Главная » Книги

Кервуд Джеймс Оливер - Скованные льдом сердца, Страница 7

Кервуд Джеймс Оливер - Скованные льдом сердца


1 2 3 4 5 6 7 8

p;  Но это было другое. Здесь было нечто, с каждым днем все глубже впивавшееся в его душу. Он думал, что мысль об Изабелле и воспоминание о ней сделают его счастливее, даже если он и никогда больше ее не увидит. Но в этом он ошибся. Пустыня не рождала забвения, с каждым днем голос ее звучал все ближе и казался ему реальнее, и она все настойчивее вторгалась в его мысли. Не проходило часа, чтобы он не задавал себе вопроса, где она.
   Он надеялся, что она и малютка Изабелла вернулись в свой старый дом в Монреале, где они, конечно, найдут друзей, которые позаботятся о них. Иногда на него нападал страх, что она осталась в этой дикой стране, что любовь к Дину не пустила ее и что она нашла какую-нибудь женскую службу на одном из постов между горами и равниной.
   По временам на него нападало непреодолимое желание вернуться в хижину Мак-Табба и узнать, куда они отправились. Но он боролся с этим желанием, как человек борется со смертью. Он знал, что стоит ему раз поддаться искушению быть ближе к ней, как он потеряет все, чего достиг во время дней жестокой борьбы в хижине Круассэ.
   И ноги уносили его все дальше на запад, в то время как невидимые руки удерживали его. Он не пошел прямо к Фон-дю-Лак, но провел около трех недель с одним траппером, с которым он столкнулся на реке Пайнстон. Был уже июнь, когда он пришел в Фон-дю-Лак и пробыл там месяц. Он думал было перезимовать там, но заведующий постом показался ему неприятным человеком, и сама местность ему не понравилась. В начале июля он отправился дальше на запад в глубь Атабаски, по северному берегу большого озера, а два месяца спустя пришел на форт Чайквиан, близ устья реки Славы.
   Он попал в Чайквиан в благоприятный момент. Правительственная геологическая и картографическая экспедиция как раз собиралась в неисследованную область между рекой Славой и Большим Медведем, и трое участников ее, прибывших из Оттавы, уговаривали Мак-Вея присоединиться к ним. Он воспользовался случаем и пробыл с ними пять месяцев до возвращения экспедиции на реку Макензи. Он остался в форте Провиденс до поздней весны, а оттуда отправился в форт Уриглей, где у него было много приятелей среди служащих.
   Пятнадцать месяцев скитаний оказали на него свое действие. Он уже не мог больше противиться страсти к передвижению. Она влекла его с места на место и в нем все больше и больше крепло желание вернуться на свое старое место на берегу большого залива на дальнем востоке. Он почти решил присоединиться к строителям новой океанской железной дороги в горах Британской Колумбии. Но в августе, вместо того чтобы очутиться в Эдмонтоне, он оказался на Принце Альберте, за триста пятьдесят миль к востоку.
   Оттуда он пустился на север с компанией, отправлявшейся на озеро Ля Ронж, а в октябре повернул один на запад через Сисипук и Безентвуд и водой до Нельсон-Хауза. После недельного отдыха он продолжал двигаться на север, и 18 - го декабря - в день первого из двух жестоких буранов, придавших зиме 1909 - 1910 года такой трагический характер в истории народов Дальнего Севера - он находился в тридцати милях от фактории Йорк. Он пять дней добирался до поста, где задержался на несколько недель.
   Это была первая из тех ужасных недель голода и жестокого мороза, когда в северных странах умерло более полутора тысяч человек. Начиная от северной равнины и вплоть до края южного креста вся земля была покрыта снежной пеленой от четырех до шести футов глубиной; с середины декабря до конца января температура не поднималась выше 40® ниже нуля, а большей частью держалась между 50 и 60.
   Со всех концов территории на посты приходили известия о голоде и смертях. По трапперским тропинкам из-за холода невозможно было пробираться. Американские и северные олени и даже пушные звери закапывались в снег. Индейцы и метисы собирались на постах. В Йоркской фактории Мак-Вею дважды пришлось видеть, как матери приносили на руках замерзших детей. Однажды явился белый траппер с собаками и санками, а в санках лежала завернутая в медвежью шкуру его жена, умершая в лесу, в пятидесяти милях оттуда.
   В течение этих ужасных недель Билли не мог ни днем ни ночью прогнать из своих мыслей большую и маленькую Изабелл. В нем росло опасение, что где-нибудь среди этой дикой страны они страдают так же, как страдают другие. Эта мысль до такой степени преследовала его, что однажды ночью ему приснился ужасный сон - он видел лицо малютки Изабеллы, но это было не лицо, а мертвая маска, бледная, холодная, исхудавшая от голода.
   Этот сон заставил его решиться. Он должен отправиться в форт Черчилл. А если Мак-Табб не был там, он пойдет в его хижину на Малый Бобер и узнает, что сталось с Изабеллой и малюткой. Несколько дней спустя, 27-го января, температура внезапно повысилась, и Билли решил воспользоваться этой благоприятной переменой. С ним вместе в Черчилл отправился один метис, и они вышли в путь на следующее утро. К 20-му февраля они пришли в форт Черчилл.
   Билли сейчас же зашел в управление. За два года тут произошли значительные перемены, и из старых служащих остался всего один, с которым Мак-Вей обменялся рукопожатием. Его первый вопрос был о Мак-Таббе и Изабелле Дин. Ни одного из них не было сейчас в Черчилле, ни одни не бывал там во время службы нового дежурного офицера.
   Но Мак-Вея ожидали три письма. Приходило еще до полудюжины, но их отослали по его старому следу и они где-то затерялись. Эти три недавно вернулись из Фон-дю-Лака. Одно было от Пелетье - четвертое, которое он писал, по его словам, не получая ответа. У Пелетье уже родилась девочка и он спрашивал, уж не умер ли Билли. Второе письмо было от его компаньона из Кабальта.
   Третье он долго вертел в руках, прежде чем решился распечатать. Оно не слишком походило на письмо. Оно было измято и порвано на углах и так перепачкано и подмочено водой, что адрес едва можно было разобрать. Оно побывало в Фон-дю-Лаке, а оттуда следовало за ним в Чайквиан. Он распечатал его и увидел, что само письмо было немногим более разборчиво, чем адрес на конверте. Последние слова сохранились, и он громко вскрикнул, убедившись, что оно от Мак-Табба.
   Он подошел к окну и попытался разобрать, что написал Мак-Табб. То тут, то там, где вода не смыла все, он мог прочитать то строчку, то несколько слов. Почти все было совершенно смыто, кроме последнего абзаца. Когда Мак-Вей дошел до него и прочитал первые слова, сердце сразу точно умерло в нем, и он ничего больше не видел. Но потом слово за словом он разобрал конец. Когда он повернул окаменевшее лицо к белым вихрям метели, свирепствовавшей за окном, губы его пересохли так, точно он перенес лихорадку.
   Часть этих последних строк была тоже неразборчива, но все же их осталось достаточно, чтобы он мог понять, что случилось в хижине у Малого Бобра.
   Мак-Табб писал:
   "Нам казалось, что ей стало лучше... опять заболела... сделать все. Но лучше не становилось... умерла ровно через пять недель после вашего отъезда. Мы похоронили ее за самой хижиной... Боже... этот ребенок! Вы не поверите, Билли, как я ее полюбил... отдать ее...".
   Дальше было еще десяток строк, но вода все смыла и разобрать их было немыслимо.
   Билли сжал письмо в руках. Когда он молча вышел в бушующий хаос метели, новый инспектор подумал: "Какое ужасное известие он получил!".

Глава XXI. УПОРНАЯ ИСКРА

   Десять минут Билли слепо боролся с ураганом. Он едва ли сознавал, в каком направлении идет. Но наконец он очутился у опушки леса, бессознательно повторяя имя Изабеллы.
   - Умерла... умерла! - бормотал он. - Она умерла... умерла!
   И вдруг перед ним сверкнула, пересиливая на мгновенье его горе, мысль о маленькой Изабелле. Она, наверно, все еще там, на Малом Бобре, у Мак-Табба. Среди порывов метели он снова перечитал, что оставалось от письма Мак-Табба:
   "Боже... этот ребенок! Вы не поверите, Билли, как я полюбил ее... отдать ее...".
   Когда он сунул обратно письмо, в нем наступила реакция. Он быстро повернул обратно к дому инспектора.
   - Я отправляюсь на Малый Бобер. Сегодня же, - сказал он. - Кого бы я мог взять с собой отсюда?
   Два часа спустя Билли собрался. Товарищем ему вызвался быть один индеец. Собак нельзя было достать ни за деньги ни по дружбе, и они отправились на лыжах на юго-запад с запасом провизии на две недели. Остаток этого дня и следующий они шли с небольшими остановками. С каждым часом нетерпение Билли добраться до хижины Мак-Табба все возрастало.
   На утро третьего дня началась вторая из двух ужасных метелей, которые выкосили Север в эту зиму голода и смертей.
   Вопреки советам индейца устроить прочную стоянку и выждать повышения температуры, Билли настаивал на продвижении вперед. На пятую ночь среди дикой пустынной местности к западу от Этаупея его индеец не смог разложить костер, и когда Билли подошел к нему, он нашел его умирающим от какой-то странной болезни.
   Он сделал для индейца из кедровых ветвей прикрытие от снега и ветра и стал ждать. Температура продолжала падать, и мороз стал невыносимым. С каждым днем провизия уменьшалась, и наконец Билли понял, что они стоят лицом к лицу с ужасающей опасностью. Он заходил все дальше и дальше от стоянки в поисках дичи. Но даже воробьи и северные соколы исчезли.
   Однажды у него блеснула мысль, что он может забрать небольшой остаток пищи и попытаться спастись сам. Но мысль эта не возвращалась к нему более. На двенадцатый день индеец умер. Это был ужасный день. Пищи оставалось еще на двадцать четыре часа.
   Билли уложил ее со своими одеялами и несколькими жестянками. Он не знал, от какой болезни умер индеец - может быть, от заразной. На всякий случай, чтобы предупредить других, которые могут пробираться той же дорогой, он укрепил над шалашом, где тот умер, шест с красной тряпкой - знак оспы на Севере.
   После этого он стал пробираться дальше по глубокому снегу среди бушующей метели, понимая, что для него остается один шанс из тысячи, и этот единственный шанс в том, чтобы идти по ветру.
   В конце этого дня непрерывной борьбы с метелью, Мак-Вей устроил себе стоянку у небольшого лесочка, похожего больше на кустарник. Он заметил, что лес и каждое дерево или куст, которые он встречал после полудня, были обнажены со стороны севера. Он приготовил и съел последнюю пищу и на следующий день пошел дальше. Маленький лесок перешел в жалкий кустарник, а кустарник в обширную снежную пустыню, в которой беспощадно хозяйничала метель.
   Весь этот день он искал дичь, искал какого-нибудь признака птиц. Он жевал кору, а после полудня набрал полный рот лисьего меха, от которого у него вздулось горло, так что он с трудом мог дышать. Вечером он сварил себе чаю, но есть было нечего. Он ощущал острый, мучительный голод. На следующий день - третий - это была настоящая пытка. Процесс голодания идет очень быстро в этой стране, где наиболее приспособленные должны для поддержания жизни есть четыре или пять раз в день.
   Вечером он поставил палатку, разложил небольшой костер и заснул. Он едва смог подняться на следующее утро. Когда он встал на ноги и почувствовал, что метель с прежней силой режет лицо, услышал тот же свист и вой над снежной пустыней, он понял, что настал его последний час, и он стоит перед лицом смерти. Непонятно почему, он не почувствовал ужаса. Он сознавал, что даже по ровному месту он едва ли сможет передвигаться на лыжах. Но это не пугало его так, как пугало вначале. С каждым часом он становился слабее и слабее. Внутри его еще теплилась жизнь, и он говорил себе, что если смерть неизбежна, то это, пожалуй, лучший вид ее. По всей вероятности, она будет безболезненна, даже приятна. Мучительное, терзающее ощущение голода, прокалывавшее его точно острыми ножичками, уже прошло. Он не чувствовал также жгучего холода. Он просто испытывал желание лечь на мягкий снег и спокойно заснуть.
   Он знал, что это будет вечный сон и что северные лисицы растащат его кости, и противился соблазну. Вьюга по-прежнему мчалась прямо на запад с Гудзонова залива, неся с собой бесконечные облака снежинок круглых и твердых, как мелкая дробь. Этот снег сначала, как ему казалось, пронизывал насквозь его тело, путался у него в ногах, пытаясь свалить его, и наметал на его пути сугробы и горы. Если бы ему хотя бы набрести на лес, на какую-нибудь защиту! Теперь он больше всего мечтал об этом.
   Когда он последний раз смотрел на часы, было девять часов утра. Теперь приближался вечер. С тех пор вьюга почти ослепила его. Он не видел на десяток шагов впереди. Но остаток жизни все еще теплился в нем. Это была героическая искра жизни, мужественная искра, ее нелегко было загасить. Она говорила ему, что, когда он доберется до какой-нибудь защиты, он еще почувствует это, и он должен бороться до последней возможности. Мешок на спине не тяготил его, он не ощущал его веса. Он не замечал, делает ли он милю иди десять миль в час. Скорость не играла для него никакой роли.
   Многие при таких условиях зарылись бы в снег и спокойно умерли бы, наслаждаясь прекрасными видениями, которые как бы в утешение снятся тем, кто умирает от холода и голода. Но горевшая в нем искра все-таки в конце концов довела его до маленького перелеска, который представлял некоторую защиту от ветра и снега. Ему стало немного теплее. Искра вспыхнула и послала ему новые видения.
   Через некоторое время он отдал себе отчет, что уже ночь, где-то впереди блеснул свет, а вокруг была полная тьма. Первой его мыслью было, что это костер где-то за много миль впереди. Потом он сообразил, что это свет в окне хижины. Он потащился вперед и, когда добрался до двери, попытался крикнуть, но его распухшие губы не издали никакого звука. Прошло не меньше часа, пока ему удалось вытащить ноги из лыж. Он стал искать ручку, надавил на дверь и ввалился внутрь.
   Ему показалось, что какая-то картина внезапно сверкнула перед ним при вспышке света. В хижине было четыре человека. Двое сидело за столом прямо против него. Один держал на весу стаканчик с костями. Он повернул к нему грубое, заросшее бородой лицо. Другой был молодой человек и Мак-Вея чрезвычайно удивило почему-то, что он держал в руках жестянку с бобами. Третий смотрел на игру в кости двух первых. Когда появился Билли, он оторвал от губ наполовину опорожненную бутылку. Четвертый сидел в самом углу и был до такой степени худ и бледен, что его можно было принять за мертвеца, если бы не темный блеск его глаз. Билли почувствовал запах виски и пищи. В лицах, обращенных к нему, он не увидел признака приветливости. Тем не менее он направился к ним, бормоча что-то нечленораздельное. И вдруг искра, упорная искра жизни, тлевшая в нем, погасла, и он упал на пол. Он услышал какой-то голос, доносившийся как будто откуда-то издалека:
   - Откуда дьявол принес его?
   И потом, через некоторый промежуток, показавшийся ему очень долгим, тот же голос прибавил:
   - Выкиньте его обратно на снег!
   После этого он потерял сознание.
   Но в этот самый последний миг между светом и тьмой он почувствовал внутренний толчок, от которого ему захотелось вскочить на ноги, - ему показалось, что он узнал голос, произнесший:
   - Выкиньте его обратно на снег.

Глава XXII. ГОЛОД

   Задолго до пробуждения Билли сознавал, что он не на снегу, и что какая-то горячая струя проникает в его горло. Когда он открыл глаза, в хижине уже не горел свет. Был день. Он чувствовал себя значительно лучше. Но было в хижине что-то, что нарушало его покой. Это был запах жареной свинины. Весь его голод сразу проснулся в нем. Радость жизни, предвкушение пищи горело в его лице, когда он приподнялся. Другое лицо, заросшее бородой, с красными глазами, с звериным выражением склонилось над ним.
   - Где же ваши припасы, дружище?
   Вопрос этот обрушился на него, как удар. Билли не слышал собственного голоса, когда он прошептал:
   - У меня нет ничего!
   Бородатый прорычал, обратившись к остальным:
   - У него нет припасов!
   Билли подавил крик, чуть не вырвавшийся из его горла. Он знал теперь этот голос и этого человека! Это Беки Смит! Он приподнялся было, но теперь опять упал. Беки не узнал его. Его отросшая борода, косматые волосы, исхудавшее лицо спасли его.
   - Мы дадим ему, Беки, - раздался слабый голос. Это сказал бледный исхудалый человек, сидевший прошлой ночью в углу.
   - Дадим! Черта с два! - проворчал тот. - Вам-то все равно - вам и Сунди. Вам все равно крышка!
   Вам все равно крышка!
   Эти слова раздались в ушах Билли похоронным звоном. Хижина обречена на голод. Он попал не к людям, а к зверям. Он увидел опять в углу скамьи исхудалого человека. Он поочередно оглядел остальных, чтоб угадать, который Сунди. Это был юноша, державший стакан с бобами. Именно он жарил теперь свинину на железной печке.
   - Мы дадим ему - Генри и я, - сказал он. - Я уже вам говорил ночью. - Он перевел глаза на Билли. - Я рад, что вам лучше, - обратился он к нему. - Вы видите, вы попали к нам в тяжелое время. Мы доедаем последние запасы. Наши два индейца неделю назад отправились на охоту и не вернулись. Верно, умерли или ушли, и мы тоже должны умереть, если метель скоро не прекратится. Мы вам дадим немного поесть - Генри и я.
   Приглашение было довольно холодное. В нем не было ни симпатии, ни теплоты, и Билли почувствовал, что даже и этот человек предпочел бы, чтобы он умер, не дойдя до хижины. Но все-таки этот человек был великодушен. Все-таки он не присоединил своего голоса к тому, который предлагал бросить его обратно на снег. И он попытался выразить свою благодарность и вместе с тем скрыть свой голод.
   Он увидел, что на сковородке жарятся три тонких ломтика свинины, и он подумал, что этим едва ли можно насытить жестокий голод. Беки смотрел прямо на него, когда он попытался встать на ноги, и он был теперь уверен, что этот человек, которого он лишил службы, не узнал его. Он подошел к Сунди.
   - Вы спасли мне жизнь, - сказал он, протягивая ему руки. - Дайте мне пожать вам руку.
   Сунди слегка пожал ему руку.
   - Это скотина! - пробормотал он тихо. - У нас были бы бобы сегодня утром, если бы я не играл с ним вечером в кости. - Он кивнул головой в сторону Беки, открывавшему крышку котелка. - Он выиграл!
   - Неужели?.. - начал Билли.
   Он не кончил, Сунди перевернул мясо и продолжал:
   - Вчера он выиграл у меня половину моей порции - четверть фунта свинины. Накануне он выиграл у Генри последний котелок бобов. Он держит свою долю у себя под одеялом и клянется, что убьет всякого, кто подберется к его постели, - так что вы будьте осторожнее. Томпсон выбрал на свою долю виски, так что вы и с ним будьте поосмотрительнее. Мы с Генри поделимся с вами.
   - Благодарю, - произнес Мак-Вей с трудом.
   Генри встал со своей скамейки и подошел, согнувшись и пошатываясь. Он казался совсем умирающим, и Билли первый раз заметил, что волосы у него были седые. Это был маленький человек, и его худые руки дрожали, когда он протянул их к печке, кивнув Билли. Беки открыл свой котелок и подошел к печке с кастрюлькой воды, не обратив внимания на Мак-Вея. От него распространялся запах скверного табака и виски.
   Поставив на печку кастрюльку с водой, он вернулся на одну из скамеек, пустив несколько крепких словечек в адрес Томпсона, тупо сидевшего на месте, по обыкновению пьяного. Генри сел у небольшого стола, а Сунди пошел за ним со свининой. Мак-Вей не пошевелился. Он позабыл про свой голод. Пульс его бился ускоренно. Его наполняло чувство, какого он никогда раньше не испытывал и даже не представлял себе. Неужели это тоже люди - одна с ним порода? Или какое-то особого рода сумасшествие убило в них все человеческие чувства? Он встретил уставившиеся на него красные глаза Томпсона и отвернулся от их тупого вопросительного взгляда. Беки повернул котелок с бобами, выигранными им. Позади него скрипнула дверь, и Билли услышал вой метели. Теперь он казался ему дружеским звуком.
   - Идите-ка сюда, товарищ, - услышал он голос Сунди. - Вот ваша доля.
   На оловянной тарелке лежал один из тонких ломтиков свинины и твердый сухарь. Он ел с такой же жадностью, как Генри и Сунди, и выпил чашку горячего чая. В две минуты с едой было покончено. Этого было страшно мало. Несколько глотков пищи только обострили его голод, и он был не в силах отвести глаза от бобов Беки Смита. Один Беки казался сытым. Его ужас еще усилился, когда к нему подошел Генри и сказал тихим шепотом:
   - Он не честно выиграл мои бобы. У меня было три раза по одному очку и два - по два, а он вытащил три по пяти и два - по шести. Когда я сказал это, он назвал меня мужиком и толкнул меня. Это мои бобы или Сунди!
   В красных глазках маленького человека сверкнул взгляд убийцы.
   Мак-Вей молчал. Ему не хотелось говорить или расспрашивать. Никто не спрашивал его, кто он и откуда пришел, и у него не было побуждения узнавать что-нибудь об этих людях, на которых он натолкнулся. Беки кончил, вытер рот рукой и посмотрел на Мак-Вея.
   - Надо пойти со мной за дровами, вы как?
   - Я готов, - отвечал Билли.
   Первый раз он отдал себе отчет в своем состоянии. Он прихрамывал и был болезненно слаб, но в остальных отношениях, по-видимому, здоров. Несмотря на жестокий мороз, он не отморозил ни ног, ни ушей. Он натянул на себя меховые мокасины, толстую куртку и меховую шапку и вышел с Беки за дверь. У него было какое-то странное неприятное чувство. Он был уверен, что его старый враг не узнал его, но теперь он думал, что тот каждую минуту может вспомнить, кто он. Если Беки узнает его теперь, когда они наедине с ним...
   Он не боялся, но все-таки сердце его сжалось. При своей слабости он не мог и думать вступить в борьбу с ним. Он не видел, как Беки злобно подмигнул Томпсону. Но Генри это заметил, и его маленькие глазки стали еще меньше и темнее. Надев лыжи, они отправились навстречу снежной вьюге. Беки нес топор. Он шел впереди по мелкому редкому леску и по открытой поляне, где вьюга бушевала с такой силой, что следы их сейчас же исчезали.
   Мак-Вею казалось, что они прошли с четверть мили, когда они вышли на край оврага, такой крутой, что его правильнее было назвать обрывом. Беки впервые дотронулся до него. Он схватил его за руку и в голосе его прозвучало грубое нечеловеческое торжество.
   - Небось, думал, что я тебя не узнал, ага, Билли? - спросил он. - А я-таки узнал. Выжидал только, когда выманю тебя наружу. Помнишь мое обещание? Ну так я передумал с тех пор. Не желаю убивать. Слишком опасно. Самое лучшее дать тебе самому околеть - ты ведь и так не сегодня-завтра издохнешь. Ну а коли вздумаешь вернуться в хижину - пристрелю!
   Движением таким быстрым, что Билли и подумать не мог о защите, Беки столкнул его вниз головой с обрыва. Густой снег спас его при падении. Несколько мгновений он лежал без движения. Потом он поднялся на ноги и взглянул вверх. Беки ушел. Его первым побуждением было вернуться в хижину. Он без труда мог найти ее и там посчитаться с Беки на глазах у остальных. Но потом он остановился.
   Его намерение вернуться все слабело. После короткого размышления он решил продолжать борьбу за жизнь собственными силами. В сущности говоря, его положение немногим хуже, чем положение людей, оставшихся в хижине. Он поплотнее застегнулся, посмотрел, хорошо ли прикреплены лыжи и стал взбираться на противоположный откос.
   Лес опять стал редеть и перешел скоро в низкий кустарник. На ходу Билли думал о том, что теперь происходит в хижине. Он думал, что из всех четверых Генри едва ли выживет, а Беки это удастся сделать легче всех. На следующее лето он узнал, что Генри сошел с ума и жестоко отомстил Беки Смиту, вонзив ему нож между ребер.
   Билли мог теперь точно измерить, какая сумма энергии заключена в ломтике ветчины и холодном сухаре. Ее было немного. Задолго до полудня прежняя слабость снова овладела им. Ему даже труднее было передвигать ноги по снегу, и, казалось, силы окончательно покинули его, и тлеющая в нем искра погасла. Он решил идти до наступления ночи. Тогда он остановится, разведет огонь и заснет в тепле.
   После полудня он вышел из кустарника на холмистую местность. Он двигался теперь медленнее, но спокойнее, так как временами он был защищен от ветра. Вокруг него мгла сгустилась темней, чем мгла метели - ему показалось, что он достиг конца равнины. Земля вдруг расступилась перед ним, и внизу под собой, в долине, где свирепствовали ветер и метель, он увидел черные верхушки больших елей. Он начал спускаться. Глаза его не в состоянии были судить о расстоянии, и он постоянно падал. В первые пять минут он падал десятки раз, и, наконец, он уже не мог больше подняться, а покатился под откос, как камень.
   Он остановился, жестоко стукнувшись обо что-то, и в первую минуту ему хотелось кричать от боли. Но голос, который он услышал, очевидно, принадлежал не ему. Это был какой-то чужой голос, потом другой, третий, много голосов - так по крайней мере ему казалось. Перед его глазами мелькали тени каких-то темных предметов, топтавшихся в снегу вокруг него, а за этими предметами виднелись четыре или пять высоких снежных холмов, похожих на расположенные полукругом палатки.
   Он понял, что это значило. Он упал прямо в лагерь индейцев. Охваченный радостью, он хотел произнести какие-нибудь слова приветствия, но язык не слушался его. Столпившиеся вокруг него люди подняли его и перенесли в круг снежных холмов. Последнее, что он ощутил, было тепло, проникшее в его легкие...
   Первое, что он увидел после этого, было лицо, лицо, медленно возникшее перед ним из мрака и приближавшееся к нему все ближе, пока он не узнал, что это лицо девушки с большими, темными, странно блестящими глазами. В эти первые мгновения пробуждения сознания у него мелькнула мысль, что он умирает, и это лицо часть какого-то прекрасного видения.
   Если и так, во всяком случае он очутился среди друзей. Глаза его открылись шире, он пошевелился, и лицо отодвинулось. Движение пробудило в нем жизнь, и сознание стало скачками возвращаться к нему. Прямо над собой он видел конусообразную верхушку большого березового вигвама, а в ногах было отверстие в березовой стене, сквозь которое он видел тонкую пелену голубоватого дыма. Он был в вигваме. Ему было тепло и удивительно удобно. Он подумал, сильно ли он ушибся, и пошевелился. При движении у него вырвался громкий крик боли.
   Это был первый сознательный звук, который он издал, и в ту же минуту лицо опять склонилось над ним. Теперь он ясно видел его - темные глаза, округлые щеки, обрамленные двумя толстыми черными косами. Его лба ласково коснулась прохладная рука, и тихий голос произнес какие-то мелодические слова. Девушка была из племени кри. Услышав голос девушки, к ней подошла женщина, посмотрела на него минуту и потом, обернувшись к двери вигвама, обратилась к кому-то, кто был за дверью.
   Оттуда вышел мужчина. Он был стар и сгорблен, и лицо у него было худое. Скулы ясно обрисовывались под натянутой кожей. За ним шел молодой человек, прямой как дерево, с широкими плечами и головой, напоминающей бронзовое изваяние. Этот человек нес в руке мороженую рыбу, которую он дал женщине. Передавая ее, он сказал слова на языке, кри, которые Билли понял:
   - Это последняя рыба.
   На мгновение холодная рука сжала сердце Мак-Вея так, что оно перестало биться. Он увидел, что женщина взяла рыбу, разрезала ее на две равные части и одну из них положила в котел с кипящей водой, висевший над очагом в углублении стены под отверстием для дыма.
   Они хотят разделить с ним последнюю рыбу. Он сделал усилие и приподнялся. Молодой человек подошел и покрыл ему спину медвежьей шкурой. Он произнес несколько смешанных полуфранцузских, полуанглийских слов:
   - Вы - больной, - сказал он, - вы ушибся, вы голодал. Вы скоро есть.
   Он указал рукой на кипящий котелок. На его идеально прекрасном лице не было ни проблеска волнения. В его неподвижности было что-то божественное; его манера двигаться и говорить внушала почтение. Он сидел молча, пока девушка подала половину последней рыбы, и только увидев, что Билли перестал есть, смущенный мыслью, что он отнимает жизнь у этих людей, он заговорил, настаивая, чтобы Мак-Вей доел рыбу.
   Когда Билли заговорил с ним на языке кри, он сейчас же протянул руку, и его лицо просияло. Его имя было Мукоки, и он объяснил Билли, в каком они находятся положении. Их было двадцать два в лагере, а теперь осталось всего пятнадцать. Семь человек умерло - четверо мужчин, две женщины и один ребенок. Каждый день в течение этой великой метели люди шли на тщетные поиски дичи, и каждый раз кто-нибудь из них не возвращался. Так умерло четверо. Собак уже съели. Хлеб и рыба кончились. Осталось немного муки для женщин и детей. Мужчины вот уже пять дней не едят ничего, кроме коры и кореньев. И, по-видимому, никакой надежды нет. Отходить далеко от лагеря означает умереть. В это утро двое мужчин отправились на ближайший пост, но они не вернутся более, - спокойно сказал Мукоки.
   Наступившая ночь и следующий день и еще один ужасный день и ночь - это были часы, которых Билли никогда не мог забыть. При падении он вывихнул себе бедро и не мог подняться. Мукоки часто сидел около него. Лицо его становилось все тоньше и глаза все более тусклыми. На другой день под вечер из одного угла донесся стонущий звук, который слился с завыванием метели, так что казался частью ее. Умер ребенок, и стонала его мать.
   В этот вечер еще один из мужчин не вернулся с охоты. Но на следующий день сразу кончились и метель и голод. С утра засияло солнце. В начале дня из леса примчался, сияя радостью, один из охотников. Он пробрался дальше других и напал на стадо американских оленей. Ему удалось убить двух животных, и он принес на себе мясо для первого пира.
   Это была последняя жестокая метель в зиму 1909 года, с ней вместе произошел перелом в погоде, температура стала подниматься, и наступило быстрое потепление. Через неделю снег уже стал мягким. Два дня спустя Билли первый раз поднялся со своей постели. А вслед затем прошли еще день и ночь, и в этих пустынных местах началось победоносное шествие северной весны. Солнце вставало золотое и горячее. Со склонов гор и в долинах струились журчащие, поющие потоки воды.
   На голых скалах расцветали подснежники. Сойки, дрозды и скворцы летали над лагерем, и воздух был полон благоуханиями новой жизни, пробивающейся на земле, на деревьях и кустах.
   С возвращением сил и здоровья росло нетерпение Билли добраться до хижины Мак-Табба. Он бы пустился в путь, не ожидая, пока его бедро совсем поправится, но Мукоки удерживал его.
   Наконец настал день, когда он простился со своими лесными друзьями и направился на юг.

Глава XXIII. ИЗАБЕЛЛА

   В течение долгих дней и ночей, проведенных без дела в лагере индейцев, Билли мог спокойно обдумать происшедшую в его жизни трагедию. Когда к нему вернулась сила, он до некоторой степени вышел из того состояния безнадежности и отчаяния, в которое впал перед тем.
   Дин умер. Изабелла умерла. Но маленькая Изабелла еще жива, и надежда найти ее и заявить свои права на нее помогала ему создать новые мечты из пепла разрушенных воздушных замков.
   Он думал, что найдет Мак-Табба в его хижине, а с ним и ребенка. Он был вполне уверен, что Изабелла останется жива, и не сообщил Мак-Таббу о дяде, выгнавшем ее из дома в Монреале. Теперь он был рад этому, так как Рукки едва ли мог найти родных ребенка, и Билли заранее твердо решил ни за что не уступать никому маленькую Изабеллу. Он сохранит ее для себя.
   Он вернется в цивилизованный мир, так как теперь он будет жить только для нее. Он выстроит для нее дом с садом, с собаками, птицами и цветами. С тем, что ему дал серебряный рудник, у него было пятнадцать тысяч долларов, и она никогда не будет знать бедности. Он даст ей воспитание, купит ей пианино, и у нее не будет недостатка в платьях и хорошеньких вещицах. Они всегда будут неразлучно вместе, а когда она вырастет, она станет - так он мечтал в глубине души - совершенно такой же, как Изабелла, ее мать.
   Горе его было глубоко. Он знал, что никогда ничего не забудет и что память о дикой равнине и о женщине, которую он любил, будет жить в нем год за годом и причинять ту же боль. Но эти новые мысли и планы относительно ребенка делали эту боль менее острой.
   Однажды на склоне дня, напоенного солнечным светом и весенним теплом, он пришел к Малому Бобру, откуда недалеко было до хижины Мак-Табба. Он дошел до поляны, когда солнце заходило за лес, и остановился на опушке в виду хижины. Отсюда он последний раз смотрел на маленькую Изабеллу. Куст, за которым он тогда прятался, был в нескольких шагах. Он посмотрел на него, а потом ему бросились в глаза некоторые вещи, от которых сердце его как-то странно сжалось и похолодело.
   На том месте, где он стоял, шла раньше тропинка в лес. Теперь она заросла прошлогодними растениями и новой травой.
   "Должно быть, Мак-Табб проложил новую тропинку", - подумал он.
   Потом он стал робко присматриваться к хижине. На ней лежала какая-то печать заброшенности. Из трубы не поднимался дым. Дверь была заперта. Снаружи не заметно было никаких признаков жизни. Ни лай собак, ни смех, ни голос не нарушали мертвого молчания.
   С трудом переводя дух, Мак-Вей подошел. Сердце его билось все сильнее и сильнее от охватившего его страха. Дверь хижины не была закрыта. Он отворил ее. Внутри не было ничего. Даже печь была сломана. На голых лавках никто не сидел уже месяцы, может быть, целых два года. Когда он сделал еще шаг, мимо него проскользнул горностай. Он услышал писк его детенышей под полом. Он вернулся к дверям и остановился в них. - Боже! - простонал он.
   Он посмотрел в направлении хижины Круассэ, где умерла Изабелла. "Может быть, там осталось что-нибудь", - подумал он. Надежда была слабая, но тем не менее он поспешил по знакомой дороге. Быстро спускались вечерние тени. Почти совсем стемнело, когда он вышел на другую поляну. Там у него вырвался громкий стон. Там совсем не было хижины. Мак-Табб сжег ее, когда кончилась оспа.
   Где она стояла, была теперь темная куча угля, уже отчасти поросшая травой. Билли крепко сжал руки и прошел дальше, оглядываясь кругом. В нескольких шагах он нашел то, о чем писал Мак-Табб, холмик и деревянный крест на нем. Тут силы оставили его, он бросился на могилу Изабеллы, и из груди у него вырвалось громкое мучительное рыдание.
   Когда он поднял голову, на небе уже горели звезды. Ночь была удивительно тихая. Слышно было только журчание весенних вод Малого Бобра. Он молча встал и несколько мгновений простоял неподвижно, как надгробный памятник. Потом он повернулся и пошел прежней дорогой. Дойдя до конца поляны, он повернулся и прошептал себе и ей:
   - Я вернусь к вам, Изабелла. Я вернусь.
   Он оставил свой мешок в хижине Мак-Табба. Перекинув ремни за плечи, он пошел по направлению к югу. Теперь ему осталось сделать еще одну попытку. Мак-Табба знали в Ле-Па. Он продавал там меха и делал закупки. Там кто-нибудь может знать, куда он отправился с маленькой Изабеллой.
   Только пройдя несколько миль от места смерти и разбитых надежд, он развязал одеяла и устроился на ночь. С рассветом он встал и поел. На четвертый день он дошел до маленького пустынного поста в конце железнодорожной ветки на Саскачеван. Через час он выяснил, что Рукки Мак-Табб не бывал в Ле-Па уже около двух лет. Никто не видел его с ребенком.
   В ту же ночь служебный поезд отходил в Этомами на главную линию, и Билли не стал тратить времени на размышления о том, что ему оставалось делать. Он отправится в Монреаль. Если маленькой Изабеллы и там нет, тогда, значит, она где-нибудь в пустынных равнинах с Мак-Таббом. Он вернется и разыщет ее, хотя бы ему пришлось потратить на это всю жизнь.
   Дни и ночи длилось путешествие, и в течение этих дней и ночей Мак-Вей мечтал об одном - не найти ее в Монреале. Если благодаря какой-нибудь случайности Изабелла открыла Мак-Таббу перед смертью свою тайну, тогда его последняя надежда рухнет. Он не подумал тратить время на покупку нового костюма. Из-за этого он мог пропустить поезд.
   На нем все еще была его обычная одежда, даже меховая шапка. Чем дальше он продвигался на восток, тем с большим удивлением поглядывали на него люди. Он попросил проводника сбрить ему бороду, но волосы оставить длинными. Его мокасины и кожаные штаны вытерлись и порвались, и на его куртке из оленьей шкуры тоже было немало дыр, как и на толстом свитере с Гудзонова залива. Перенесенные им удары судьбы оставили глубокие морщины на его лице. Что-то в его внешности, помимо его странной одежды, заставляло людей не раз оглядываться на него. Женщины, более наблюдательные, чем мужчины, замечали в его глазах следы глубокого горя. По мере приближения к Монреалю он все больше и больше сторонился людей. Когда поезд остановился на большом вокзале в центре города, он вышел и пошел по улицам по направлению к холму Мон-Рояль.
   Было около часу дня, и он ничего не ел с утра. Но он и не вспоминал о голоде. Двадцать минут спустя он был у начала той улицы, на которой жила Изабелла. Он проходил мимо всех этих каменных и кирпичных домов, прячущихся за прочными оградами. С тех пор, как он был здесь, тут не произошло никакой перемены. На полдороге до вершины холма он увидел старого садовника, украшающего плющом старинную пушку у проезжей дороги.
   Он остановился и спросил:
   - Не можете ли вы мне сказать, где живет Генри Лекур?
   Старый садовник минуту посмотрел на него с удивлением, не отвечая. Потом сказал:
   - Лекур? Генри Лекур? Вон его дом за той красной каменной стеной. Вы хотите видеть его дом или самих Лекуров?
   - И то и другое, - сказал Билли.
   - Генри Лекур умер три года назад, - сообщил садовник. - Вы, может, родственник?
   - Нет, нет! - крикнул Билли. Он постарался задать следующий вопрос твердым голосом: - А тут есть еще кто-нибудь? Кто тут есть?
   Старик покачал головой:
   - Не знаю.
   - Есть тут маленькая девочка... четырех... пяти лет, с золотыми волосами?
   - Она только что, когда я выходил, играла в саду, - ответил садовник. - Я слышал ее и ее собаку...
   Билли не слушал больше. Поблагодарив старика, он быстро пошел вверх к красной каменной стене. Раньше, чем он дошел до чугунных ворот, он тоже услышал детский смех, и сердце его бурно забилось. Он раздавался именно за этой стеной. В нетерпении он просунул мокасины в трещину стены и взобрался на нее. Он заглянул в большой сад, и в десяти шагах около густого кустарника он увидел девочку, играющую с куклой. Солнце озаряло ее золотые волосы. Он слышал ее радостный смех, и на минуту лицо ее повернулось к нему.
   В это мгновение он забыл все и с громким радостным восклицанием соскочил на другую сторону стены.
   - Изабелла... Изабелла... моя маленькая Изабелла...
   Он уже был около нее - на коленях - сжимая ее жадными руками. Девочка так испугалась, что смотрела на него молча, едва дыша, не произнося ни звука.
   - Ты не помнишь меня... не помнишь меня? - чуть не плакал он. - Маленькая Тайна... Изабелла...
   Он услышал какой-то звук, странный сдавленный крик и поднял глаза. Из-за куста вышла женщина с лицом белым, как снег, и смотрела на Билли Мак-Вея. Он пошатнулся, так как не сомневался, что на этот раз он сошел с ума. Ведь это был призрак Изабеллы Дин. Ее голубые глаза сияли, глядя на него так, как в ту далекую ночь на краю снежной равнины.
   Он не мог заговорить. Он сделал шаг к стене, вытянув вперед руки, не понимая сам, что делает, и наконец выговорил ее имя, как произносил его сотни раз, сидя ночью у одиноких костров. Голод, горе, недели болезни, почти нечеловеческие усилия, с какими он добирался до хижины Мак-Табба, и теперь сразу эта цивилизация - все вместе окончательно подкосило его силы. Долгие дни он жил благодаря нервному напряжению, теперь оно вдруг спало, и он почувствовал слабость и дурноту. Он старался превозмочь эту дурноту, уносившую последние остатки сил его истощенного тела, но несмотря на все его усилия залитый солнечным светом сад вдруг потемнел в его глазах.
   В это мгновенье призрак вдруг стал действительностью. Он уже поворачивался к стене, когда Изабелла Дин назвала его по имени. В следующую минуту она была уже рядом с ним и крепко сжимала его руки, снова и снова повторяя его имя. Слабость и дурнота в один миг прошли, но вместе с тем явилось сознание, что ему надо уходить назад... через стену.
   - Я бы не пришел... но... я... я... думал, что вы... умерли, - сказал он. - Они сказали мне, что вы... умерли. Я рад... рад... но я не пришел бы...
   На минуту она почувствовала на своей руке тяжесть его тела. Она читала на его лице все - голод, страдания, болезни... В эти мгновения Билли не видел удивительного взгляда, озарившего ее лицо, не видел света, загоревшегося в ее глазах.
   - Это умерла мать индейца Джоэ, - услышал он ее слова. - С тех пор мы все время ждали... ждали... ждали, маленькая Изабелла и я. Я была на Севере, на могиле Давида, я видела, что вы сделали, и прочла, что вы выжгли на доске. Я знала... придет день, и вы вернетесь ко мне. Мы ждали... вас...
   Ее голос перешел в шепот, но Билли слышал его, и его дурнота прошла окончательно - он видел солнечный свет в волосах Изабеллы и сиянье ее глаз и лица.
   - Я так жалею... так жалею, что сказала... про вас... что вы... убили его, - продолжала она. - Вы помните, я сказала... если мне станет лучше...
   - Да.
   - И вы думали, - если мне станет лучше, вы должны уйти и вы обещали... и сдержали обещание. Но я не кончила. Тогда это казалось мне нехорошо. Я хотела сказать... даже тогда... что мне жаль... и что если мне станет лучше, вы должны когда-нибудь вернуться ко мне... когда-нибудь... и тогда...
   - Изабелла!
   - И тогда... вы можете повторить мне то, что вы сказали мне когда-то давно на снежной равнине.
   - Изабелла... Изабелла...
   - Вы понимаете, - сказала она мягко. - Вы понимает

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 477 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа