на меня взгляд, полный нежности.
   - Прощайте, мой милый Веллингфорд, - закричал майор в тот момент, когда они проходили мимо меня. Минуту спустя "Кризис" входил в открытое море на всех парусах.
  

Глава XVII

   Я снес бы более легко потерю жизни, чем потерю чести, которую ты у меня отнял: вот раны, которые отравляют мою душу более, чем те, которые нанесла твоя шпага.
   Шекспир
  
   На полдороге между проливом и верфью я нашел Мрамора, стоявшего со скрещенными руками и смотревшего по направлению удалявшегося судна. Он показал кулак французскому флагу.
   - Да, да, ломайся, фанфарон, как фатишки твоего народа, с голубиными крылышками, но посмотрим, что от тебя останется через два месяца!
   - Наши люди принялись уже за работу, капитан, - сказал я, чтобы обратить его внимание на что-либо другое.
   - Да, Талькотт получил уже от меня инструкции; я надеюсь, что и вы не будете сидеть сложа руки. Этот француз воображает, что нам потребуются целых две недели, чтобы приготовиться к отплытию. Так я же докажу ему, что для чистокровных янки достаточно трех дней на полную экипировку шхуны.
   Говоря это, Мрамор не ограничился одними словами. Он всем дал дело, правильно распределив работу между умелыми и опытными людьми.
   Пока устанавливали главную мачту, я принялся за оснащение стакселя, за водворение блиндзеля и прочее. После обеда приступили к переноске груза, воды, провизии, одним словом, всего, что мы хотели увезти с собой. Вечер мы с Мрамором провели в разговорах. Ле Конт оставил нам незначительное количество оружия, боясь дать нам возможность нападать на его соотечественников. На другой день, проснувшись чуть свет, я пошел выкупаться. В том месте, которое я себе выбрал, вода была совсем прозрачная. Ныряя, я увидел целую группу больших устриц, прилипших к скале; мне удалось достать их с дюжину. Продолжая нырять в течение четверти часа, я понемногу вытащил все, что там было - от шестидесяти до восьмидесяти штук. Устрицы оказались жемчужными; я велел Небу спрятать их хорошенько в корзину. Это обстоятельство было сообщено Мрамору; так как спешные работы кончились, то он послал в лодке водолазов. Они оказались менее счастливы, чем я, однако нашли устриц порядочно. Но что нас обрадовало, это - что они напали на дне бассейна, на месте стоянки "Кризиса", на наш сундук с оружием, которым пренебрегли французы, предпочитая свое собственное. Они. лучше сделали бы, если бы увезли его с собой, подальше, и бросили бы в открытое море на неизмеримую глубину.
   Не прошло и тридцати шести Часов с тех пор, как отплыл "Кризис", как мы уже полетели в погоню за ним. Ветер благоприятствовал нам. Шхуна поражала легкостью своего хода; руля она слушалась прекрасно.
   Ле Конт хотел направиться к западным берегам Южной Америки, но мы видели, что "Кризис" исчез на востоке, держа путь на северо-восток. А потому мы старались следовать за ним. Ночью в продолжение двенадцати часов мы прошли сто шесть миль, несмотря на волнение моря; действительно, Ле Конт оказался искусным судостроителем. "Кризис" при данных условиях прошел бы в десять-пятнадцать раз менее.
   На следующее утро Мрамор пришел в восторг от такого результата. По этому поводу он приказал откупорить бутылку рома и созвать весь экипаж. Встав во главе его, он произнес следующую речь: - Товарищи, - вскричал он, - в этом путешествии мы испытали все превратности судьбы. Но в общем, хорошего было больше, чем дурного. Дикари со своим прохвостом Спичкой во главе убили бедного капитана Вильямса, бросили его в море и захватили наше судно; это плохо, но зато потом мы имели счастье отнять его. Затем новая напасть: французы подвели нас, но вот они любезно оставляют нам шхуну; мне нечего говорить вам, что из этого выйдет. - На этом месте речи экипаж закричал "ура! " - Теперь, господа, я вовсе не намерен плыть и сражаться на судне с французским названием. Ле Конт окрестил шхуну именем... как его, мистер Веллингфорд?
   - "Прекрасная Эмилия".
   - Не хочу я никаких "прекрасных"; итак, три новых "ура!" за "Полли", так как раньше оно должно было так называться и впредь будет носить это имя до тех пор, пока им командует Моисей Мрамор.
   Дней через пять после нашего отъезда Неб пришел сказать мне: "Мистер Милс, ваши устрицы сделались какие-то странные и сильно пахнут; матросы клянутся, что выкинут их в море, если я не съем их". Но я для этого не настолько голоден.
   Это были жемчужные устрицы, которые, не имея доступа воздуха, стали разлагаться. Капитан велел притащить на палубу мешки и бочонки, наполненные ими. Да и пора было приняться за них, а то у нас могла распространиться болезнь.
   Мрамор с двумя лейтенантами взялись за бочонок, принадлежавший капитану. Мы же с Небом начали работать над своим добром. Это была сущая пытка, мы просто задыхались от невыносимой вони. Но чего только человек не вытерпит ради жажды наживы? В первых семи раковинах я нашел совсем мелкие жемчужинки. Потом Неб открывал, а я смотрел. Я уже хотел все бросить, так мне было тошно. Но вдруг в одной из устриц я нашел семь жемчужин, величиной с горошину, замечательно чистой воды. Меня тотчас же все обступили; у Мрамора во рту была табачная жвачка, с целую картофелину.
   - Вот так находка, Милс, воскликнул он, принимаясь с новым рвением за работу. Как вы полагаете, что могут стоить эти безделушки?
   - Пожалуй, пятьдесят долларов. Жемчуг такой величины - редкость.
   Моя девятая устрица дала одиннадцать жемчужин такого же качества, как первые. В несколько минут у меня всего набралось семьдесят три штуки. Потом последовала дюжина пустых раковин, после которых три - с тридцатью тремя жемчужинами; и, наконец, . четыре штуки с целую вишню. Всего я насчитал у себя сто семьдесят семь штук на сумму около тысячи восьмисот долларов.
   Мрамору не так везло. Ему удалось собрать только тридцать шесть жемчужин; он разочаровался и вспоминать больше не хотел об устрицах.
   Между тем "Полли" все летела да летела по Тихому океану.
   Утром одиннадцатого дня матрос, стоявший на рее фор-марселя, закричал: "Парус! " Так как с палубы ничего не было видно, мы взобрались на реи. В пятнадцати-двадцати милях от нас белели брамселя какого-то судна. Мрамор уверял, что это "Кризис". Но он ошибался. Через час мы увидели, что это была лодка, отнесенная ветром от китоловного судна, американской конструкции, с веслами и всеми необходимыми принадлежностями.
   У Мрамора тотчас же созрел план. Он велел перейти в лодку четырем водолазам, взятым с Сандвичевых островов, приказал взять рому и съестных припасов, дал мне свои инструкции и затем поместился в лодке сам, решив делать по пяти узлов в час, тогда как шхуна должна была следовать за ним, делая по два узла. Солнце в это время клонилось к закату и вскоре совсем исчезло за горизонтом.
   Поручения, данные мне, были не трудны. Я должен был следовать за Мрамором до тех пор, пока с его стороны не покажется свет, затем переменить галс и ехать параллельно с лодкой. Около девяти часов показался условный знак, шхуна ответила тем же, после чего я переменил направление судна. , В десять часов разразилась страшная буря. Первый порыв ветра так рванул шхуну, что она совсем накренилась на бок: разыгравшиеся стихии шутить не любят.
   Я провел ночь в невыразимых нравственных мучениях. Я был сердечно привязан к Мрамору, которого справедливо считал своим искренним другом, а жизнь его подвергалась такой опасности.
   Буря свирепствовала всю ночь, завывания ветра казались панихидой по умершим. Наконец, к утру стало стихать, и шхуна могла распустить паруса. Но лодки нигде не было видно.
   Через две недели после потери лодки я увидел вершины Анд, л нескольких градусах на юг от экватора.
   На двадцать девятый день после отплытия с острова мы вошли в открытый рейд, где восемь месяцев тому назад совершили выгодные торговые операции. Едва мы бросили якорь, как к нам подъехал дон Педро, и так далее - имена тут нескончаемые, - осведомиться, кто мы и что нам нужно. Я сразу узнал этого субъекта, так как раньше продавал ему товар. Обменявшись с ним несколькими словами, наполовину английскими, наполовину испанскими, мы признали друг друга. Я объяснил ему, что ищу свое судно, с которым будто бы временно разлучен, вследствие служебных обязанностей. Тогда он сообщил мне, что видел судно, укрывавшееся теперь за небольшим островом в десяти милях от нас, что он сначала подумал, что это "Кризис", но, заметив на нем французский флаг, решил, что он ошибся.
   Этих сведений для меня было достаточно, чтобы попытаться достать лоцмана. Один, из лодочников предложил мне свои услуги. Я боялся, чтобы на "Кризисе" не разузнали о моем присутствии таким же способом, как я узнал о них, а потому, не теряя времени, в десять часов вечера мы тронулись. В полночь я въезжал в пролив, отделяющий остров от материка. Сев в лодку, я отправился обозревать место. "Кризис" стоял на якоре за мысом. На нем- все казалось спокойным. Но я хорошо знал, что судно, вся безопасность которого зависит от быстроты его движений, должно было иметь хороших сторожей. Я тщательно осмотрел положение "Кризиса" и к двум часам утра возвратился на шхуну.
   Нетерпение моего экипажа напасть на французов было так велико, что я насилу сдерживал его пыл. Приближаясь к мысу, мы все стояли на палубе, вооруженные с головы до ног, и хранили глубокое молчание. Только один мыс отделял нас от "Кризиса". Я решил напасть на судно с правого борта, стараясь не шуметь.
   Когда все было готово, я стал на корму подле рулевого и велел повернуть руль к ветру.
   Неб встал сзади меня. Так как вода была достаточно глубока, мы, держась берега, обогнули мыс. "Кризис" виднелся как на ладони, саженях в ста от нас. Приказав взять на гитовы фок, я устремился к носу шхуны. Мы уже были так близко от неприятеля, что французы услышали шум от ударяющего по мачтам полотна; нас окликнули в рупор. Дав ничего не значащий ответ, мы столкнулись с "Кризисом". "Ура! За наше старое судно! " - закричали матросы, бросаясь на абордаж. Готовился бой не на живот, а на смерть.
   Последовало всеобщее смятение и беспорядок. Раздались выстрелы из пистолетов.
   Неожиданность нападения обеспечивала нашу победу. Через три минуты Талькотт провозгласил, что мы хозяева судна и что французы просят пощады. Они сначала подумали, что застигнуты таможенным крейсером, будучи уверены, что мы направились к Кантону. Каково же было их удивление, когда они поняли истину! Какие только проклятия не посыпались на нашу голову.
   Гаррис, тот самый матрос, из-за которого мы попали в руки французов, был убит наповал; он дрался отчаянно, думая своей смертью искупить вину; девять человек из нас, в том числе и я, были ранены.
   Французам же пришлось плохо. Шестнадцать человек из них умерло, исходя кровью. Наши дрались с таким остервенением, которое трудно себе представить. Ле Конта нашли мертвым у двери его каюты, пуля попала ему прямо в лоб. В начале битвы я узнал его громовой голос и сразу не мог сообразить, почему он вдруг замолк...
  

Глава XVIII

   Первая ведьма: - Привет!
   Вторая ведьма: - Привет.
   Третья ведьма: - Привет!
   Первая ведьма. - Меньше, чем Макбет, и более великий.
   Вторая ведьма: - Не такой счастливый и однако гораздо более счастливый.
   "Макбет"
  
   Будь Мрамор вместе с нами во время взятия "Кризиса", счастье мое не имело бы границ, но неопределенность его судьбы отравляла торжество победы. В тот же вечер я улучил минутку поговорить с майором Мертоном и успокоить его; Эмилия, заслышав стрельбу, сильно встревожилась, но, узнав обо всем, обрадовалась обретенной свободе.
   Я немедля снялся с якоря и пустился в дорогу. Необходимо было избегнуть затруднительных вопросов, которые могли быть предложены испанскими властями относительно нашего нападения в нейтральных водах. На рассвете шхуна и "Кризис" отъехали на четыре мили от земли и держались "большой международной дороги", на которой, кстати сказать, встречалось столько же грабителей, как и на всякой другой дороге.
   На восходе солнца мы похоронили умерших. Эта процессия совершалась с подобающей торжественностью. Радость победы не могла заглушить грустных размышлений, перед которыми стихает самый пламенный энтузиазм. Я от души жалел бедного Ле Конта, вспоминая его великодушие к нам, его любовь к Эмилии...
   Поразмыслив, что нам теперь предпринять, я решил, что благоразумнее всего, ради интересов владельцев "Кризиса", было бы вернуться на остров, где французы оставили много ценных вещей, как, например, свинец в большом количестве, затем тюки с товарами, взятые ими из Бомбея, и прочее; во всяком случае это было бы выгоднее незаконной торговли на берегах Америки.
   'Пока мы рассуждали на эту тему с Талькоттом, вдруг раздался крик: "Парус! " Сквозь утренний туман перед нами вырисовалось большое судно на расстоянии одной мили. Это были испанцы, весьма встревоженные встречей с нами, ибо в то время шла война испанцев с англичанами. Увидев американский флаг, они пожелали поговорить с нами. Я предложил сделать визит их командиру. Он принял меня по всем правилам приличия и, после нескольких фраз, не имеющих значения, передал мне американские газеты, в которых говорилось о мирном договоре, только что заключенном между Соединенными Штатами и Францией. Пробегая их, я порадовался, что успел вовремя отобрать "Кризис", в противном случае с двенадцати часов сегодняшнего дня мой поступок считался бы противозаконным.
   Я узнал от испанского капитана, что многие из его экипажа погибли от оспы, что он рассчитывал пополнить его, остановившись в Вальпараисо.
   Я ухватился за эту мысль и предложил ему взять на судно наших французов; а так как Франция и Испания были заодно против общего неприятеля, капитан с удовольствием согласился; в ту же минуту условие было заключено.
   Возвратясь к себе, я собрал пленников и объяснил им намерения капитана, указав, что для них представлялся удобный случай возвратиться на родину, чему они несказанно обрадовались, предпочитая плену все что угодно.
   Я поручил командование "Полли" второму лейтенанту, сделавшемуся старшим вследствие моего собственного повышения. Таким образом Талькотт получил место старшего лейтенанта на "Кризисе", что мне было очень приятно, так как он вполне заслуживал этого.
   При закате солнца я, наконец, увидел Эмилию в первый раз после того, как мы расстались с ней на земле Мрамора. ( Бедное дитя, как она побледнела, как она жалела несчастного Ле Конта, несмотря на полученную свободу и прекращение его преследований. Сердце женщины уж так устроено: оно всегда испытывает скрытую симпатию к человеку, поддавшемуся ее обаянию. К тому же бедный Ле Конт не был лишен достоинств; единственная его вина состояла в том, что он слишком любил, но это преступление из таких, которые легко прощаются.
   - В сущности, - сказала Эмилия, глядя с нежностью на своего отца, - мы точно могила Магомета, висящая между небом и землей, как мы между Индией и Америкой; неизвестно, где мы сойдем на землю. Воздух Тихого океана сделался для нас родным, до сих пор мы только и дышим им.
   - Ты права, дитя мое. Но, Веллингфорд, скажите, что сделалось с капитаном Мрамором, где он теперь?
   Я рассказал ему, при каких условиях Мрамор покинул нас, затем спросил, не слышал ли он чего-нибудь о шхуне и китоловном судне.
   - Нет, ничего, - ответил майор, - я никогда не предполагал встретиться так скоро с "Прекрасной Эмилией", думая, что вы идете в Кантон; сам Ле Конт так говорил мне.
   В тот же вечер я предоставил в распоряжение Мер-тонов две каюты и, не желая отставать от Ле Конта, приказал подавать им кушанье отдельно, хотя большей частью они приглашали меня к себе завтракать и обедать. Майор, знающий толк в хирургии, принялся лечить мою рану в плече, а Эмилия ухаживала за мной с такой нежностью, на которую способны лишь одни женщины, так что через две недели рана окончательно зажила.
   Дальнейшее наше путешествие по Тихому океану при пассатных ветрах шло благополучно. Мы делали регулярно от ста двадцати до двухсот узлов в сутки. Так как вахта была возложена на лейтенантов, я мог на свободе предаваться разговорам с майором и его дочерью в прелестной гостиной, устроенной Ле Контом для Эмилии, слушать игру ее на рояле или же читать вместе с Мертонами что-либо из ее собственной библиотеки.
   В таком милом обществе время летело незаметно. Я не могу сказать, что влюбился в Эмилию, хотя ее образ преследовал меня иногда даже во сне.
   0 Я часто ловил себя на сравнениях, которые невольно делались мной между ею и Люси.
   По красоте я отдавал предпочтение Эмилии, но когда я вспоминал Клаубонни и особенно мое последнее пребывание там, Люси казалась дороже моему сердцу.
   Но я теперь не стану распространяться о моих сравнениях и о характере обеих девушек ничего не скажу.
   Молодой человек в двадцать лет не достаточно компетентный судья в подобных вопросах; последующие события сами собой пополнят мое молчание.
   Через две недели нашего плавания, когда мы заговорили о ловле жемчужных устриц, я вспомнил о своем сокровище.
   У нас в экипаже находился золотых дел мастер, который взялся просверлить мои жемчужины и нанизать их на нитку, поместив самую крупную в середину, а остальные - по величине. Получилось прелестное ожерелье.
   Когда я показал эту драгоценность, Эмилия ахнула от восхищения, а майор взял ожерелье в руки и, внимательно осмотрев его, сказал: - В Лондоне за него дали бы тысячу фунтов стерлингов.
   - Но я его никогда не продам, разве уж если буду к тому вынужден.
   - Никогда! - повторил майор, а Эмилия устремила на меня вопросительный взгляд, который я не знал, как объяснить. - Но к чему вам такое украшение?
   - Я сохраню его, так как вытащил его собственными руками из морской глубины и освободил жемчужины от первоначальной их оболочки, а потому эта вещь в моих глазах ценнее всякой драгоценности, купленной за деньги, и если я с ней расстанусь, то только для того, чтобы подарить ее или сестре, или, если женюсь, моей жене.
   Я заметил по углам губ майора едва уловимую улыбку, но я был еще очень молод и слишком американец, чтобы понять ее. Эмилия все любовалась ожерельем, держа его в своей холеной ручке, которая по белизне гармонировала вполне с жемчугом и" казалась еще пре- краснее от этого сравнения. Я осмелился попросить? ее надеть ожерелье на шею, на что она с удовольствием согласилась, слегка покраснев.
   - Как тебе идет это украшение, Эмилия! - вскричал восхищенный отец.
   Действительно, трудно себе представить что-либо очаровательнее мисс Мертон в этом ожерелье. Ее белоснежная кожа, роскошные плечи, сияющее лицо выступили при этом украшении еще рельефнее.
   Я не мог оторвать глаз от этой дивной картины и, чтобы продлить удовольствие, упросил Эмилию остаться в ожерелье до вечера. Не знаю, кто из нас больше радовался; приятно любоваться, но, кажется, не менее приятно служить предметом восторга.
   На следующее утро, когда я одевался, ко мне влетел Неб, весь запыхавшись.
   - О, мистер Милс! Лодка! Лодка!
   - Какая лодка? Уж не упал ли кто-нибудь в море?
   - Лодка от китоловного судна! Бедный капитан Мрамор! Лодка!
   - Не может быть! Неб, беги скорей к вахтенному офицеру, пусть он убавит ходу; я сейчас буду сам наверху.
   Это было китоловное судно с лодкой; недалеко от него виднелся убитый кит.
   - Кажется, они хотят говорить с нами! - сказал я Талькотту. - Это должно быть американское судно. Капитан - в лодке, он, вероятно, хочет передать нам письма или какое-нибудь поручение.
   Вдруг Талькотт закричал во весь голос.
   - Урра, трижды урра, господа! Я вижу капитана Мрамора в лодке!
   Тут посыпались радостные восклицания, которые должны были отозваться в сердце бедного Мрамора. Через три минуты он уже стоял на палубе. Я не мог выговорить ни слова, Мрамор тоже был очень взволнован.
   - Я узнал вас, - выговорил он, наконец, со слезами на глазах, - узнал также эту проклятую "Полли", как только рассеялся туман. Прекрасно, мой мальчик! , Я счастлив, как будто я сам - победитель.
   Вытерев глаза, он постарался придать твердость своему голосу: - Вам известно, друзья мои, при каких обстоятельствах я расстался с вами, и затем мы потеряли из виду друг друга, я убежден, что вы беспокоились обо мне во время бури.
   - Мы целый день придерживались того места, где вы покинули нас! - вскричал я.
   - Да, да, командир! - заговорили в один голос все матросы. - Мы сделали все, что от нас зависело, чтобы разыскать вас.
   - Знаю, знаю! Вам нечего и говорить об этом. Ну, а мне пришлось выбирать одно из двух: оставаться на китоловном судне или бросаться в море, и я доволен своим выбором: вот мы опять все вместе, хотя и на сто миль от того места, где расстались.
   - И вот ваше старое судно, капитан. Примите его в том же виде, каким вы его покинули, - проговорил я. - Как я счастлив, имея возможность собственноручно возвратить его в ваши руки.
   - Чтобы я отнял командование судном у человека, который завоевал его! Да за кого вы меня принимаете! Будь я проклят, если я соглашусь на это!
   - Вы удивляете меня, капитан. Вы теперь взволнованы, а потому рассуждаете неправильно. Да, наконец, ваш долг, ввиду интересов ваших судовладельцев, продолжать начатое вами дело.
   - Вы заблуждаетесь, Милс Веллингфорд, - торжественно провозгласил он. - Лишь только я узнал "Кризис", мое решение было принято. При вашем командовании их интересы выиграют гораздо более, чем при моем.
   - Мне не хватает слов возразить вам, как вы меня огорчаете, капитан; мы провели вместе столько времени...
   - Но, мой милый мальчик, меня не было с вами, когда отбирали судно.
   - Я исполнил только то, что вы сделали бы сами, не случись несчастья.
   - Не знаю. Я много думал об этом вопросе, и мне кажется, что французы непременно разбили бы нас, если бы мы на них напали в открытом море. Ваш же образ действий оказался куда правильнее. Нет, слушайте, Милс: вот все, что я могу сказать вам. Отправляйтесь теперь на остров, забирайте все, что вы там оставили, а оттуда вы ведь едете в Кантон.
   - Да, это было мое намерение, и я рад, что, по-видимому, вы одобряете его.
   - Приехав туда, нагрузите шхуну всем, что вам не понадобится

Другие авторы
  • Офросимов Михаил Александрович
  • Богданов Александр Алексеевич
  • Пыпин Александр Николаевич
  • Алексеев Глеб Васильевич
  • Ширинский-Шихматов Сергей Александрович
  • Парнок София Яковлевна
  • Кроль Николай Иванович
  • Крылов Виктор Александрович
  • Бражнев Е.
  • Гринвуд Джеймс
  • Другие произведения
  • Сумароков Александр Петрович - Ярополк и Димиза
  • Фурманов Дмитрий Андреевич - Красный десант
  • Андреев Леонид Николаевич - В подвале
  • Шекспир Вильям - Крещенский сочельник или что хотите
  • Гейер Борис Федорович - Эволюция театра
  • Левитов Александр Иванович - Левитов А. И.: Биобилиографическая справка
  • Петрашевский Михаил Васильевич - Карманный словарь иностранных слов
  • Скотт Вальтер - Квентин Дорвард
  • Державин Гавриил Романович - Описание торжества бывшего по случаю взятия города Измаила...
  • Бескин Михаил Мартынович - Гимн диктатуре
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 389 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа