Главная » Книги

Груссе Паскаль - Изгнанники Земли

Груссе Паскаль - Изгнанники Земли


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

   Андре Лори (Паскаль Груссе)

Изгнанники Земли

Вторая часть дилогии "Изгнанники Земли"

(1-я - "Радамехский карлик"

  
   OCR UstasPocketLib http://www.pocketlib.ru
   "Радамехский карлик. Изгнанники Земли: Сборник романов": Logos; Санкт-Петербург; 1994
   По изданию: Библиотека П. П. Сойкина, СПб, 1900 (без указания переводчика).
  

ГЛАВА I. После катастрофы

   Был ясный день. Глубокая могильная тишина и мертвое безмолвие царили в обсерватории, когда Норбер Моони открыл глаза и оглянулся кругом. Томительный жар словно повис в воздухе. Моони не сразу мог отдать себе отчет в том, что случилось и много ли времени прошло с тех пор. Он сознавал только, что находится теперь в круглой Зале Ручек, на оттоманке, стоявшей под черного дерева дощечкой, на которой укреплены были слоновой кости ручки с литерами А и В; он лежал навзничь, по всей вероятности, опрокинутый первым сильным толчком катастрофы. Кругом царил страшный хаос и картина полного разрушения: столы, стулья, диваны, шкафы, - все это было опрокинуто, поломано, раскидано, электрическая люстра изогнута и скручена, магнетометр лежал на полу изломанный и разбитый, дорогой фарфор чайного прибора также весь перебит и черепки разбросаны по всей зале. Гертруда Керсэн, Фатима, доктор Бриэ, баронет и Тиррель Смис лежали без чувств, кто на диване, кто на полу, опрокинутые первым ужасным толчком землетрясения.
   Первой заботой молодого астронома было кинуться на помощь к Гертруде Керсэн, точно так же, как и в момент катастрофы последним его сознательным действием было уберечь ее. Он нашел девушку в глубоком обмороке, но, насколько можно было видеть, без малейшего ранения; пульс ее слабо бился, а из полуоткрытых уст вылетало слабое дыхание, подобно дыханию спящего ребенка.
   Едва успел Норбер Моони убедиться в этом, как в силу какого-то инстинктивного движения бросился к доктору, который сидел в кресле, где его застала катастрофа, и крепко спал. Он сидел у стола, теперь опрокинутого и изломанного, и, очевидно, собирался выпить свою чашку чая, когда ошеломленный страшным ударом потерял на время сознание, а затем незаметно перешел от обморока к крепкому сну. Но достаточно было дотронуться до его плеча, чтобы заставить его раскрыть глаза.
   Он начал с того, что стал с особенным усердием протирать их, затем осмотрелся кругом, видимо, сильно удивленный тем, что видит перед собой, потом встал на ноги и с минуту стоял неподвижно, как будто на него нашел столбняк. Наконец это прошло, и тогда он обратился к Норберу Моони, все еще стоявшему подле него, со словами:
   - Кой черт! Да что это случилось с нами?
   - К сожалению, я не могу сказать вам сейчас ничего положительного на этот счет! - отозвался молодой ученый. - Но, слава Богу, вы уже на ногах, доктор! А это главное! Пойдемте же скорее, посмотрите, чем можно помочь вашей племяннице, которая лежит вон там без всяких признаков сознания, очевидно, это только обморок...
   Доктор послушно, но как-то автоматически последовал за молодым человеком к дивану, на котором лежала бесчувственная молодая девушка, машинально взял ее руку, нащупал пульс, но оставался неподвижен и не произнес при этом ни слова.
   - Ведь пульс еще бьется? - тревожно и до некоторой степени досадливо спросил его Норбер Моони, державший в своих руках другую руку Гертруды. - Что же надо делать? Говорите же, доктор!
   Доктору, очевидно, пришлось сделать над собой громадное усилие, чтобы ответить как бы сквозь сон:
   - Ящик с медикаментами...
   Моони сразу понял, чего от него требовали, в одну минуту он бегом пробежал в смежную комнату, служившую людской, где находилась обыкновенно маленькая походная аптечка и ящик с медикаментами, о котором упомянул доктор. Он почти не заметил Виржиля, который лежал растянувшись на полу, поперек дороги, и на которого он едва не наступил. Не долго думая, Моони перескочил через бесчувственного слугу и, захватив упомянутый ящик, также бегом вернулся к тому дивану, где лежала Гертруда.
   - Какое из этих лекарств нужно вам? - спросил Норбер Моони, откинув крышку ящика, - какую баночку прикажете достать?
   - Серный эфир! - как-то автоматически ответил доктор Бриэ с неподвижно устремленным в одну точку бессмысленным взглядом.
   Молодой астроном в одну минуту распечатал флакон с соответствующей надписью, достал его и, не считая нужным обращаться с дальнейшими расспросами к доктору, сам поднес флакон с эфиром к лицу молодой девушки и стал смачивать им ее лоб и виски. Эфир этот тотчас же подействовал освежающе на больную, и этого простого приема лечения было вполне достаточно, чтобы привести молодую девушку в сознание. Она открыла глаза, слегка приподнялась на диване и осмотрелась вокруг себя удивленным, недоумевающим взором.
   - Фатима! - прошептала она слабым еще голосом, видя, что ее маленькая служанка лежит у ее ног все еще в бесчувственном состоянии.
   - Она еще не пришла в сознание, - отвечал Норбер Моони, подходя к бедной девочке и склоняясь над ней, чтобы и ей дать понюхать эфиру и брызнуть несколько капель в лицо. - Будьте спокойны, она сейчас очнется! Видите, она уже начинает приходить в себя...
   - Фатима! - повторила еще раз Гертруда Керсэн, окликая свою любимицу.
   - Добрая госпожа!.. - отозвалась девочка, делая над собой усилие, чтобы встать и приблизиться к своей госпоже.
   - Ты очень напугалась, дорогая моя, не правда ли? ты сильно испугалась?
   - Да, госпожа!., мне было очень страшно!.. Я так перепугалась, что чуть не умерла... Но теперь все прошло!., смотрите, добрая госпожа, я уже могу держаться на ногах... могу ходить!
   И в подтверждение своих слов она действительно попробовала сделать несколько шагов, потом, обхватив обеими руками шею Гертруды Керсэн, стала страстно целовать ее в плечо, а та нежно заключила ее в свои объятия. Тем временем Норбер Моони приводил в чувства баронета.
   - И он также только ошеломлен, не более, - сказал Моони, внимательно вглядываясь в немного побледневшее лицо своего приятеля, - но мне кажется, доктор что вы и сами еще не совсем успели очнуться и что легкое вспрыскивание эфиром будет весьма полезно и для вас, - добавил он и, не дожидаясь ответа или согласия со стороны доктора, тут же брызнул ему в лицо эфиром.
   Действительно, не успел Норбер Моони это сделать как доктор сразу почувствовал себя бодрым и вполне пришедшим в сознание, - до того хорошо подействовал на него этот освежающий душ.
   - Да, ваша правда, - проговорил доктор, - я, хотя и пришел в себя, но все же чувствовал как бы ошеломленным и не вполне сознавал, что делаю и что вокруг меня происходит, а теперь я совершенно очнулся... Спасибо вам, мой милейший Моони, за ваше лечение! Теперь я опять молодцом и гожусь вам в помощники... Посмотрите, что с нашим нобельмэном, - шутливо продолжал Бриэ, - надо и его разбудить.
   С этими словами он взял руку баронета и нащупал пульс.
   - Гм!.. - многозначительно промычал он. - Пульс очень слабый!., очень слабый... почти неуловимый... Однако будем надеяться, что дело и здесь обойдется благополучно!.. Если хорошенько растереть ему затылок спиртом, то, пожалуй, нам удастся возвратить его к жизни. Я сам сделаю это, а вы, Моони, займитесь тем, другим! - и он указал кивком головы на Тирреля Смиса.
   - Этим дуралеем, который натворил всю эту беду! - досадливо воскликнул Норбер Моони. - Нет уж, извините; я прежде посмотрю, что делается с моим бедным Виржилем.
   С этими словами молодой ученый побежал в смежную комнату, где все еще лежал, распростертый на полу, Виржиль. Он приподнял его и стал усердно растирать лоб и виски эфиром, а потом трясти его до тех пор, пока тот, наконец, не стал приходить в себя.
   - Эх-ма!.. да ведь уже светлый день!.. И мы все, слава Богу, живы!.. Вот это славно! - воскликнул Виржиль, когда к нему вернулось сознание. - А ведь я этого никак не ожидал, право! Никак не ожидал, господин офицер! Когда я вдруг почувствовал этот толчок и за ним страшное землетрясение, я не мог даже устоять на ногах. Ну, думал я, теперь нам всем конец!!! А вышло, что все это сущий пустяк...
   С этими словами, проворно вскочив на ноги, он побегал в большую круглую залу и принялся все прибирать и приводить в порядок, подбирать осколки стекла и фарфора, подымать и расставлять мебель, словом, приводить все по возможности в надлежащий вид.
   Тем временем доктор Бриэ не только успел привести в чувство сэра Буцефала Когхилля, но и его злосчастного образцового камердинера. Достопочтенный Тиррель Смис при падении украсил себе лоб громадной шишкой и, хотя и очнулся, но полное сознание не сразу вернулось к нему.
   Сев на полу на том самом матике, с которого его только что приподняли, Тиррель Смис обвел залу полусознательным взглядом своих блеклых голубых глаз, очевидно, нимало не сознавая, что он, так сказать, является прямым виновником всей этой катастрофы, вызванной его холопским усердием предупреждать каждое малейшее желание своего господина. Он совершенно недоумевал, что здесь, собственно говоря, случилось. Но первый проблеск сознания был мыслью о его собственном благополучии. Как только к нему вернулась способность говорить, первое произнесенное им слово было "port-wine", едва еще внятное, а затем уже он медленным, беззвучным голосом заявил о своем желании получить рюмку портвейна.
   - Бутылка в буфете налево! - добавил он со свойственной ему практической сметкой, свидетельствующей о том, что его умственные способности нисколько не пострадали.
   - Дайте ему, Виржиль, его стаканчик портвейна, да, кстати, по тому же самому случаю, дайте и всем нам по стаканчику! - сказал доктор, не будучи в силах удержаться от смеха при этом типично британском пробуждении к жизни.
   Виржиль немедленно отправился в буфетную за упомянутой бутылкой и стаканами и вскоре вернулся обратно, и стал обносить всех вином.
   - Выпьем, господа, за наше собственное здоровье! - весело воскликнул доктор Бриэ, - все мы имеем на то полное право после того, что нам пришлось пережить!
   Даже и Гертруда Керсэн, и Фатима должны были сделать по нескольку глотков из предложенных им стаканов, особенно после того, как доктор заявил, что это необходимо для подкрепления их сил. Они повиновались и сразу почувствовали себя гораздо лучше и бодрее.
   В данный момент весь наличный гарнизон Тэбали был не у дел, и можно было на свободе обменяться впечатлениями.
   - Я, право, не знаю, почему мы держим все окна закрытыми? - проговорил Норбер Моони, подходя к одному из окон. - Жара положительно нестерпимая!..
   Но едва успел он раскрыть жалюзи и отворить окно, как сильный порыв ветра тотчас же захлопнул и окно, и ставню. Это, конечно, было весьма удивительно, тем более, что все другие окна и двери залы были заперты и сквозного ветра никак не могло образоваться, но вместе с тем, как успел заметить молодой ученый, ветер этот вырывался изнутри наружу, а не снаружи в комнату.
   Удивленный таким необычайным явлением, Норбер Моони невольно обернулся назад, чтобы видеть причину, вызвавшую это явление, когда Гертруда Керсэн, подойдя к другому окну, в двух шагах от него, удивленно воскликнула:
   - Ах, как это странно!.. Что за удивительный вид!.. Я никогда не видала ничего подобного!.. Как видно, это землетрясение перевернуло все вверх дном! Окрестный пейзаж совершенно неузнаваем!
   На этот зов все присутствующие поспешили подбежать к окну и своими глазами убедиться в тех изменениях, о которых только что говорила молодая девушка.
   Перемена, происшедшая во всем окрестном пейзаже, была действительно поразительная. Вместо дикой песчаной равнины, кое-где чуть заметно холмистой вблизи подножия пика Тэбали, столь привычной для жителей обсерватории, они видели теперь перед собой дикий хаос неприступных гор самого угрюмого, неприветливого и сурового вида. Казалось, будто вся почва была взрыта под влиянием неимоверных усилий подземных сил, взрыта, разбросана, переворочена, громадные скалы нагромождены друг на друга, так что между ними образовались страшные пропасти и зияющие ущелья. Все эти горы и скалы отличались удивительным обилием трещин и расщелин и непривычным разнообразием красок: местами виднелись ярко-красные пятна, местами желтые, но бледно-голубой и фиолетовый цвета являлись здесь преобладающими тонами в различных окрасках и переливах этих гор и скал, в которых перемешались все цвета радуги как-то пестро и дико, но отнюдь не гармонично. В глубине всех этих ущелий, рытвин и оврагов можно было видеть потоки разноцветной лавы, подобные тем, какие можно видеть на верхних скатах Этны и Везувия. Кроме того, при более тщательном осмотре этих скалистых гор, громоздившихся над ущельями, оказывалось, что почти все они представляли собой род глубокой воронки, то есть имели вид настоящих кратеров отживших, уже давно потухших вулканов.
   Такого рода кратеры встречались здесь на каждом шагу самых разнообразных видов и размеров: были такие, что достигали почти невероятной вышины, другие были едва выше маленьких сопок или холмов. Местами они теснились друг к другу, стоя бок о бок, - местами были раскиданы на более или менее значительном друг от друга расстоянии, начиная от десяти-двадцати и до ста метров промежутка, на всем видимом для глаза пространстве ограничивая горизонт, казавшийся весьма обширным. Но каково именно было расстояние от линии горизонта до обсерватории, было весьма трудно определить вследствие чрезвычайно странного оптического явления: наиболее отдаленные скалы и горы вырисовывались с точно такой же ясностью, как и ближайшие, со всеми их мельчайшими подробностями и особенностями!
   Вместо того, чтобы постепенно сливаться, уходя в даль горизонта, эти скалы и горы вставали на самом краю неба в точно таких же резких, ярких красках и очертаниях, с теми же самыми рельефами, как если бы они стояли тут, в каких-нибудь десяти шагах от зрителя.
   Другим, не менее любопытным явлением было еще то странное обстоятельство, что тени, ложившиеся от всех этих скал и вулканов под ослепительно ярким светом, заливавшим всю эту местность, вырисовывались так же ярко и резко, как и сам предмет. Они ложились точно громадные чернильные пятна без малейших оттенков или полутонов.
   Пейзаж, какой представился в данный момент, носил какой-то ужасающе мертвенный характер, более мрачный, чем любое кладбище при бледном свете луны, светящей сквозь туман, а между все было залито ярким дневным светом. Но нигде ни в чем ни малейшего при-знака жизни! Ни птички, ни куста, ни деревца, ни даже чахлой бледной травки! Ни ручейка, ни озера, ни даже простой лужицы! - ни малейшего шороха или какого-либо живого звука. Какая-то мертвая, подавляющая тишина. От всего этого веяло чем-то безнадежным, каким-то безотрадным одиночеством, безжизненной, мертвой пустыней, веяло разрушением и смертью.
   Еще одна невероятно странная особенность придавала этой картине нечто еще более фантастическое и вместе наводящее безотчетный страх. Несмотря на то, что солнце было почти в зените и бросало свои раскаленные огненные лучи на этот безотрадный, бесплодный хаос, все небо было усеяно бесчисленными звездами, которые испещряли, точно белые гвоздики, темный, почти черный свод неба. Это поразительно мрачное зрелище производило такое же неприятное впечатление, какое производят во время похорон зажженные вокруг гроба свечи среди белого дня...
   Что же касается махдистов, осаждавших пик Тэбали и обложивших его со всех сторон кольцом многочисленных лагерей, земляных укреплений, батарей, то от всего этого не осталось иследа... Казалось, последняя катастрофа разом поглотила палатки, людей, орудия и животных, словом, все, что только оставалось живого на поверхности земли в этом месте.
   Но более всего удивительным была та необычайная высота, с которой теперь приходилось нашим приятелям обозревать окрестность. Оставалось предположить, что вся почва равнины осела, опустилась на громадную глубину вокруг подножья пика в момент катастрофы, а пик Тэбали в то же время вынесло далеко вверх. Такое впечатление получалось у каждого из обитателей обсерватории, глаз которых уже давно успел привыкнуть к вертикальному расстоянию от полутораста до тысячи шестисот метров, отделявшему их от долины. Теперь же получалось такого рода впечатление, как будто они находятся на высоте по меньшей мере трех или четырех тысяч метров, если еще не более того.
   Эти наблюдения, неполные для одних, непонятные и ничего не говорящие для других, схваченные на лету одним небрежным взглядом третьими, тем не менее повергли всех жителей обсерватории в глубокое недоумение и удивление, но никто не произнес ни слова, все молчали. Казалось, все они не могли верить своим глазам и доверять своему пониманию, им будто не хватало глаз и внимания, чтобы все хорошенько разглядеть и вникнуть в смысл того, что они видели перед собой.
   Вдруг Норбер Моони, как бы внезапно осененный какой-то мыслью, кинулся к выходным дверям. Он выбежал на эспланаду, но едва сделал два-три шага, как тотчас же почувствовал невыносимое чувство удушья. Легким его недоставало воздуха, кровь прилила к вискам, ему сделалось дурно, он пошатнулся и чуть было не лишился чувств, но поняв, что еще одна секунда, - и он задохнется, молодой ученый из последних сил бросился назад в обсерваторию.
   Очутившись опять в большой круглой зале, Норбер Моони почувствовал себя опять отлично, он даже испытал какое-то чувство невыразимого удовольствия: легкие его снова вдохнули в себя воздух, он положительно ожил и дышал с полным наслаждением... Затем, к большому удивлению всех присутствующих, едва только он успел очнуться, как поспешил как можно плотнее захлопнуть дверь, оставшуюся неприкрытой, и тотчас же потребовал ваты и конопатки и с удивительной энергией принялся заделывать все малейшие щели и отверстия... Покончив с дверью, он стал производить ту же операцию и над всеми окнами.
   - Что вы делаете? - с улыбкой спросил его баронет. - Неужели вы так боитесь сквозного ветра?..
   - Нет, но я стараюсь сохранить тот небольшой запас воздуха, какой еще имеется у нас здесь! - просто ответил Норбер Моони. - Как только истощится тот воздух, какой имеется у нас в обсерватории, мы должны будем остаться без воздуха.
   Все удивленно переглянулись между собой.
   "Неужели катастрофа могла так повлиять на умственные способности бедного Норбера Моони, всегда столь спокойного и рассудительного, столь обдуманного в своих словах и действиях?.. Неужели он помешался, или это просто галлюцинация, мимолетный, нервный припадок?" Такие мысли молодой ученый ясно прочел в глазах почти всех своих друзей, в том числе и доктора Бриэ, и не мог удержаться от улыбки.
   - Успокойтесь, друзья мои, я отнюдь не лишился рассудка и не помешался, как вы, кажется, склонны думать... Но я готов сообщить вам одну новость, которая вероятно, покажется вам очень важной, но которой никто из вас даже и не подозревает, как я вижу!.. Мадемуазель Керсэн, - обратился он к Гертруде, - скажите можете ли вы вынести такую новость, которая непременно должна сильно поразить вас, и притом, как я опасаюсь, не только поразить, но и огорчить?
   Гертруда разом побледнела, но взгляд ее ясных глаз по-прежнему ничем не омрачился, а выражение лица дышало мужеством и решимостью.
   - Говорите, господин Моони! - отвечала она со свойственным ее характеру чувством такта и достоинства. - Обещаю вам мужественно выслушать все, что вы хотите сказать всем нам, как бы ужасно это ни было!
   - Так вот в чем дело, друзья мои, - продолжал Норбер Моони, - глядя на изменения, происшедшие вокруг нас, вы, вероятно, полагали, да и теперь еще полагаете, я в том уверен, - что все это превращение есть результат той страшной катастрофы, благодаря которой и сами мы чуть не поплатились жизнью? Но, в сущности, это вовсе не то! Ничто вокруг нас не изменилось... но сами мы переменили место!.. Мы в настоящее время уже не осажденные махдистами, а люди, потерпевшие необычайное крушение! Мы не в Судане, не в Африке... даже не на земном шаре, господа!.. Мы перенесены вместе с нашей обсерваторией на Луну!..
   - На Луну! - воскликнул сэр Буцефал Когхилль. - Неужели! Так эти скалы, эти бесчисленные кратеры, весь этот странный, мертвый пейзаж, который окружал нас теперь, все это Лунный пейзаж? да?
   - Без сомнения! - подтвердил Моони. - Я еще недостаточно освоился сам, чтобы мог объяснить вам в точности, как все это могло произойти и почему мы, захваченные катастрофой на возвышенности пика Тэбали, перенесены со всем нас окружающим сюда, на одну из горных возвышенностей лунной поверхности... Полагаю, что внезапное прекращение действий магнита и обратное движение, данное тем самым нашему спутнику в тот самый момент, когда Луна готова была коснуться Земли, то есть окончательно спуститься на Землю, вызвали взрыв скрытых вулканических сил, а благодаря сильному подземному толчку, подбросившему нас в воздух, мы попали в сферу притяжении Луны... Эхо не более чем простое предположение, и я отнюдь не смею выдавать его за нечто безусловно верное... Но несомненно, что мы перенесены в совершенно новый, неизведанный, мир отстоящий от нашего земного мира на громадное расстояние. Этот новый мир, эта новая планета не что иное, как Луна, что нам ясно доказывает все окружающее. Вы видите, что все ничуть не походит на какой бы то ни было вид на земном шаре! Что же касается меня, то я сейчас выходил и имел случай убедиться, что здешняя атмосфера, если только она существует, совершенно непригодна для дыхания.
   - Словом, - сказала кротко и спокойно Гертруда Керсэн, - вы вполне убеждены и нимало не сомневаетесь в том, что мы теперь находимся на Луне?
   - Я убежден в этом настолько, - ответил Норбер Моони, - что, как видите, тотчас же поспешил принять самые необходимые меры, законопатив все двери и окна.
   - Но в таком случае, - продолжала Гертруда Керсэн, - так как главная цель ваших трудов, к которой вы стремились, было добраться до Луны, я, право, не вижу, что же тут такого особенно ужасного в том, что мы действительно очутились на Луне! - Гертруда проговорила это главным образом для того, чтобы успокоить Фатиму, которая, очевидно, была в ужасе от этого неожиданного события.
   - Что тут ужасного!.. Ужасного!.. - воскликнул баронет. - Во всяком случае, здесь весьма мало утешительного и веселого, если только это действительно так, в чем я, однако, еще склонен сомневаться! Однако, пусть бы мы в самом деле оказались на Луне, - это еще не так скверно, - но очутиться без воздуха, - это дело другое!.. И если только я подумаю, - добавил он, метнув гневный взгляд на несчастного Тирреля Смиса, - что мы благодаря этому дураку очутились в подобном положении, то это невольно приводит меня в бешенство!
   Злополучный слуга и так уже был в полном отчаянии от одного сознания, что находится теперь на Луне. Когда же он увидел, что на него взваливалась еще такая вина, такая страшная ответственность, что он стал предметом гнева и негодования для своего господина, то бедняга не мог уже более вынести такого страшного для его самолюбия удара. Колени под ним подогнулись, и он повалился на пол как пустой мешок и остался без движения, ошеломленный, бессмысленный, повторяя сквозь зубы: "Дурак!., дурак!.."
  
  

ГЛАВА II. Забавная страна

   Когда первый момент недоумения прошел, и Тиррель Смис успел немного прийти в себя от испытанного им потрясения, все стали понемногу осведомляться у Норбера Моони, что при данных новых условиях было всего важнее для общего благополучия.
   - Если я хорошо вас понял, - проговорил доктор Бриэ, - вы полагаете, что мы в настоящий момент дышим еще запасом земного воздуха, сохранившимся у нас в стенах обсерватории и не успевшим еще израсходоваться?
   - Да, именно так!
   - И раз этот запас истощится, то нам суждено далее оставаться без воздуха?
   - Несомненно так!
   - Но в таком случае, - заметил доктор, видимо, встревоженный, - чем же мы будем дышать?
   - Вы спрашиваете, что мы будем делать и чем дышать, - спокойно улыбаясь, ответил Норбер Моони, - мы тогда постараемся производить воздух, вот и все!.. Разве вы позабыли о наших запасах различных химических веществ, о наших дыхательных приспособлениях и всех необходимых в подобном случае аппаратах?.. Да, между прочим, мне следует пойти сейчас же в кладовые и осмотреть все это. Для меня интересно узнать, в каком положении находятся наши запасы...
   В сопровождении доктора Бриэ и Гертруды Керсэн молодой ученый направился через галерею телескопов на склады обсерватории. По-видимому, галерея нисколько не пострадала во время катастрофы, точно так же, как и все склады, которые они обошли. Быстрый, но тем не менее внимательный осмотр доказал нашим путешественникам, что за исключением немногих, в сущности, совершенно незначительных повреждений, вроде опрокинутых тут и там банок или горшков, двух-трех разбитых склянок, все остальное прекрасно вынесло страшный толчок землетрясения и уцелело, как нельзя было даже ожидать. Главным образом все машины и орудия, укрепленные в полу, то есть привинченные к полу крепкими винтами, не тронулись с места и оставались совершенно не поврежденными; отдельные же аппараты, сохранявшиеся в своих упаковочных ящиках или же обернутые соломой, казались только что полученными от фабрикантов. Это главным образом можно было сказать о ящиках Каррэ, или кислородных респираторах, которых было около трех дюжин, сложенных все вместе в одном помещении. Норбер Моони призвал сейчас же Виржиля, приказал распаковать несколько таких ящиков и перенести их в лабораторию, чтобы привести их в полную готовность на случай надобности. Все это было делом десяти минут, не более, так как добывание кислорода является одним из самых элементарных и самых быстрых химических опытов.
   Ящики эти или, вернее, резервуары, будучи раз наполнены газом, не представляли более никаких хлопот. Норбер Моони надел один из них себе на спину с помощью помочей из широких ремней вроде того, как это бывает у тирольских и швейцарских горцев с их спинными корзинами.
   Сами аппараты эти очень напоминали такие корзины по внешнему виду, то есть по форме своей, хотя были сделаны из белого железа и, кроме того, имели сверху довольно большие кожаные мешки. Мешок этот оканчивался под левой рукой небольшим добавочным пузырем, который стоило только слегка прижать локтем, чтобы пропустить известное количество кислорода в каучуковую трубку, герметически примыкавшую ко рту и носу человека, благодаря тонкой медной полумаске, выложенной по краям мягкими замшевыми подушечками.
   Снарядившись таким образом, молодой ученый захватил с собой карманный компас, подзорную трубу, ружье и вернулся в круглую залу. Здесь он застал баронета, который при виде его в таком наряде поспешил осведомиться:
   - На кого это вы, друг мой, идете войной в таком вооружении?
   Молодой англичанин чувствовал непреодолимую потребность воздействовать против начинавшей его одолевать тоски и чувства грусти.
   - Я просто собрался предпринять маленькую прогулку с целью исследовать окрестности! - отвечал молодой астроном. - Во всем этом деле есть нечто такое, что меня сильно интересует, а именно, я хочу уяснить себе, каким путем мы могли одновременно очутиться на Луне, и вместе с тем в стенах нашей обсерватории?! Можно только предположить, что вся вершина Тэбали целиком была оторвана и перенесена на Луну... Не пройдет и четверти часа, и я буду точно знать, как все это случилось...
   - Нет ли какой-нибудь возможности принять участие в этой интересной экспедиции? - поспешил осведомиться сэр Буцефал. - Я бы с величайшим удовольствием отправился с вами, милый мой Моони!
   - Ничего не может быть легче, баронет, - стоит вам только снарядиться вот так, как я сейчас, то есть вооружиться респиратором Каррэ, а я как раз зарядил их штук пять или шесть. Тогда ничто не мешает вам отправиться на прогулку вместе со мной! Виржиль, сходи-ка, принеси нам сюда еще один такой наряд!
   - А нам разве нельзя принять участие в вашей экспедиции? - воскликнули почти одновременно доктор Бриэ и Гертруда Керсэн.
   - Я полагаю, что было бы благоразумнее отказаться на этот раз от вашей мысли! - сказал Норбер Моони. - Во-первых, нам необходимо беречь по возможности наши запасы кислорода и не расходовать их понапрасну, а потому позвольте нам с сэром Буцефалом одним отправиться на эту первую рекогносцировку; затем, если не предвидится никакой особой опасности или каких-либо чрезвычайных неудобств, то и вы, в свою очередь, отправитесь делать открытия.
   Уладив таким образом этот вопрос и снарядив, как должно, сэра Буцефала, наши приятели, не тратя даром времени, собрались в поход.
   - Меня не менее вас интересует вопрос о том, каким путем наша обсерватория переместилась на Луну, - сказал баронет, - если только она, и мы вместе с ней, действительно находимся теперь на Луне! - добавил он почти тотчас же.
   - Как?! Неужели вы все еще сомневаетесь в этом? - воскликнул Норбер Моони. - Ну, вы теперь не долго уже будете сомневаться, милый друг... Пойдемте! Пора и в путь!.. В данный момент мы с вами очень похожи на двух сбитенщиков где-нибудь в пригородной слободе. Но нам вряд ли встретится здесь кто-нибудь, кто бы посмеялся над нами!..
   В этот момент, когда наши приятели готовились уже отворить дверь и выйти наружу, Тирилль Смис кинулся к своему господину.
   - Сэр Буцефал выходит из дома без завтрака! - почти с отчаянием в голосе воскликнул примерный слуга и затем тоном приниженной мольбы добавил, - так соблаговолите по крайней мере захватить с собой этот шоколад и бисквиты.
   - Ну, можно ли сердиться на этого скотину? - воскликнул баронет, не будучи в силах подавить улыбку и, не желая огорчить вконец расстроенного верного слугу, стал запихивать в карманы вышеупомянутые съестные припасы. - Ведь он положительно битком набит всякого рода добрыми намерениями по отношению ко мне!..
   Дверь осторожно приотворилась, и молодые люди поспешили как можно скорее проскользнуть, затем снова крепко-накрепко притворить ее за собой.
   Собственно эспланада пика Тэбали не испытала никаких заметных изменений.
   Наши исследователи прошли по ней быстрым шагом, не останавливаясь, и направились к большой извилистой дороге, которая вела к подножию горы Тэбали. К немалому удивлению Норбера и вопреки всякому его ожиданию, оказалось, что и эта большая дорога нисколько не пострадала во время катастрофы; она нигде не прерывалась и по-прежнему змейкой спускалась по скату горы, оканчиваясь на уровне стеклянного слоя, подведенного стараниями Норбера Моони под основание горы. Но вместо того, чтобы там оканчиваться на обширном горном плато, эта дорога, как оказывалось, прекращалась на весьма значительном расстоянии от нижней долины. Вместо того, чтобы быть обращенной к востоку, дорога была обращена к северу, как это несомненно доказывали и само положение Солнца, и магнитная стрелка карманного компаса Норбера Моони, по которому он тут же проверил свои наблюдения над Солнцем. Во всяком случае, не подлежало сомнению, что не только вершина Тэбали, но и весь пик, то есть вся гора эта Целиком переместилась с поверхности земного шара на поверхность Луны благодаря какой-то чрезвычайной, сверхъестественной силе.
   Жара была положительно нестерпимая под почти отвесными лучами Солнца, весьма схожего по виду и размерам с видом и размером Солнца, видимого с поверхности земного шара. Но Норбер Моони привычным глазом опытного астронома с несказанной радостью замечал, что отсюда даже простым, невооруженным глазом можно видеть гораздо более резкие выпуклости на Солнце, чем даже с помощью телескопов в подлунных обсерваториях. Это обстоятельство, равно как и присутствие светил на небесном своде среди яркого белого дня объяснялось, конечно, несомненной разреженностью а прозрачностью атмосферы. Атмосфера земного шара подобно тонкой дымке или пелене застилает от нас светила, тогда как атмосфера Луны позволяет свободно проникать как световым, так и тепловым лучам светил и не придает небесам того приятного лазоревого цвета к которому мы так привыкли; здесь небо черное, как чернила.
   Кроме сильного ощущения жары, удушливой и палящей, жары какой-то раскаленной печи, наши два молодых исследователя ощущали еще странное чувство необычайной легкости своего тела. Они положительно не чувствовали на себе тяжести своего собственного тела, едва касались земли на ходу, причем, сами того не замечая, почти на каждом шагу проделывали удивительнейшие акробатические фокусы; так, например, чтобы обойти камень, лежавший на пути, они делали прыжки в четыре и пять метров. Такого рода удивительные гимнастические упражнения проделывались ими так невольно и бессознательно, что каждый из двух спутников замечал их не на самом себе, а только на своем товарище.
   Норбер с удивлением следил за положительно диковинным скачком баронета, который, сделав громадный прыжок с легкостью и ловкостью горной серны, едва коснувшись поверхности, отскочил точно резиновый мяч, - затем продолжал идти своей обычной походкой.
   "Нет, это что-то совершенно невероятное! - думал молодой ученый. - Он должен безусловно чувствовать себя разбитым и усталым, как и всякий из нас после таких скачков... Несчастный непременно сломает себе шею, если будет продолжать спускаться с горы таким необычайным способом!"
   Но в тот же самый момент, желая обойти небольшую трещину в почве, Норбер Моони отступил шаг назад и вдруг почувствовал, что его приподняло на высоту от пяти до шести метров и затем нечувствительно опустило снова на поверхность.
   Баронет, только что проделавший, сам того не сознавая, свой удивительный скачок, теперь с невероятным изумлением смотрел на своего спутника и, казалось, был в высшей степени озадачен его выходками.
   ,Вот оно что! - подумал тотчас же молодой астроном, - теперь я понимаю, в чем штука; ведь это закон притяжения (силы тяжести) играет с нами эти шутки!., На Луне сила тяжести в шесть раз меньше, чем на Земле. Из этого, конечно, следует, что наша мускульная сила "ушестеряется" и против воли превращает нас в бессознательных акробатов!"
   Придя к такому выводу, Норбер Моони никак не мог удержаться от желания поделиться с баронетом своими соображениями. Раздвинув слегка над губами составные части своей медной полумаски, закрывавшей ему губы, он сказал:
   - Ну, что, милейший друг мой, верите вы теперь в путешествие на Луну?..
   Но, к немалому удивлению молодого ученого, он не получил решительно никакого ответа.
   Баронет, очевидно, не обращая на него ни малейшего внимания, собирался перескочить громаднейшим прыжком крошечную проточину, вероятно, оставленную дождями и пролегавшую как раз на его пути. Судя по его молчанию и совершенно безучастному выражению лица, Норбер Моони предположил было сначала, что сэр Буцефал желает показать ему этим некоторое чувство недовольства или обиды. Но какая могла быть у него на то причина? Из-за чего, собственно говоря, мог он дуться на него? Вот чего никак не мог решить наш молодой ученый.
   "А впрочем, - подумал он, - пусть себе дуется, если это ему так нравится! Странный он, право, человек, и странная теперь минута, чтобы дуться здесь друг на друга и делаться придирчивыми из-за пустяков!.. Что, собственно говоря, может он иметь против меня? Разве только то, что я смеялся над его странными прыжками и скачками?.. Ну, да Бог с ним, пусть делает как знает!"
   Вдруг он прервал себя посреди этих размышлений и разразился хохотом, которого, однако, вовсе не было слышно. Теперь только ему пришло на ум, что он произнес только эти слова, но не сказал их, потому что звука не последовало. Дело в том, что на Луне не существует ни звука голоса, ни какого бы то ни было другого звука; не существует и не может существовать, потом} что атмосфера слишком разреженная, не вибрирует.
   "Бедняга Буцефал! - подумал теперь опять Норбер Моони, - а я-то еще обвинял его в том, что он на меня дуется, точно капризный ребенок!.. Правда, он смотрится не совсем довольным!.. Он раза два или три снимал маску, может быть, и он говорил мне что-нибудь!.. Возможно, что и он обращался ко мне несколько раз с вопросами, которые, подобно моему, остались без ответа... И вот теперь он, вероятно, в свою очередь мысленно спрашивает себя, какая муха меня укусила, что бег всякой видимой причины не удостаиваю его ответа.., Но каким образом объяснить ему теперь все это?.. Пусть уж это останется до нашего возвращения в обсерваторию!"
   Очевидно, оставалось лишь наблюдать в молчании геологический характер той местности, в которой они очутились, что и делал Норбер Моони с величайшим интересом и вниманием. В данный момент он и его спутник находились приблизительно на 1 200 метров ниже уровня обсерватории, а вместе с тем они не достигли еще и половины пути, отделявшего их теперь от долины. Проведенная им по скату Тэбали большая дорога, конец которой еще виднелся вдали, вдруг обрывалась, упираясь в довольно пологий косогор, служивший как бы продолжением этой дороги и ведущий прямо в долину. Спуск этот казался довольно удобным и не представлял собой никаких особых затруднений, хотя никакой дороги на нем не было.
   Трудно себе представить что-нибудь более поразительное, чем контраст между скалой, представлявшей собой пик Тэбали, и той, из которой состоял этот пологий спуск в долину. И цвет, и внешний вид, и все мельчайшие подробности, все это было совершенно другое. Между тем как почва Тэбали была темно-бурого цвета, поросшая тонкой бледно-желтой травой и местами разнообразным кустарником, почва нижнего ската была бледно-зеленоватого цвета с лиловатыми и серыми прожилками с переливчатыми оттенками, без малейшего признака какой бы то ни было растительности.
   Это были две совершенно различные зоны, резко отличавшиеся одна от другой: одна из них, верхняя, составлявшая пик Тэбали, другая, нижняя, представлявшая собой одну из лунных гор. А еще ниже раскинулась взбаламученная равнина, усеянная целой серией малых и средней величины потухших вулканов, безмолвно обративших свои черные зияющие пасти к черному мрачному небу.
   Но вместо того, чтобы спуститься вниз по скату лунной горы, служившему, так сказать, продолжением большой дороги, Норбер Моони предпочел обойти горизонтально на протяжении трех-четырех километров вокруг бывшего подножья пика и сразу убедиться при этом, что действительно пик Тэбали весь целиком был подброшен в воздух и переброшен на Луну, на которую опять-таки упал на свое основание... Это, конечно, могло казаться довольно странным, но если предположить взрыв подземных сил, вызванный внезапным отделением Луны, то весьма естественно, что пик Тэбали отскочил от своей песчаной подошвы, от которой он был изолирован, как зуб от своей ячейки. Раз отделившись от земли, в силу своей однородности, скала Тэбали должна была остаться цельной и нераздельной. Наконец, если метательная сила была настолько велика, что подкинула эту гору в сферу притяжения Луны, - что отнюдь не удивительно, так как в тот момент Луна готова была коснуться Земли, - коническая форма пика делала неизбежным то, что он сел на свое основание, а не иначе... Да, это уже было не только возможно, но прямо-таки неизбежно! Законы тяготения не знают никаких исключений: коснись ли дело магнитной горы весом в несколько миллионов килограммов или меченных игральных костей, закон остается все тот же! А пик Тэбали был в своем роде именно меченной игральной костью: раз брошенный, он непременно должен был упасть на тяжелейшую свою сторону, то есть на свое основание...
   Теперь напрашивался вопрос, каким образом это падение могло быть так сильно смягчено, что обитатели пика Тэбали почти не пострадали от него. На это были две причины: первая заключалась в слабом действии силы тяжести на поверхности Луны, вследствие чего вся гора Тэбали могла опуститься на Луну, как птица опускается на ветку или как делали Норбер и баронет после каждого чудовищного скачка; вторая же причина заключается в этой самой горе, которая как раз встретилась здесь и, так сказать, приняла на себя пик Тэбали...
   Так рассуждал сам про себя Норбер Моони, но оставалось еще кое-что, что он непременно хотел выяснить для себя, а именно, была ли эта лунная гора, служащая теперь, так сказать, пьедесталом пику Тэбали, кратером или простой скалой? Все данные склонялись в сторону первого из этих двух предположений. Во-первых, повсюду кругом виднелись только одни кратеры и вся эта местность, насколько только хватало глаз, носила несомненно вулканический характер; затем, гораздо легче было предположить, что кратер, как усеченный конус, мог одеть на себя, как колпак на голову, магнитную скалу Тэбали, чем предположить, что эта скала вскочила и уместилась на вершине другого такого же пика.
   Обходя вокруг прежнего основания Тэбали, наши молодые исследователи дошли наконец до чего-то вроде широкой террасы, образуемой в этом месте значительным выступом пьедестала. Отсюда открывался несравненно более обширный вид, чем по ту сторону горы. И вот теперь они могли убедиться, что это море малых и средней величины кратеров, которыми была усеяна вся равнина к югу и востоку, понижалось и переходило незаметно в низменную песчаную местность, тогда как к северу и западу кратеры громоздились уступами до высоты настоящей горной цепи, тянувшейся в указанном выше направлении. Это самое обстоятельство, в связи со своеобразным, характерным видом этой горной цепи, являлось, так сказать, указанием для молодого астронома.
   Он машинально обернулся, чтобы сообщить свои наблюдения и соображения сэру Буцефалу, но вспомнив в тот же момент, что нет никакой возможности передать что-либо посредством звуков, достал из кармана свою записную книжку, быстро набросал в ней чертеж местности и передал ее баронету, добавив к рисунку пояснительную заметку:
  
   "Мне кажется, что мы опустились на кратерRheticus, и что эта горная цепь представляет собой не что иное, как цепь Лунных Апеннин. Вот те песчаные равнины, надо полагать, представляют из себя Море Паров, Море Спокойствия и Море Ясное, или Море Ясности".
  
   Прочитав эту заметку, молодой англичанин возвратил записную книжку Норберу, бесполезно пошевелив при этом губами.
   Заметив это, Норбер Моони поспешил написать на другом листке своей книжки:
  
   

Другие авторы
  • Буслаев Федор Иванович
  • Подолинский Андрей Иванович
  • Савин Михаил Ксенофонтович
  • Леонтьев Алексей Леонтьевич
  • Чехова Е. М.
  • Симборский Николай Васильевич
  • Мирбо Октав
  • Бунина Анна Петровна
  • Ляцкий Евгений Александрович
  • Шувалов А. П.
  • Другие произведения
  • Катков Михаил Никифорович - Средства и способы тайных врагов России
  • Амосов Антон Александрович - Стихотворения
  • Бестужев Михаил Александрович - Что не ветр шумит во сыром бору...
  • Агнивцев Николай Яковлевич - Агнивцев Н. Я.: Биографическая справка
  • Мельников-Печерский Павел Иванович - На станции
  • Достоевский Михаил Михайлович - Достоевский М.М.: биографическая справка
  • Толстой Лев Николаевич - Против 7-ми таинств
  • Рид Тальбот - Старшины Вильбайской школ
  • Пушкин Александр Сергеевич - Ранний список пушкинского послания "Товарищам"
  • Розанов Василий Васильевич - Экзамены - как соревнование, а не как испытание
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
    Просмотров: 379 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа