Главная » Книги

Диккенс Чарльз - Холодный дом (главы I-Xxx), Страница 15

Диккенс Чарльз - Холодный дом (главы I-Xxx)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

- не имею представления о времени.
   - На двадцать пять минут! Нет, на двадцать шесть минут! - ответил мистер Бойторн, взглянув на свои часы. - Этот негодяй вез двух дам и все-таки нарочно опоздал на целых двадцать шесть минут. Нарочно! Это не могло произойти случайно. Да и немудрено, ведь его отец, да и дядя тоже были самыми беспутными кучерами, какие когда-либо сидели на козлах.
   Выпаливая все это с самым яростным возмущением, он с величайшей деликатностью усаживал нас в маленький фаэтон, расточая улыбки и сияя от радости.
   - Очень жаль, молодые леди, - сказал он, стоя с обнаженной головой у дверцы экипажа, когда все уже уселись, - очень жаль, что мне придется везти вас кружным путем - почти две лишних мили. Но прямая дорога идет через парк сэра Лестера Дедлока, а у нас с ним такие отношения, что я дал клятву - пока я жив, ни моей ноги, ни ноги моего коня не будет во владениях этого господина!
   И, поймав взгляд опекуна, он расхохотался так громогласно, что даже застывший в неподвижности городишко как будто зашевелился.
   - Разве Дедлоки тут, Лоуренс? - спросил опекун, когда мы уже отъехали и мистер Бойторн рысцой трусил по обочине, покрытой зеленым дерном.
   - Сэр Гордец Болван тут, - ответил мистер Бойторн. - Ха-ха-ха! Сэр Гордец тут, и я рад сообщить, что тут ему сбили спесь. Миледи, - упоминая о ней, он всегда делал изысканно-вежливый жест, как бы желая подчеркнуть, что она непричастна к ссоре, - миледи, насколько я знаю, вот-вот должна приехать. Ничуть не удивляюсь, что она нарочно не приезжает сюда как можно дольше. Что только могло побудить столь бесподобную женщину выйти за это чучело, за этого истукана-баронета - неизвестно, и из всех тайн, какие когда-либо ставили в тупик любознательное человечество, эта тайна - самая непроницаемая! Ха-ха-ха-ха!
   - Ну, если там не будет твоей ноги, - со смехом сказал опекун, - то наши-то ноги, вероятно, имеют право ходить по парку, пока мы здесь? На нас этот запрет не распространяется, не так ли?
   - Своим гостям я ничего не могу запретить, - ответил мистер Бойторн, слегка поклонившись Аде и мне с той вежливой улыбкой, которая так к нему шла, - разве только уезжать из моего дома. Все же я огорчен, что лишен удовольствия сопровождать их в прогулках по Чесни-Уолду, который очень красив. Но клянусь светом этого летнего дня, Джарндис, если ты сделаешь визит владельцу поместья, пока гостишь у меня, тебя примут холодно. Он и всегда-то чопорный, деревянный - ни дать ни взять часы с недельным заводом, те часы, что стоят в роскошном деревянном футляре, но никогда не идут и никогда не шли, ха-ха-ха! - но с друзьями своего друга и соседа Бойторна он будет особенно чопорен, можешь быть уверен.
   - Я не стану подвергать его испытанию, - промолвил опекун. - Он, вероятно, так же не добивается чести познакомиться со мной, как я - чести познакомиться с ним. Подышу воздухом в парке да, пожалуй, посмотрю издали на дом, которым вольны любоваться все туристы, и хватит с меня.
   - Отлично! - сказал мистер Бойторн. - В общем, я этому радуюсь. Так лучше. В этой округе на меня смотрят как на второго Аякса *, который вызывает на бой молнию. Ха-ха-ха-ха! Когда я по воскресеньям хожу в нашу церковку, значительная часть незначительных прихожан ожидает, что когда-нибудь я, иссушенный и опаленный гневом Дедлока, рухну на каменный пол. Ха-ха-ха-ха! Дедлок, несомненно, удивляется, что я не падаю. Да и как ему не удивляться, клянусь небом, этому самодовольнейшему, тупейшему, чванливейшему и совершенно безмозглому ослу!
   Мы достигли вершины холма, на который поднимались, и тут наш друг показал нам издали на Чесни-Уолд, позабыв на время о владельце этого поместья.
   Живописный старинный дом стоял в чудесном парке, очень густом и тенистом. Над деревьями, невдалеке от дома, возвышалась церковка, о которой говорил мистер Бойторн, и он указал нам на нее. О, как прекрасны были они, эти торжественные леса, по которым свет солнца и тени облаков мелькали, словно крылья небожителей, уносящихся в летнем воздухе к какой-то благой цели; как прекрасны были эти пологие зеленые склоны, эта блещущая река, этот сад, где цветы на симметрично разбитых клумбах цвели, сверкая ярчайшими красками! Дом с фронтонами, трубами, башнями, башенками, темной нишей подъезда, широкой террасой и пылающими розами, которые оплетали балюстраду и лежали на каменных вазах, казался почти призрачным, - так он был легок и вместе с тем монументален, в такую безмятежную, мирную тишину он был погружен. Мы с Адой решили, что тишина - это самая отличительная его черта. Все здесь - дом, сад, терраса, зеленые склоны, река, старые дубы, папоротники, мох, леса, открывшаяся в просеках, широко разостлавшаяся перед нами лиловатая даль - все, казалось, замерло в невозмутимом покое.
   Мы въехали в небольшую деревню, миновали маленький постоялый двор с качавшейся над дорогой вывеской, которая гласила: "Герб Дедлоков", и, проезжая мимо, мистер Бойторн поздоровался с каким-то молодым джентльменом, который сидел на скамье у входа, положив рядом с собой рыболовные принадлежности.
   - Это внук домоправительницы, мистер Раунсуэлл, - объяснил мистер Бойторн, - он влюблен в одну хорошенькую девушку, которая служит в усадьбе. Леди Дедлок привязалась к этой красотке и намерена удержать ее при своей прекрасной особе, но мой молодой друг отнюдь не ценит этой чести! Впрочем, сейчас он и сам не мог бы жениться, даже если б его бутончик согласился за него выйти, а значит волей-неволей покоряется судьбе. Так он пока что частенько наведывается сюда на день - на два... удить рыбу... Ха-ха-ха-ха!
   - Он обручился с этой хорошенькой девушкой, мистер Бойторн? - спросила Ада.
   - Как вам сказать, дорогая мисс Клейр, - ответил он, - мне думается, они, вероятно, уже объяснились; но вы сами их скоро увидите, конечно, а о такого рода делах вы можете рассказать мне побольше... чем я вам.
   Ада залилась румянцем, а мистер Бойторн рысью понесся вперед на сером красавце коне, спешился у подъезда своего дома и стал перед ним, протянув руку и сняв шляпу, чтобы приветствовать нас, когда мы подъедем.
   Мистер Бойторн поселился в доме, где раньше жил приходский священник, - очаровательном доме с лужайкой перед входом, пышным цветником сбоку и превосходным фруктовым садом и огородом в глубине усадьбы, окруженной старинной кирпичной стеной, у которой был такой вид, словно она сама созрела и зарумянилась как плод. Да и все здесь радовало глаз зрелостью и полнотой жизни. Старые липы в аллее сплелись кронами, образовав зеленый свод; самые тени вишен и яблонь казались тяжелыми, так густо были усыпаны их ветви плодами, а ветки на кустах крыжовника, обремененные ягодами, гнулись дугой и ложились на землю; клубника и малина росли в таком же изобилии, а на шпалерах сотнями зрели персики. Под раскинутыми сетями и стеклами парниковых рам, сверкавшими и мерцавшими на солнце, виднелись такие густые заросли гороха, тыкв и огурцов, что каждый квадратный фут почвы здесь казался какой-то овощной сокровищницей, а запах душистых трав и разных полезных растений (не говоря уж об аромате ближних лугов, где начинался сенокос) насыщал воздух благоуханием, точно огромный букет. Такая тишина и спокойствие царили в этой благоустроенной усадьбе, огражденной старинной красной стеной, что даже гирлянды из перьев, вывешенные для отпугивания птиц, едва колыхались, а у самой стены вид был прямо-таки цветущий, и хотя на верхушке ее кое-где и торчали бесцельно гвозди и обломки упавшего карниза, но легче было вообразить их перезревшими подобно плодам в смене времен года, чем поверить в то, что эти гвозди заржавели, а карниз обрушился, подчиняясь общей судьбе всего на свете.
   В доме, правда, было меньше порядка, чем в саду, зато это был настоящий старинный дом, где во всех комнатах потолки были настланы на толстые балки, где в кухне пол был кирпичный, а камин огромный, со скамьями внутри, вдоль боковых стен. По соседству с домом находился злосчастный спорный участок земли, и там мистер Бойторн поставил караульного в рабочей блузе, который дежурил здесь день и ночь и был обязан в случае нападения немедленно звонить в большой колокол, повешенный специально для этой цели, спускать с цепи своего союзника - огромного бульдога, помещенного тут же, в конуре, и вообще разить врага. Не довольствуясь этими мерами предосторожности, мистер Бойторн самолично составил и вывесил на крашеных деревянных щитах, на которых огромными буквами было начертано его имя, следующие объявления с торжественными предупреждениями:
   "Берегитесь бульдога. Свиреп ужасно. Лоуренс Бойторн".
   "Мушкетон заряжен крупной дробью. Лоуренс Бойторн".
   "Капканы и самострелы расставлены повсюду и стоят здесь круглые сутки. Лоуренс Бойторн".
   "Внимание! Любое лицо или лица, которые дерзко осмелятся переступить границу этого владения, будут строжайше наказаны мною и подвергнутся судебному преследованию по всей строгости закона. Лоуренс Бойторн".
   Эти щиты он показал нам из окна гостиной, а птичка прыгала у него на голове, и сам он хохотал: "Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха!" - до того неистово, что я опасалась, как бы он себе не повредил.
   - Стоит ли так хлопотать, - заметил мистер Скимпол всегдашним своим легким тоном, - если вы в глубине души относитесь к этому несерьезно?
   - Несерьезно! - подхватил мистер Бойторн с несказанной горячностью. - Несерьезно! Да если бы только я мог надеяться, что сумею выдрессировать льва, я бы купил льва вместо этого пса и спустил его на первого же дерзкого разбойника, который осмелится попирать мое право. Пусть только сэр Лестер Дедлок согласится выйти и решить наш спор поединком, и я буду биться с ним любым оружием, известным человечеству в любую эпоху и в любой стране. Вот как серьезно я к этому отношусь! Вот как!
   Мы приехали к нему в субботу. В воскресенье утром все мы отправились пешком в церковку, стоявшую в парке. Пройдя спорный участок земли, мы почти тотчас же вступили в парк и пошли по прелестной тропинке, которая извивалась в зеленой траве под раскидистыми деревьями и, наконец, привела нас к паперти.
   Молящихся оказалось очень мало - все только деревенские жители, если не считать многолюдной дворни Чесни-Уолда, - некоторые уже сидели на скамьях, другие еще только входили в церковь. В толпе слуг выделялись осанистые ливрейные лакеи и типичный старосветский кучер, сидевший с таким чванным видом, словно он прибыл сюда как официальный представитель всех тех напыщенных и важных персон, которых он когда-либо возил в своей карете. Была тут и целая выставка миловидных молодых женщин; но величавая домоправительница затмевала их всех красивым немолодым лицом и статной крупной фигурой. Рядом с нею сидела та хорошенькая девушка, о которой нам говорил мистер Бойторн. Она была необыкновенно хороша, и я могла бы догадаться, кто она такая, по ее красоте, даже если бы не заметила, как она вспыхивает под взглядами юного рыболова, которого я увидела неподалеку от нее. Одна женщина, с неприятным, хотя и красивым лицом, недоброжелательно рассматривала хорошенькую девушку, да, пожалуй всех и все в церкви. Оказалось, что эта женщина француженка.
   Колокол все звонил и звонил, но знатные прихожане пока еще не прибыли, поэтому я успела рассмотреть церковь, в которой пахло землей, словно от могилы, и подумать о том, как эта церковка сумрачна, ветха и торжественна. Свет едва проникал сюда через окна, за которыми росли деревья, и в этом тусклом свете окружающие меня лица казались бледными, а древние латунные плитки в полу и попорченные временем и сыростью надгробия - совсем темными; зато маленькая паперть, где звонарь монотонно звонил в колокол, казалась залитой необыкновенно ярким солнцем. Но вот молящиеся, сидевшие у входа, заволновались, благоговейный трепет пробежал по лицам всех этих простых людей, а мистер Бойторн напустил на себя добродушно-свирепый вид, притворяясь, будто твердо решил не замечать существования некоторых лиц, и мне стало ясно, что знатные прихожане прибыли, а значит, служба сейчас начнется.
   "Господи, не входи в суд с рабом твоим, ибо око твое видит..." *
   Забуду ли, как быстро забилось мое сердце, когда, встав с места, я почувствовала на себе чей-то взгляд?
   Забуду ли, как эти прекрасные, гордые глаза внезапно утратили свою томность и приковали к себе мои? Прошло лишь мгновение, а с меня, выражаясь образно, уже "сняли оковы", и я опустила глаза и перевела их на страницы молитвенника; но хоть и короток был этот миг, я успела хорошо разглядеть прекрасное лицо той, что на меня взглянула.
   И, странное дело, во мне всколыхнулось нечто связанное с моей одинокой жизнью у крестной; да, именно с теми далекими днями, когда я, кончив одевать свою куклу и одеваясь сама, становилась на цыпочки перед зеркальцем. А ведь я никогда в жизни не видела этой дамы... в этом я была уверена вполне... глубоко убеждена.
   Нетрудно было догадаться, что церемонный, подагрический седовласый джентльмен, сидевший вместе с нею на большой, отгороженной от прочих скамье, - это сэр Лестер Дедлок, а дама - его супруга, леди Дедлок. Но отчего лицо ее пробудило во мне обрывки давних воспоминаний, смутных, разрозненных, словно увиденных в разбитом зеркале, и отчего, случайно встретившись с нею взглядом, я так взволновалась, пришла в такое смятение (а я все еще не могла успокоиться) - этого я не могла понять.
   Решив, что это просто необъяснимая слабость, я попыталась преодолеть ее, вслушиваясь в слова молитв. Но, как ни странно, мне чудилось, будто это звучит не голос священника, а незабываемый голос моей крестной. И тут я подумала: а может быть, леди Дедлок случайно оказалась похожей на мою крестную? Пожалуй, между ними действительно было небольшое сходство, но только не в выражении лица - ибо в тех чертах, на которые я смотрела, не было и следа суровой решимости, избороздившей лицо крестной, как ливни скалу; а одно лишь легкое сходство черт едва ли могло бы так поразить меня. Кроме того, я до этой минуты ни в чьем лице не наблюдала такого высокомерия и гордости, как в лице леди Дедлок. И все же я - я, маленькая Эстер Саммерсон, девочка, которая когда-то жила одиноко, девочка, чей день рождения не праздновали, - казалось, вставала перед моими собственными глазами, вызванная из прошлого какой-то силой, таившейся в этой светской даме, а ведь я не могла бы сказать: "Мне кажется, что я вижу ее впервые", - нет, я была твердо уверена, что никогда не видела ее раньше.
   Я так трепетала от этого необъяснимого волнения, что даже наблюдательный взгляд француженки-горничной тревожил меня, хоть я и заметила, что не успела она войти в церковь, как принялась шнырять глазами туда, сюда и во все стороны. Мало-помалу, но очень медленно, я в конце концов поборола свое странное волнение. Не скоро взглянула я снова на леди Дедлок. Это было в ту минуту, когда молящиеся готовились петь хором перед началом проповеди. Но леди Дедлок уже не обращала на меня внимания, и сердце мое перестало стучать. Да и после оно трепетало лишь несколько мгновений, - когда леди Дедлок раза два взглянула в лорнет не то на меня, не то на Аду.
   Служба кончилась, сэр Лестер изысканно-вежливо и галантно предложил руку леди Дедлок - хотя ему самому приходилось опираться на толстую палку - и повел свою супругу к выходу из церкви, а потом к поджидавшему их экипажу, в который были запряжены пони. После этого разошлись и слуги и остальные прихожане, на которых сэр Лестер (по выражению мистера Скимпола, вызвавшему бурный восторг мистера Бойторна) взирал с таким видом, словно считал себя крупным землевладельцем не только на земле, но и на небесах.
   - Да ведь он и впрямь верит, что так оно и есть! - воскликнул мистер Бойторн. - Верит твердо. Так же верили его отец, дед и прадед.
   - А вы знаете, - совершенно неожиданно заметил мистер Скимпол, обращаясь к мистеру Бойторну, - мне приятно видеть человека такого склада.
   - Неужели? - удивился мистер Бойторн.
   - Представьте себе, что он пожелает отнестись ко мне покровительственно, - продолжал мистер Скимпол. - Пускай себе! Я не возражаю.
   - А я возражаю, - проговорил мистер Бойторн очень решительно.
   - В самом деле? - подхватил мистер Скимпол со свойственной ему легкостью и непринужденностью. - Но ведь с этими возражениями связано много всякого беспокойства. А стоит ли вам беспокоиться? Вот я совсем по-детски принимаю все, что выпадает мне на долю, и ни о чем не беспокоюсь! Скажем так: я приезжаю сюда и нахожу здесь могущественного властителя, который требует к себе почтения. Прекрасно! Я говорю: "Могущественный властитель, вот вам дань моего почтения! Легче отдать ее, чем удержать. Берите! Можете показать мне что-нибудь приятное - пожалуйста, буду счастлив полюбоваться; можете подарить мне что-нибудь приятное - пожалуйста, буду счастлив принять". Выслушав мои слова, могущественный властитель подумает: "Неглупый малый. Я вижу, он приспособляется к моему пищеварению и к моей желчи. Он не принуждает меня свертываться подобно ежу и топорщить иглы. Напротив, при нем я расцветаю, раскрываюсь, показываю свои светлые стороны, как туча у Мильтона*, и тем приятнее нам обоим. Вот мой детский взгляд на такие вещи.
   - Но предположим, что завтра вы отправитесь куда-нибудь в другое место, - проговорил мистер Бойторн, - и там встретите человека совершенно противоположного склада. Как тогда?
   - Как тогда? - повторил мистер Скимпол, являя всем своим видом величайшую искренность и прямодушие. - Совершенно так же. Я скажу: "Глубокоуважаемый Бойторн (допустим, что это вы олицетворяете нашего мифического приятеля), глубокоуважаемый Бойторн, вам не нравится могущественный властитель? Прекрасно. Мне также. Но я считаю, что в обществе я должен быть приятным; я считаю, что в обществе приятным обязан быть каждый. Короче говоря, общество должно быть гармоничным. Поэтому, если вам что-либо не нравится, мне это тоже не нравится. А теперь, высокочтимый Бойторн, пойдемте обедать!"
   - Но высокочтимый Бойторн мог бы сказать... - возразил наш хозяин, надуваясь и густо краснея: - "Будь я...
   - Понимаю, - перебил его мистер Скимпол. - Весьма возможно, он так и сказал бы.
   - ...если я пойду обедать!" - вскричал мистер Бойторн в буйном порыве, останавливаясь, чтобы хватить палкой по земле. - И он, наверное, добавил бы: "А есть ли в природе такая вещь, как принцип, мистер Гарольд Скимпол?"
   - На что Гарольд Скимпол ответил бы следующее, - отозвался тот самым веселым тоном и с самой светлой улыбкой: - "Клянусь жизнью, не имею об этом ни малейшего понятия! Не знаю, какую вещь вы называете этим словом, не знаю, где она и кто ею владеет. Если вы владеете ею и находите ее удобной, я в восторге и сердечно вас поздравляю. Но сам я понятия о ней не имею, уверяю вас, потому что я сущее дитя; и я ничуть не стремлюсь к ней и не жажду ее". Итак, сами видите, что высокопочтенный Бойторн и я, мы в конце концов пошли бы обедать.
   То был один из их многих кратких разговоров, неизменно внушавших мне опасение, что они могут кончиться, - как, пожалуй, и кончились бы при других обстоятельствах, - бурным взрывом со стороны мистера Бойторна. Но в нем было сильно развито чувство гостеприимства и своей ответственности как нашего хозяина, а мой опекун искренне хохотал, вторя шуткам и смеху мистера Скимпола, словно смеху ребенка, который день-деньской то выдувает, то протыкает мыльные пузыри; поэтому дело никогда не заходило далеко. Сам мистер Скимпол, казалось, не сознавал, что становится на скользкий путь, и после таких случаев обычно шествовал в парк рисовать, - но никогда не кончал рисунка, - или принимался играть на рояле отрывки из каких-нибудь музыкальных произведений, или напевать отдельные фразы из разных песенок, а не то ложился на спину под дерево и созерцал небо, для чего, по его словам, он и был создан - так ему это правилось.
   - Предприимчивость и энергия приводят меня в восторг, - говорил он нам (лежа на спине). - Я, должно быть, заядлый космополит. К космополитам у меня глубочайшая симпатия. Я лежу в тенистом месте, как, например, вот это, и с восхищением размышляю о тех храбрецах, что отправляются на Северный полюс или проникают в самую глубь знойных областей. Меркантильные души спрашивают: "Зачем человеку отправляться на Северный полюс? Какой в этом толк?" Не знаю, но знаю одно: быть может, он отправляется с целью, - хотя и неведомой ему самому, - занять мои мысли, покуда я лежу здесь. Возьмем особый пример. Возьмем рабов на американских плантациях. Допускаю, что их жестоко эксплуатируют, допускаю, что им это не совсем нравится, допускаю, что, в общем, им приходится туго; но зато для меня рабы населяют пейзаж, для меня они придают ему поэтичность и, может быть, это - одна из отраднейших целей их существования. Если так - прекрасно, и я не удивлюсь, если так оно и есть.
   В подобных случаях я всегда спрашивала себя, думает ли он когда-нибудь о миссис Скимпол и своих детях и в каком аспекте они представляются его космополитическому уму. Впрочем, насколько мне было известно, они вообще возникали в его представлении весьма редко.
   Опять настала суббота, то есть прошла почти неделя с того дня, когда мы были в церкви, где у меня так сильно забилось сердце, и каждый день этой недели был до того ясным и лазурным, что мы с величайшим наслаждением гуляли в лесу, любуясь на прозрачные листья, пронизанные светом, который сверкал искрами в узорном сплетенье отброшенных деревьями теней, в то время как птицы распевали свои песни, а воздух, наполненный жужжанием насекомых, навевал дремоту. В лесу мы облюбовали одно местечко - небольшую вырубку, покрытую толстым слоем мха и палых прошлогодних листьев, где лежало несколько поваленных деревьев с ободранной корой. Расположившись среди них, в конце просеки, зеленые своды которой опирались на тысячи белеющих древесных стволов - этих колонн, созданных природой, - мы смотрели на открывавшийся в другом ее конце далекий простор, такой сияющий по контрасту с тенью, в которой мы сидели, и такой волшебный в обрамлении сводчатой просеки, что он казался нам видением земли обетованной. Втроем - мистер Джарндис, Ада и я - мы сидели здесь и в эту субботу, пока не услышали, как вдали загремел гром, а вокруг нас по листьям забарабанили крупные дождевые капли.
   Всю неделю парило и было невыносимо душно, но гроза разразилась так внезапно, по крайней мере над нами, в этом укромном месте, что не успели мы добежать до опушки леса, как гром и молния стали чередоваться почти беспрерывно, а дождь так легко пробивал листву, словно каждая его капля была тяжелой свинцовой бусинкой. В такую грозу укрываться под деревьями не следовало, и мы, выбежав из леса, поднялись и спустились по обомшелым ступенькам, которые вели через живую изгородь, напоминая две приставленные друг к другу стремянки с широкими перекладинами, и помчались к ближней сторожке лесника. Мы уже бывали здесь, и внимание наше не раз привлекала сумрачная красота этих мест, - хороши были и сама сторожка, стоявшая в густом полумраке леса, и плющ, обвивавший ее всю целиком, и крутой овраг по соседству с нею; а однажды мы видели, как собака сторожа нырнула в этот заросший папоротником овраг, словно в воду.
   Теперь все небо заволокло тучами, и в сторожке было до того темно, что мы разглядели только лесника, который подошел к порогу, едва мы подбежали, и принес нам два стула - Аде и мне. Окна с частым свинцовым переплетом были открыты настежь, мы сидели в дверях и смотрели на грозу. Чудесно было наблюдать, как поднимается ветер, гнет ветви деревьев и гонит перед собой дождь, словно клубы дыма; чудесно было слышать торжественные раскаты грома, видеть молнию, думать с благоговейным страхом о могущественных силах природы, окружающих нашу ничтожную жизнь, и размышлять о том, как они благотворны, - ведь уже сейчас все цветы и листья, даже самые крошечные, дышали свежестью, исходящей от этой мнимой ярости, которая словно заново сотворила мир.
   - А не опасно сидеть в таком открытом месте?
   - Конечно, нет, Эстер! - спокойно отозвалась Ада.
   Ада ответила мне, но вопрос задала не я.
   Сердце мое забилось снова. Я никогда не слышала этого голоса и до прошлой недели не видела этого лица, но теперь голос подействовал на меня так же странно, как тогда подействовало лицо. В тот же миг передо мной опять всплыли бесчисленные образы моего прошлого.
   Леди Дедлок укрылась в сторожке раньше нас, а сейчас вышла из ее темной глубины. Она стала за моим стулом, положив руку на его спинку. Повернув голову, я увидела, что рука ее почти касается моего плеча.
   - Я вас испугала? - спросила она.
   Нет; то был не страх. Чего мне было бояться?
   - Если мне не изменяет память, - проговорила леди Дедлок, обращаясь к опекуну, - я имею удовольствие говорить с мистером Джарндисом?
   - Ваша память оказала мне такую честь, о которой я не смел и мечтать, леди Дедлок, - ответил опекун.
   - Я узнала вас в церкви, в прошлое воскресенье. Жаль, что ссора сэра Лестера кое с кем из местных жителей, - хоть и не он ее начал, кажется, - лишает меня возможности оказать вам внимание здесь... такая нелепость!
   - Я знаю обо всем этом, - ответил опекун, улыбаясь, - и очень вам признателен.
   Она подала ему руку, не меняя безучастного выражения лица, по-видимому привычного для нее, и заговорила тоже безучастным тоном, но голос у нее был необычайно приятный. Она была очень изящна, очень красива, превосходно владела собой и, как мне показалось, могла бы очаровать и заинтересовать любого человека, если бы только считала нужным снизойти до него. Лесник принес ей стул, и она села на крыльце между нами.
   - А тот молодой джентльмен, о котором вы писали сэру Лестеру и которому сэр Лестер, к сожалению, ничем не мог посодействовать, он нашел свое призвание? - спросила она, обращаясь к опекуну через плечо.
   - Надеюсь, что да, - ответил тот.
   Она, по-видимому, уважала мистера Джарндиса, а сейчас даже старалась расположить его к себе. В ее надменности было что-то очень обаятельное, и когда она заговорила с опекуном через плечо, тон ее сделался более дружеским, - я чуть было не сказала "более простым", но простым он, вероятно, не мог быть.
   - Это, кажется, мисс Клейр, и вы опекаете ее тоже?
   Мистер Джарндис представил Аду по всем правилам.
   - Вы слывете бескорыстным Дон-Кихотом, но берегитесь, как бы вам не потерять своей репутации, если вы будете покровительствовать только таким красавицам, как эта, - сказала леди Дедлок, снова обращаясь к мистеру Джарндису через плечо. - Однако познакомьте же меня и с другой молодой леди, - добавила она и повернулась ко мне.
   - Мисс Саммерсон я опекаю совершенно самостоятельно, - сказал мистер Джарндис. - За нее я не должен давать отчета никакому лорд-канцлеру.
   - Мисс Саммерсон потеряла родителей? - спросила миледи.
   - Да.
   - Такой опекун, как вы, - это для нее большое счастье.
   Леди Дедлок взглянула на меня, а я взглянула на нее и сказала, что это действительно большое счастье. Она сразу же отвернулась с таким видом, словно ей почему-то стало неприятно или что-то не понравилось, и снова заговорила с мистером Джарндисом, обращаясь к нему через плечо:
   - Давно мы с вами не встречались, мистер Джарндис.
   - Да, давненько. Точнее, это я раньше думал, что давно, - пока не увидел вас в прошлое воскресенье, - отозвался он.
   - Вот как! Даже вы начали говорить комплименты; или вы считаете, что они мне нужны? - проговорила она немного пренебрежительно. - Очевидно, я приобрела такую репутацию.
   - Вы приобрели так много, леди Дедлок, - сказал опекун, - что, осмелюсь сказать, вам приходится платить за это кое-какие небольшие пени. Но только не мне.
   - Так много! - повторила она с легким смехом. - Да.
   Уверенная в своем превосходстве, власти и обаянии, - да и в чем только не уверенная! - она, очевидно, считала меня и Аду просто девчонками. И когда, рассмеявшись легким смехом, она молча стала смотреть на дождь, лицо у нее сделалось невозмутимым, ибо она, как видно, предалась своим собственным мыслям, и уже не обращала внимания на окружающих.
   - Если я не ошибаюсь, с моей сестрой вы были знакомы короче, чем со мной, в ту пору, когда мы все были за границей? - проговорила она, снова бросая взгляд на опекуна.
   - Да; с нею я встречался чаще, - ответил он.
   - Мы шли каждая своим путем, - сказала леди Дедлок, - и еще до того, как мы решили расстаться, между нами было мало общего. Жаль, что так вышло, конечно, но ничего не поделаешь.
   Леди Дедлок умолкла и сидела, глядя на дождь. Вскоре гроза начала проходить. Ливень ослабел, молния перестала сверкать, гром гремел уже где-то далеко, над холмами появилось солнце и засияло в мокрой листве и каплях дождя. Мы сидели молча; но вот вдали показался маленький фаэтон, запряженный парой пони, которые везли его бойкой рысцой, направляясь к сторожке.
   - Это посланный возвращается с экипажем, миледи, - проговорил лесник.
   Когда фаэтон подъехал, мы увидели в нем двух женщин. Они вышли с плащами и шалями в руках - сначала та француженка, которую я видела в церкви, потом хорошенькая девушка; француженка - с вызывающим и самоуверенным видом, хорошенькая девушка - нерешительно и в смущении.
   - Это еще что? - сказала леди Дедлок. - Почему вы явились обе?
   - Посланный приехал за "горничной миледи", - сказала француженка, - а пока что ваша горничная - это я.
   - Я думала, вы посылали за мной, миледи, - проговорила хорошенькая девушка.
   - Да, я посылала за тобой, девочка моя, - спокойно ответила леди Дедлок. - Накинь на меня вот эту шаль.
   Она слегка наклонилась, и хорошенькая девушка накинула шаль ей на плечи. Француженка не была удостоена вниманием миледи и только наблюдала за происходящим, крепко стиснув губы.
   - Жаль, что нам вряд ли удастся возобновить наше давнее знакомство, - сказала леди Дедлок мистеру Джарндису. - Разрешите мне прислать назад экипаж для ваших питомиц? Он вернется немедленно.
   Опекун решительно отказался, а миледи любезно попрощалась с Адой, - со мною же не простилась вовсе, - и, опираясь на руку мистера Джарндиса, села в экипаж - небольшой, низенький, с опущенным верхом фаэтон для прогулок по парку.
   - Садись, милая, - приказала она хорошенькой девушке, - ты мне будешь нужна... Трогайте.
   Экипаж отъехал, а француженка, с плащами, висевшими у нее на руке, так и осталась стоять там, где из него вышла.
   Для гордых натур, пожалуй, нет ничего более нестерпимого, чем гордость других людей, и француженка понесла кару за свою навязчивость. Отомстила же она за себя таким странным способом, какой мне и в голову бы не пришел. Она стояла как вкопанная, пока фаэтон не свернул в аллею, потом, как ни в чем не бывало, сбросила с ног туфли и, оставив их валяться на земле, решительными шагами двинулась за экипажем по совершенно мокрой траве.
   - Она с придурью, эта девица? - спросил опекун.
   - Ну, нет, сэр, - ответил лесник, глядя ей вслед вместе с женой. -: Ортанз не дура. Башка у нее работает на славу. Только она до черта гордая и горячая... такая гордячка и горячка, каких мало; к тому же ей на днях отказали от места, да еще ставят других выше нее, вот ей это и не по нутру.
   - Но зачем ей шлепать в одних чулках по таким лужам? - спросил опекун.
   - И правда, зачем, сэр? Разве затем, чтобы чуточку поостыть, - ответил лесник.
   - А может, она воображает, что это кровь, - предположила жена лесника. - Она, сдается мне, и по крови ходить не постесняется, коли в ней самой кровь закипит.
   Несколько минут спустя мы проходили мимо дома Дедлоков. Каким бы спокойным он ни был в тот день, когда мы впервые его увидели, сейчас он показался нам погруженным в еще более глубокий покой; а вокруг него сверкала алмазная пыль, веял легкий ветерок, примолкшие было птицы громко пели, все освежилось после дождя, и маленький фаэтон сверкал у подъезда, как серебряная колесница фей.
   Все так же упорно и невозмутимо устремляясь к этому дому - мирная человеческая фигура на фоне идиллического пейзажа, - мадемуазель Ортанз шагала в одних чулках по мокрой траве.
  

ГЛАВА XIX

"Проходи, не задерживайся"

   На Канцлерской улица и по соседству с нею теперь долгие каникулы. Славные суда, то бишь суды Общего права и Справедливости, эти построенные из тика, одетые в броню, скрепленные железом, непробиваемые, как бесстыдные медные лбы, но отнюдь не быстроходные клип-перы, разоружены, расснащены и отведены в док. Летучий Голландец * с командой просителей-призраков, вечно умоляющих каждого встречного ознакомиться с их документами, на время отплыл по воле волн бог весть куда. Все судебные здания закрыты; присутственные места, разомлев, спят мертвым сном; даже Вестминстер-холл * совсем обезлюдел, и в его тени могли бы петь соловьи, могли бы гулять "истцы", которые ищут не правосудия (как те, что встречаются здесь обычно), но счастья в любви.
   Тэмпл, Канцлерская улица, Сарджентс-Инн *, Линкольнс-Инн и даже Линкольновы поля напоминают мелководные океанские гавани во время отлива - судопроизводство, что сидит на мели, учреждения, что стоят на якоре, праздные клерки, что от нечего делать лениво раскачиваются на табуретах, которые не примут вертикального положения, пока не начнется прилив судебной сессии, - все они обретаются на суше в тине долгих каникул. Входные двери юридических контор десятками запираются одна за другой, письма и пакеты целыми мешками сносятся в швейцарские. Мостовая против Линкольнс-Инн-Холла заросла бы пышной травой, если бы не рассыльные, которые сидят без дела в тени и, прикрыв от мух головы белыми фартуками, рвут и жуют эту траву с глубокомысленным видом.
   В Лондоне остался только один-единственный судья, но даже он заседает в своей камере не более двух раз в неделю. Вот бы теперь поглядеть на него жителям тех городков его судебного округа, где он бывает на выездной сессии! Пышный парик, красная мантия, меха, свита с алебардами, белые жезлы, - куда все это подевалось!
   Теперь он просто-напросто гладко выбритый джентльмен в белых брюках и белом цилиндре, с бронзовым морским загаром на судейской физиономии и со ссадиной на облупленном солнцем судейском носу, - джентльмен, который по пути в камеру заходит в устричную лавку и пьет имбирное пиво со льдом!
   Адвокатура Англии рассеялась по лицу земли. Как может Англия прожить четыре долгих летних месяца * {Комментарий сноски пропущен в оригинале. Прим. OCR} без своей адвокатуры - общепризнанного ее убежища в дни невзгод и единственной ее законной славы в дни процветания, - об этом вопрос не поднимается, ибо сей щит и панцирь Британии, очевидно, не входит в состав ее теперешнего облачения. Ученый джентльмен, который всегда столь страстно негодует на беспримерные оскорбления, нанесенные его клиенту противной стороной, что, кажется, не в силах оправиться от них, теперь поправляется - и гораздо быстрее, чем можно было ожидать - в Швейцарии. Ученый джентльмен, - великий мастер испепелять противников и губить оппонентов своим мрачным сарказмом, - теперь прыгает, как кузнечик, и веселится до упаду на французском курорте. Ученый джентльмен, который по малейшему поводу льет слезы целыми ведрами, вот уже шесть недель не пролил ни одной слезинки. Высокоученый джентльмен, который охлаждал природный жар своего пылкого темперамента в омутах и фонтанах юриспруденции, пока не достиг великого уменья заготовлять впрок неопровержимые аргументы в предвидении судебной сессии, а на сессии ставить в тупик дремлющих судей своими юридическими остротами, непонятными непосвященным, равно как и большинству посвященных, - этот высокоученый джентльмен бродит теперь, привычно наслаждаясь сухостью и пылью, по Константинополю. Прочие рассеянные обломки того же великого Палладиума встречаются на каналах Венеции, на втором пороге Нила, на германских водах, а также рассыпаны по всем песчаным пляжам побережья Англии. Но трудно увидеть хоть один из них на опустевшей Канцлерской улице и по соседству с нею. Если же иной раз и бывает, что какой-нибудь член адвокатской корпорации, одиноко проносясь по этой пустыне, завидит истца, который здесь блуждает, как призрак, бессильный покинуть арену своих страданий, оба они пугаются один другого и жмутся к стенам противоположных домов.
   Никто не запомнит такой жары, какая стоит в эти долгие каникулы. Все молодые клерки безумно влюблены и соответственно своим различным рангам мечтают о блаженстве с предметом своей страсти в Маргете *, Рамсгете * или Грейвзенде *. Все пожилые клерки находят, что семьи их слишком велики. Все бродячие собаки, которые блуждают по Судебным Иннам и задыхаются на лестницах и в прочих душных закоулках, ищут воды и отрывисто воют в исступлении. Все собаки, что водят слепых на улицах, тянут своих хозяев к каждому встречному колодцу или, бросившись к ведру с водой, сбивают их с ног. Лавка с тентом для защиты от солнца, перед входом в которую тротуар полит водой и где в витрине стоит банка с золотыми и серебряными рыбками, кажется каким-то святилищем. Ворота Тэмпл-Бар, к которым примыкают Стрэнд и Флит-стрит *, накаляются до того, что служат для этих двух улиц чем-то вроде нагревателя внутри кипятильника и всю ночь заставляют их кипеть.
   В Судебных Иннах есть конторы, где можно было бы посидеть в прохладе, если бы стоило покупать прохладу ценой невыносимой скуки; зато в узких уличках, непосредственно прилегающих к этим укромным местам, настоящее пекло. В переулке мистера Крука так жарко, что обыватели распахивают настежь окна и двери и, чуть ли не вывернув свои дома наизнанку, выносят наружу стулья и сидят на тротуаре, а среди них - сам мистер Крук, предающийся учебным занятиям в обществе своей кошки, которой никогда не бывает жарко. "Солнечный герб" прекратил на лето созыв Гармонических собраний, а Маленький Суиллс, получив ангажемент в "Пасторальные сады", расположенные ниже по течению Темзы, выступает там совершенно безобидным образом и поет комические песенки самого невинного содержания, которые, как гласит афиша, ни в малейшей степени не могут задеть самолюбие самых строгих и придирчивых особ.
   Над всем этим юридическим миром, покрытым ржавчиной, безделье и сонная одурь долгих каникул нависли как гигантская паутина. Мистер Снегсби, владелец писчебумажной лавки в Куке-Корте, выходящем на Карситор-стрит, чувствует, что общее безделье и одурь влияют не только на его душу, - душу человека, чувствительного и склонного к созерцанию, - но и на его торговлю, - как уже было сказано, торговлю канцелярскими принадлежностями. Во время долгих каникул у него больше досуга прогуливаться по Степл-Инну и Ролc-Ярду, чем в другие времена года, и он говорит обоим своим подмастерьям о том, как приятно в такую жару сознавать, что живешь на острове и что море плещет и волнуется вокруг тебя!
   Сегодня, в один из этих каникулярных дней, Гуся хлопочет в маленькой гостиной, так как мистер и миссис Снегсби собираются принимать гостей. Гости будут скорее избранные, нежели многочисленные, - только мистер и миссис Чедбенд. Мистер Чедбенд очень любит называть себя и устно и письменно "сосудом" *, но иные непосвященные, спутав это наименование со словом "судно", порой ошибочно принимают его за человека, имеющего какое-то отношение к мореплаванию, хоть он и выдает себя за "священнослужителя". На самом деле мистер Чедбенд не имеет никакого духовного сана, - впрочем, хулители его находят, что он не способен сказать ничего выдающегося на величайшую из тем, а значит подобное самозванство не может лежать тяжелым грузом на его совести, - однако у него есть последователи, и миссис Снегсби в их числе. Миссис Снегсби лишь с недавнего времени поплыла вверх по течению на буксире у Чедбенда, - это первоклассное судно привлекло ее внимание, когда ей от летнего зноя кровь слегка бросилась в голову.
   - Моя крошечка, - говорит мистер Снегсби воробьям в Степл-Инне, - уж очень, знаете ли, привержена к своей религии!
   Поэтому Гуся, потрясенная тем, что ей предстоит сделаться временной прислужницей Чедбенда, который, как ей известно, обладает даром проповедовать часа по четыре кряду, убирает маленькую гостиную к вечернему чаю. Вся мебель уже выколочена и очищена от пыли, портреты мистера и миссис Снегсби протерты мокрой тряпкой, лучший чайный сервиз стоит на столе, и готовится великолепное угощение: вкусный, еще теплый хлеб, поджаристые крендельки, холодное свежее масло, нарезанная тонкими ломтиками ветчина, язык, сосиски и нежные анчоусы, уложенные рядами в гнездышке из петрушки, не говоря уже о яйцах только что из-под кур - яйца сварят и подадут в салфетке, чтобы не успели остыть, - и о горячих поджаренных ломтиках хлеба, намазанных сливочным маслом. Ибо Чедбенд - это судно, требующее много топлива, - хулители даже считают, что оно обжирается топливом, - и отлично умеет орудовать не только духовным оружием, но и такими материальными орудиями, как нож и вилка.
   Когда все приготовления закончены, мистер Снегсби, облачившись в свой лучший сюртук, осматривает накрытый стол и, почтительно покашливая из-под руки, спрашивает миссис Снегсби:
   - К какому часу ты пригласила мистера и миссис Чедбенд, душечка?
   - К шести, - отвечает миссис Снегсби. Кротко и как бы мимоходом мистер Снегсби отмечает, что "шесть уже пробило".
   - Тебе, чего доброго, хочется начать без них? - язвительно осведомляется миссис Снегсби.
   Мистеру Снегсби этого, по-видимому, очень хочется, но, кротко покашливая, он отвечает:
   - Нет, дорогая, нет. Просто я сказал, который теперь час, только и всего.
   - Что значит час по сравнению с вечностью?! - изрекает миссис Снегсби.
   - Сущие пустяки, душечка, - соглашается мистер Снегсби. - Но когда готовишь угощение к чаю, то готовишь... его, так сказать... к известному часу. А когда час для чаепития назначен, лучше его соблюдать.
   - Соблюдать! - повторяет миссис Снегсби строгим тоном. - Соблюдать! Можно подумать, что мистер Чедбенд идет драться на дуэли.
   - Вовсе нет, душечка, - говорит мистер Снегсби.
   Но вот Гуся, которую поставили сторожить приход гостей у окна спальни, шурша юбками и шаркая шлепанцами, мчится вниз по маленькой лестнице, как те призраки, что, по народным поверьям, бродят в домах, затем влетает в гостиную и с пылающими щеками докладывает, что мистер и миссис Чедбенд показались в переулке. Тотчас же после этого раздается звон колокольчика на внутренней двери в коридоре, и миссис Снегсби строго внушает Гусе, под страхом немедленного водворения ее в Тутинг к благодетелю, доложить о прибытии гостей по всем правилам - ни в коем случае не пропустить этой церемонии. Угрозы хозяйки расстраивают Гусе нервы (до этой минуты бывшие в полном порядке), и она самым ужасным образом нарушает этикет, объявляя:
   - Мистер и миссис Чизминг... то есть как их... дай бог памяти! - после чего скрывается, терзаемая угрызениями совести.
   Мистер Чедбенд - здоровенный мужчина с желтым лицом, расплывшимся в елейной улыбке, и такой тучный, что кажется налитым ворванью. Миссис Чедбенд - строгая, суровая на вид, молчаливая женщина. Мистер Чедбенд ступает мягко и неуклюже, как медведь, обученный ходить на задних лапах. Он не знает, куда девать руки, - кажется, будто они всегда мешают ему и он предпочел бы ползать, - голова у него покрыта обильным потом, и перед тем как заговорить, он неизменно поднимает огромную длань, делая знак

Другие авторы
  • Карамзин Н. М.
  • Бородин Николай Андреевич
  • Опиц Мартин
  • Ремезов Митрофан Нилович
  • Тенишева Мария Клавдиевна
  • Бальзак Оноре
  • Трофимов Владимир Васильевич
  • Курицын Валентин Владимирович
  • Рукавишников Иван Сергеевич
  • Картер Ник
  • Другие произведения
  • Лесков Николай Семенович - Колыванский муж
  • Бенедиктов Владимир Григорьевич - Список оригинальных произведений В. Г. Бенедиктова, не включенных в издание стихотворений 1983 года
  • Лондон Джек - Небольшой счет, предъявленный Суизину Холлу
  • Есенин Сергей Александрович - Пугачев
  • Сизова Александра Константиновна - Механик-самоучка Иван Кулибин
  • Андреев Леонид Николаевич - Мельком
  • Шекспир Вильям - Венецианский купец
  • Лопатин Герман Александрович - Письмо к С. А. Венгерову
  • Киреевский Иван Васильевич - Письмо к П. Я. Чаадаеву
  • Леонтьев Алексей Леонтьевич - Путешествие китайского посланника к калмыцкому Аюке-хану, с описанием земель и обычаев российских
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 293 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа