Главная » Книги

Буссенар Луи Анри - С Красным Крестом, Страница 7

Буссенар Луи Анри - С Красным Крестом


1 2 3 4 5 6 7 8 9

трашающим ходом болезни.
   Солдатики, все знавшие ее и ценившие ее заботы о больных, забывали собственную болезнь. Эти молодые люди, сами страдавшие так жестоко, старались доставить ей какое-нибудь маленькое удовольствие: один добывал освежающий плод, чудом уцелевший на дереве; другой приносил цветок, за которым он сходил, спотыкаясь каждую минуту от слабости; третий спешил к ней с кружкой свежей воды, которую зачерпнул из родника.
   Наконец, достигли Сюбербиевилля. Это была первая большая остановка на обратном пути; но скольким суждено было остаться здесь.
   Осмотрев всех больных, доктор отобрал наиболее крепких, которых можно было немедленно направить в Амбото, Анкобоку и Маюнгу.
   Бедная Фрикетта не могла попасть в число этих избранных - ее болезнь была слишком серьезна. По приезде в Сюбербиевилль у нее начался бред. Она уже не узнавала своего друга - доктора, смотревшего на нее с глубоким отчаянием.
   Он велел перенести больную в обширную хижину, хорошо проветренную и прохладную, и с самоотвержением, не ослабевавшим ни на минуту, начал оспаривать ее у смерти.
   Неутомимый Барка поместился у изголовья своей госпожи и ухаживал за ней, забывая сон, не думая об усталости, почти не отходя, чтобы что-нибудь съесть. Фрикетта в беспамятстве смотрела на него бессознательным взглядом, казалось, ничего не слыша; жизнь еле теплилась в ней.
   Жар несколько уменьшился, но из-за такого упадка сил доктор боялся малокровия.
   Когда больные в госпитале узнали о болезни Фрикетты, все горевали. Унтер-офицеры, арабы-проводники, сенегальские стрелки - все хотели знать о состоянии ее здоровья и содрогались при мысли, что их верный друг лежал при смерти.
   Между письмами, прибывшими из Франции, было несколько для Фрикетты - целые тома, написанные отцом и матерью, которые, узнав, наконец, где дочь, радовались возможности ее возвращения.
   Молодая девушка не имела сил сама распечатать конверт и читать письмо, буквы которого казались ей неразборчивыми каракулями. Когда же доктор, по ее просьбе, прочел ей несколько слов, в ее глазах блеснул луч сознания. Две крупные слезы скатились по ее щекам, белым, как слоновая кость, и она тихо проговорила:
   - Боже! Увижу ли я их когда-нибудь!
  
  

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА I

В море. - Благотворное влияние воздуха. - Отдых. - Чтобы подышать еще сутки морским воздухом. - Выстрел. - Прерванное путешествие. - Военная контрабанда. - Итальянский крейсер. - Недоверие. - В плену.

   Большая, массивная, приземистая, но довольно быстрая на ходу, шхуна шла по синим неспокойным волнам Таджурского залива. Она вышла из возникшего недавно маленького французского владения Джибути, белые, кокетливые домики которого отчетливо выделялись на полосе сероватого прибрежного песка.
   Экипаж шхуны, направлявшейся, по-видимому, в Обок, состоял человек из десяти матросов арабского типа - худых, проворных, молчаливых.
   Оставалось около часа до восхода солнца. Вдали голубоватый горизонт с легким опаловым отливом начинал алеть. Погода была чудная, несколько свежая, благодаря легкому ветерку, поднявшемуся на рассвете, надувавшему паруса и заставлявшему весело скрипеть снасти.
   Такое живительное утро редкость в этих местах, вечно палимых безжалостным солнцем.
   Грациозно вытянувшись в кресле-качалке, молодая женщина полными легкими вдыхала воздух, наслаждаясь им, убаюкиваемая мерным покачиванием шхуны.
   Судно мало-помалу выбралось в открытое море, а пассажирка, казалось, не замечала, как летели часы и как взошло солнце, теперь огненным шаром поднявшееся над гребнями волн.
   Прошли уже полдороги от Таджура до Обока. Хозяин шхуны отдал приказ на своем гортанном наречии, и матросы намеревались передвинуть паруса, чтобы взять направление несколько вкось. Свисток и команда, казалось, пробудили от дремоты пассажирку. Медленно, несколько усталым голосом она позвала:
   - Барка!
   Высокий кабил, сидевший на свертке каната, поднялся, как фигурка из ящика с сюрпризом, и крикнул:
   - Здесь!
   Молодая женщина продолжала:
   - Спроси у хозяина, через сколько времени он рассчитывает прийти в Обок?
   Барка перевел на арабский язык вопрос и отвечал по-французски:
   - Через полтора часа, сида.
   - Уже! Опять мы очутимся в этой страшной жаре, опять увидим эти спаленные солнцем дома, этих выбивающихся из сил животных... Неутешительно!.. А скажи мне, Барка, у нас есть с собой запасы?
   - Да, сида... на несколько дней.
   - Отлично. Так вот, если хозяин согласится провести в море весь этот день и всю ночь, а высадится в Обоке только завтра утром...
   - За деньги он на все согласится и все сделает.
   - Хорошо. Сторгуйся, дай ему, что он запросит...
   - Хорошо, сида.
   Барка немедленно передал все и вернулся к Фрикетте.
   - Ну что?
   - Он просит пятьдесят талари. Я ему сказал, что он собачий сын и хочет ограбить важную тебию... В конце концов он согласился на двадцать пять талари.
   - Очень хорошо, мой друг; благодарю тебя.
   Кабил вернулся на свой канат, а молодая девушка с наслаждением вытянулась в своем кресле и проговорила:
   - Стало быть, мне еще целые сутки можно будет дышать этой чудной атмосферой, оживляющей мне кровь, укрепляющей мои силы лучше всех лекарств в мире и возбуждающей во мне счастье жизни. Действительно, нет лечения благотворнее, чем лечение воздухом.
   Шхуна повернула в открытое море, оставив Обок влево, будто направляясь к Адену.
   Берега совершенно скрылись из виду, и хорошенькая пассажирка, как ребенок, вырвавшийся из душного класса, наслаждалась своей невинной проделкой.
   Вдали, вероятно, была гроза, так как ветерок, вместо того чтобы улечься, становился все сильнее и начинал свистеть в снастях. Шхуна неслась прямо в открытое море!
   День прошел без всяких приключений, но около четырех часов на горизонте показалась полоса густого черного дыма, указывавшего на приближение парохода. В этом не было ничего особенного, так как в этих местах постоянно проходят пароходы со всех сторон океана, направляясь к узкому Баб-Эль-Мандебскому проливу. Поэтому на появившийся вдали дым никто со шхуны не обратил особого внимания.
   Однако через полчаса маневры парохода показались странными хозяину шхуны. Вместо того чтобы прямо держать путь на пролив, пароход изменил курс и пошел навстречу шхуне.
   Матросы переглянулись, и хозяин после минутного колебания отдал приказ поворачивать назад, будто желая вернуться во французские воды. Этот маневр погубил его.
   Пароход стал приближаться с неимоверной быстротой, шхуна же не могла прибавить ходу.
   - Зачем это бегство? - спрашивала себя молодая девушка. - Не всем ли одинаково принадлежит море, и разве я не имела права по своему желанию превратить арабское каботажное судно в яхту для прогулки?
   Ответ на это, и притом в самой грубой форме, последовал с парохода. Показался белый дымок, застилая собою один из бортов парохода, и через некоторое время по волнам гулко прокатился звук пушечного выстрела.
   Хозяин, шедший без флага, понял сигнал и поднял французский флаг, но не остановился.
   Через пять минут с парохода вторично показался дымок; на этот раз послышался резкий свист гранаты.
   Хозяин шхуны велел лечь в дрейф и поспешно отдал несколько приказаний.
   Матросы бросились в трюм и вернулись с несколькими длинными ящиками, которые поспешно побросали в море, стараясь скрыться за большим парусом. Напрасный труд! Спуск ящиков еще не был окончен, как крейсер очутился на расстоянии пяти или шести узлов.
   Флаг указывал на итальянское военное судно. С борта его спустился бот с пятнадцатью вооруженными матросами, кроме гребцов, под командой офицера. Матросы бросились на экипаж шхуны, который в испуге даже не пытался защищаться. Несчастные послушно протянули руки итальянцам, которые связали их.
   Один Барка протестовал:
   - Я не матрос!.. Я французский солдат!
   Двое итальянцев хотели его схватить.
   Двумя сильными толчками Барка бросил их на палубу. Пассажирка встала и закричала:
   - Этот человек мой слуга; запрещаю вам трогать его!
   Офицер насмешливо улыбнулся и ответил:
   - А я приказываю вам замолчать, красотка, иначе и вас велю связать...
   Молодая девушка возразила с негодованием:
   - Красотка! Так, вероятно, у вас говорят с женщинами... Француженка привыкла к другому обращению со стороны человека, носящего мундир.
   Офицер что-то проворчал, но, смущенный гордым видом молодой девушки, отошел от нее. Барка стал возле нее.
   Хозяина шхуны арестовали; затем с полдюжины моряков под предводительством офицера спустились в трюм.
   Под брезентами и запасными парусами нашлось еще несколько прочных, крепко закупоренных ящиков. Некоторые из них вынесли на палубу и ударами топора сбили крышки. В каждом оказалось по двадцать пять ружей Ремингтона и столько же штыков.
   Офицер, в восторге от такой находки, язвительно посмеивался, потирая руки. Он снова подошел к Фрикетте и забормотал с ужасным акцентом:
   - Оказалась, как я и думал, военная контрабанда. О, меня не проведешь! Ружья для этого канальи Менелика, негуса* Абиссинии.
   ______________
   * Негус - император.
  
   Молодая девушка с минуту смотрела на офицера с изумлением от этого открытия, последствия которого начали только теперь для нее выясняться. Однако она овладела собой и смело спросила:
   - Какое же отношение имеет ко мне военная контрабанда?.. Я не коммерсантка... и не снабжаю оружием воюющих.
   - Увидим, так ли это.
   - Надеюсь, вы не станете обвинять меня в проступке...
   Офицер грубо перебил ее.
   - Факты налицо и сами говорят за себя... Прежде всего, кто вы?
   - Прежде всего, по какому праву вы меня допрашиваете?
   - По международному праву всякого сражающегося арестовать военную контрабанду, предназначенную его врагу... Ну же, отвечайте.
   - Когда вы станете говорить более вежливым тоном.
   - Ну хорошо. Потрудитесь же, сударыня, объяснить мне, кто вы и что вы здесь делаете?
   - Я мадемуазель Фрикетта и еду по морю, катаясь.
   - Мадемуазель Фрикетта! Разве это имя?
   - Да, имя француженки-патриотки.
   - И вы катаетесь?
   - Да, Боже мой, совершаю прогулку по Таджурскому заливу и его окрестностям. Я в качестве фельдшерицы принимала участие в мадагаскарскои кампании, заболела лихорадкой, чуть не умерла и теперь пользуюсь случаем подышать воздухом в ожидании возможности вернуться во Францию.
   - Но зачем вы именно здесь?
   - Я остановилась в Джибути на обратном пути из Мадагаскара, потому что боялась переезда через Красное море, и в ожидании более благоприятного времени года катаюсь по морю, как только представляется случай.
   - Все это неясно.
   - Вы сомневаетесь в моих словах?
   - Может быть.
   - В таком случае я вам не стану больше отвечать.
   С этими словами она спокойно уселась в своей качалке.
   Итальянец теперь допрашивал хозяина. Последний признался, что принял в Цемле партию оружия.
   Цемла - английское владение, и это обстоятельство, видимо, затрудняло офицера. Он спросил:
   - Почему же ты поднял французский флаг?
   - Потому что находился недалеко от французских вод и надеялся, таким образом, обмануть тебя.
   - Но ведь ты идешь из Джибути?
   - Да, я заходил туда за водой, и женщина попросила отвезти ее в Обок. Я согласился, мне было это выгодно, так как я ехал в Асаб.
   - Женщина не знала, что ты везешь оружие?
   - Не знала.
   - Ты лжешь! Она француженка и, думая, что не станут подозревать женщину в подобной торговле, осталась на борту, чтобы легче провести нас.
   - Нет!
   - Ты врешь, повторяю тебе... А знаешь ты, что тебя ждет?
   - Знаю. Меня могут повесить.
   - Да, и наверное повесят - после суда.
   - На то воля Аллаха!
   Во время этого разговора молодая девушка сидела в своей качалке в спокойной, удобной позе. Офицер снова подошел к ней и уже менее грубым тоном сказал:
   - К моему великому сожалению, я вынужден объявить вам, что вы моя пленница.
   - Почему это?
   - Вы на арестованном судне, до дальнейшего распоряжения на вас смотрят как на соучастницу в преступлении, которое повлекло за собой его арест.
   - Но это не имеет смысла! Как это! Я, едва оправившись от болезни, еду из Мадагаскара... книги пароходного общества в Джибути могут доказать вам, что я еду из Мадагаскара, куда прибыла из Японии... что я покинула Европу год тому назад... И вдруг меня арестуют...
   - Военная контрабанда несомненна.
   - Но ведь я к ней не причастна. На ящиках адрес одной английской конторы в Бирмингаме... они из Цемлы, где я никогда не бывала.
   - Вы выскажете ваши доводы перед военным судом. Пока же вы остаетесь моей пленницей.
   Фрикетта, возмущенная таким решением, пожала плечами и ничего не ответила.
   Экипаж шхуны без церемонии заперли в трюм. Пароход взял ее на буксир и с торжеством, будто пленил целый флот, повел в Массову.
   Фрикетта же, спокойная по-прежнему, будто ей не грозило ужасное обвинение, думала про себя: "У меня уже давно мелькало смутное желание присутствовать при борьбе негуса с итальянцами. Эти господа доставляют мне случай, надо им воспользоваться!"
  
  

ГЛАВА II

Дорогая роскошь. - Печальная колония. - Что такое Массова. - Самохвальство итальянцев. - Большая сфера и малая сфера. - Военный суд. - Ненависть к Франции. - Ответ француженки. - Осуждение.

   Массова, которою итальянцы некогда так гордились, плохая колония. Этот город и соседняя с ним территория представляют самый плачевный подарок, который Криспп мог сделать своему отечеству. Самый заклятый враг Италии не мог бы придумать ничего хуже, как наградить ее этим раком, который внедряется в нее, истощает, вытягивает из нее лучшие соки и отнимает последние средства.
   Но как быть? Первостатейное государство должно иметь по крайней мере одну колонию, как богач должен иметь по крайней мере один экипаж. Это иногда оказывается дорогою роскошью, доводящей до разорения; но зато чувство удовлетворенного тщеславия служит, по-видимому, достаточным вознаграждением.
   Итак, под 15R30' северной широты и 37R15' восточной долготы находится знаменитая Массова. Население ее около пяти тысяч человек самого разного происхождения: есть и арабы, и нубийцы, и конаки, и абиссинцы, индусы, галасы и греки. Большинство из них бывшие торговцы рабами, теперь, в сущности, настоящие бандиты.
   Итальянский гарнизон очень немногочисленный, бедные европейские солдаты, посланные на свое несчастье в этот ад, часто умирают.
   Название ад не преувеличено, так как термометр Цельсия, показывающий 40R днем, ночью никогда не спускается ниже 35RС. Средняя температура наименее жаркого месяца - января - 25R, а наиболее жаркого - июня - 36R!
   Если бы к такой жаре не присоединялась сырость, климат был бы выносим. Но известно, что испарений из Красного моря поднимается больше, чем из какого-либо другого, и поэтому в жаркое время атмосфера пропитана водяными парами.
   Это настоящая теплица, где несчастный европеец совершенно теряет силы, изнуряемый постоянным потом, обилие которого невозможно описать. Это вечная баня, непрерывная паровая ванна, представляющая собой самую жестокую и опасную из пыток. Нет ничего удивительного, что тропическим болезням нет числа: желтая и болотная лихорадки, дизентерия, злокачественная горячка, солнечные удары и так далее.
   Говорят, что счастливые народы не имеют истории. Массова, это несчастная колония, имеет свою историю, короткую, но раздирающую душу.
   Это клочок земли, из-за которого убито столько итальянцев, принадлежал некогда Турции. Султан, находя его лишней обузой, уступил его в 1866 г. хедиву, который имел некоторое основание, проистекающее из географических данных, присоединить его к своим владениям. В 1884 году англичане, заняв все порты Красного моря, заняли и Массову; но, несмотря на свою традиционную жадность, они не сочли выгодным удерживать занятый город. Во-первых, игра не стоила свеч; а во-вторых, они щадили негуса, надеясь вовлечь его в союз против магди*. Они намеревались отблагодарить его за услуги, отдав ему Массову, не принадлежавшую им.
   ______________
   * Магди (араб.) - здесь: руководители национально-освободительного движения.
  
   Так как союз не состоялся, то Массова оставалась номинально во власти хедива до 1885 года.
   В это время Италия возмечтала возвеличиться и положить начало колониальному могуществу. Она обратила свое внимание на Массову - достояние хедива, которому грозил негус и которого обирали англичане. Она сыграла роль третьего плута и отважно заняла новую колонию.
   К несчастью, приобретение нельзя было назвать удачным. Кто знает, сколько золота, слез и крови поглотила эта бездонная бочка! Но как-никак Италия приобрела колонию и крепко держится за нее! Она ею очень гордится, и эта гордость иной раз доходит до наивного комизма.
   Как известно, Франция владеет Таджурским заливом, Обоком и Джибути с полосой прилегающей к ним земли. Вокруг небольшого владения простирается так называемая область французского влияния - весьма удачное название, значение которого вполне ясно.
   И итальянцы соблаговолили признать на своей карте за Францией область влияния. Но рядом с этой крошечной, почти незаметной "областью" обозначена на карте область итальянского влияния, окружающая Массову и простирающаяся до бесконечности.
   Есть чему изумиться! Это "влияние" простирается через реки, поднимается на горы, покоряет народы, охватывает целые государства.
   Уж если запрашивать, то запрашивать! Это ведь невинная страсть, от которой нет вреда никому, а составители карт находят себе занятие! Но вообще получается несколько комичное впечатление, будто люди хотят сказать: "Что такое Франция в Эфиопии?.. Кто ее там знает... Посмотрите, у нее нет даже области влияния... разве можно назвать так этот кусочек меньше платка?.. Вот Италия - другое дело... Видите, как велика область ее влияния... Оно охватывает все - и Абиссинию, и Шоа, и страну Галласов... уголок Нубии, Судана... скоро это влияние распространится на всю долину Нила. Куда ни взглянешь, все Италия... Великая нация... соперница Англии за пределами Европы... Два колосса, которые скоро разделят между собою господство над всем миром".
   При таком детски наивном хвастовстве остается только пожать плечами. В последнее время Менелик несколько уменьшил спесь, одним толчком передвинув границы знаменитой "сферы влияния".
   Побывав в плену у китайцев и малгашей, мадемуазель Фрикетта имела перспективу испытать плен у итальянцев.
   После суточного ареста в настоящей тюрьме с часовыми у всех входов, как будто Фрикетта была в самом деле военная преступница, ее вызвали в военный суд.
   Она предстала перед военными судьями, сверкавшими нашивками и галунами своих узких мундиров, заставлявших их обливаться потом и грозивших лопнуть при каждом движении.
   Эти господа рисовались, принимая важный вид, радуясь возможности сделать неприятность француженке, которую заставили сесть на скамью подсудимых.
   Председатель начал допрос. Фрикетта отвечала с полным хладнокровием и достоинством.
   Когда она сказала, что принимала участие в мадагаскарской кампании, председатель иронически улыбнулся, судьи последовали его примеру.
   Затем он сказал, желая быть остроумным:
   - Да, Мадагаскар... великая нация совершила великую глупость... Что же, пощипали ее за это порядком...
   Фрикетта чувствовала, как вся кровь прилила к ее щекам. Она отвечала с негодованием:
   - Франция, всегда находившая средства платить за свою славу, стоит выше насмешек всего света... особенно издевательств итальянца...
   - К чему относится этот намек?
   - Я ни на что не намекаю, а просто говорю то, что думаю. А думаю я вот что: Франция на Мадагаскаре потеряла несколько перьев из крыльев - это правда; хотя с вашей стороны вовсе не великодушно бросать подобное заявление в лицо женщине, француженке... Но позвольте вам сказать, что колониальная война готовит не один неприятный сюрприз воюющим европейцам. Берегитесь, как бы не потерять крыльев, а вдобавок не сломить шеи... Я говорю это об Италии.
   - Все это вовсе не относится к делу.
   - Вы подняли на смех Францию, я отвечала, как следовало француженке... а теперь с удовольствием вернусь к тому, что вы называете "делом".
   Призванный к исполнению своих обязанностей этим метким возражением, председатель заговорил о преступлении, участие в котором во что бы то ни стало желали приписать Фрикетте - о военной контрабанде.
   Фрикетта защищалась, логично приводя доводы, с которыми беспристрастные судьи не могли не согласиться. Итальянцы же хотели сделать молодую девушку виновной, особенно потому, что она была француженка.
   Они выдумали целую историю, предпочитая обвинять в несуществующем преступлении молодую девушку, что давало возможность еще раз возбудить общественное мнение против Франции, дать новую пищу ненависти, с которой их государство относится к этой стране, и открыть широкое поле клевете, до которой чрезвычайно падки итальянские газеты.
   И все же в словах, в манерах и обращении этих "беспристрастных" судей на каждом шагу проглядывали зависть, озлобление, неприязнь к той самой Франции, которая не считая проливала за Италию свою кровь и отдавала свое золото.
  
  

ГЛАВА III

Конец допроса. - В тюрьму. - Заточение. - Ужасное одиночество. - Тюремщица. - Слепая, - Фрикетта пытается вылечить ее. - Тщательный и умелый уход. - Она видит. - Благодарность. - Отец. - Барка. - Планы бегства. - Фрикетта превращается в негритянку.

   Чем дальше продолжался допрос, тем ожесточеннее, упрямее становились судьи.
   Терпение Фрикетты истощилось, она воскликнула с запальчивостью:
   - Что же это, господа? Вы судите мою родину, а не француженку, которой уже становится противно слушать вас? Франции и французам нет надобности доставлять оружие Менелику - у негуса и без того есть поставщик, доставляющий ему даром сколько угодно наилучших боевых припасов. Вы знаете его не хуже меня.
   - Кто же зто? - наивно спросил председатель.
   - Италия, милостивый государь. Да, Италия, оставляющая в руках негуса ружья, пушки и всякие боевые снаряды в таком изобилии, что хоть торгуй ими.
   Взбешенный президент вскочил, ища ответа. У него готово было сорваться ругательство, но остаток джентльменского чувства заставил его удержаться.
   Прочие теребили усы, скрежетали зубами и так волновались, что каждая минута грозила целости их слишком узких мундиров.
   Очень довольная своим метким ответом, доставившим ей облегчение, Фрикетта устремила на судей свой спокойный, ясный взгляд.
   Наступило продолжительное молчание; затем председатель продолжал прения, конечно, только для формы.
   Молодая девушка презрительно молчала. У нее не было даже официального защитника. После короткого совещания было зачитано обвинение.
   Мадемуазель Фрикетта, француженка по происхождению, уличенная в попытке снабдить негуса оружием, была приговорена к пяти годам тюремного заключения. Затем к четырем годам того же наказания за оскорбления, нанесенные итальянской нации во время заседания.
   Барка, именующий себя ее слугою, за ту же вину приговорен к десятилетнему заключению.
   Весь экипаж шхуны был единогласно осужден на смертную казнь. Приговор был приведен в исполнение в тот же день, и, по утонченной жестокости, итальянцы принудили Фрикетту присутствовать при смерти несчастных матросов.
   Их расстреляли на открытой площадке, которую итальянцы называли "плацом" и где производили казни. Матросы умерли мужественно, со свойственной магометанам невозмутимостью, выражая одним словом ужасную участь, так неожиданно постигшую их:
   - Мектуб!.. Так суждено.
   Фрикетта мужественно перенесла ужасное зрелище. После этой возмутительной и ненужной жестокости молодую девушку и Барку отвели в тюрьму.
   Тюрьма не была игрушечным местом заключения, какие встречаются в едва устроенных колониях, а настоящим тюремным замком, построенным из тесаного камня - настоящей гранитной твердыней, откуда бегство невозможно.
   Фрикетту поместили в каземате наполовину под землей - в нижнем этаже, похожем на подвал. Единственное, что заставляло несколько мириться с этим помещением, была господствовавшая в нем прохлада, очень приятная в таком климате.
   Всю мебель составляла кровать без матраца; а простынями служили два паруса, толстые, как листы толя. Возле постели стоял массивный стол и скамейка, вделанная всеми четырьмя ножками в землю.
   Свет проникал через узкое окошечко, закрытое толстой железной решеткой и проделанное под самым потолком.
   Осмотревшись в этом зловещем каменном мешке, Фрикетта рассудила:
   - Только крыса или птица могли бы убежать отсюда. И здесь эти истребители макаронов намерены продержать меня десять лет!.. Через десять лет волосы мои поседеют... или, скорее, у меня вовсе не останется никаких волос... да и меня самой уже не будет на свете... Десять лет!.. А бедный мой Барка. Вот, я думаю, бесится, несмотря на свое терпение, на всю покорность судьбе...
   Молодая негритянка, исполнявшая должность тюремщицы, приносила заключенной ее скудную пищу - чашку риса с несколькими кусочками сала. Плоская чашка была очень сомнительной чистоты, для еды служили деревянные ложка и вилка.
   Фрикетта заметила, что походка негритянки была нетвердая и взгляд ничего не выражал, как всегда бывает у слепых.
   Добрая и сострадательная, она подошла к тюремщице и увидела, что веки ее были страшно воспалены. Из глаз постоянно сочился зеленый зловонный гной, стекая по щекам больной и придавая ей отталкивающий, мрачный вид.
   Фрикетте стало искренне жаль бедняжку; она сказала ей несколько приветливых слов, которых та не поняла, но, услыхав их ласковую интонацию, разрыдалась. Негритянка думала, что будет иметь дело с грубым заключенным, и вдруг услыхала женский голос, такой ласковый, что при одном звуке его бесконечная благодарность наполнила ее сердце.
   Фрикетта знала, что воспаление глаз одна из наиболее ужасных болезней, постоянно свирепствующих в этих странах и быстро превращающихся, из-за неопрятности и недостатка ухода, в неизлечимый недуг. На каждом шагу можно встретить несчастных, у которых глазное яблоко вытекло, а из опухших, красных век сочится кровь.
   Фрикетта мужественно принялась за обычный обед итальянских заключенных, между тем как в ум начиналась оживленная работа, которая пробуждается с самого начала в уме узника. Она составляла тысячи планов, один безумнее другого. Затем, сломленная всем пережитым в этот день, она вытянулась на своих досках и - поверите ли? - уснула сном праведных.
   С некоторым нетерпением ожидала Фрикетта возвращения негритянки, единственного живого существа, которое ей разрешалось видеть, да и то на такой короткий срок.
   Слепая пришла, заключенная издали узнала ее нетвердые шаги. Бедная тюремщица, чувствовавшая уже беспредельную благодарность за несколько сострадательных слов, обращенных к ней, позаботилась о кушанье к посуде вверенной ее надзору заключенной. Все было чище, лучше приготовлено и рис не так липок. Фрикетта сразу увидала эту перемену и была бесконечно благодарна негритянке. Со свойственной ей добротой она осторожно привлекла ее к себе и, преодолев отвращение, осмотрела, приблизив к свету, ее глаза. Негритянка взволновалась и дрожала, но покорилась осмотру.
   Глаза действительно были в ужасном состоянии, но Фрикетте казалось, что прозрачная роговая оболочка зрачка не тронута. Она подумала: "Я приложу все усилия, чтобы вернуть несчастной величайшее благо жизни - зрение".
   К сожалению, она не могла объяснить хотя бы вкратце, что намеревалась сделать. На всякий случай она произнесла арабское слово тэбиба, надеясь, что негритянка поймет его значение.
   Тотчас же добрая улыбка осветила черное лицо, и негритянка несколько раз повторяла нежным музыкальным голосом, свойственным неграм:
   - Тэбиба!.. Тэбиба!
   Она поняла, что ее пленница была женщина-доктор и, может быть, вылечит ее от ужасной болезни.
   Фрикетта видела единственное спасение в прижигании слизистой оболочки. К счастью, у нее не отняли ее маленького несессера, который она всегда носила во внутреннем кармане корсажа. Итальянцы, по крайней мере, постеснялись ее обыскать.
   Фрикетта вынула кусочек ляписа в футляре и подвела больную к окошечку, через которое сверху падало немного света, смело приподняла веко правого глаза и прижгла. У негритянки вырвалось глухое рычание, как у раненого зверя, но она не сопротивлялась и храбро перенесла страдание, понимая, что это к ее благу.
   До поры до времени Фрикетта не касалась левого глаза, намереваясь действовать осмотрительно и не желая рисковать возможной потерей обоих глаз. Потрепав слепую по щеке, она сказала ей несколько ласковых слов, как мать, успокаивающая дитя. Негритянка ушла растроганная, благодарная: в душе ее проснулась надежда.
   На следующее утро и несколько дней кряду Фрикетта продолжала прижигания не без опасения в душе. Вначале воспаление даже усилилось. Фрикетта приписала это, совершенно основательно, действию едкого ляписа, а больная не жаловалась. Через неделю появилось уже видимое улучшение. Опухоль значительно уменьшилась. Ободренная этим, Фрикетта немедленно принялась за лечение левого глаза и терпеливо ждала результата.
   Дни, между тем, протекали в мрачной, удручающей медленности. Фрикетта, привыкшая к движению на свежем воздухе, начинала уже чахнуть в этой каменной клетке, куда не достигал ни один звук человеческого голоса, ни пение птицы, ни солнечный луч! Кроме того, ее организм, ослабленный ужасным мадагаскарским климатом и перенесенной болезнью, нуждался в более питательной пище. Мало-помалу она стала чувствовать, что силы начинают снова покидать ее.
   Заключение становилось для нее еще ужаснее потому, что ей отказали в чернилах, перьях, бумаге, книгах...
   Ее лишили сразу свободы, воздуха, развлечения и, казалось, позабыли о ней.
   Подобное строгое заточение в четырех каменных стенах, даже без маленьких ежедневных прогулок, которые разрешаются заключенным или во дворе, или в просторных коридорах, равнялось смертному приговору.
   Фрикетта, между тем, сопротивлялась всеми силами. Она не хотела уступать, зная, что как только душа ослабнет, тело погибло. Но сколько времени ей предстояло жить так?..
   Единственными счастливыми минутами для бедной заключенной было время, когда приходила слепая с пищей, и Фрикетта лечила ее. Она с лихорадочным нетерпением ожидала этого посещения, нарушавшего на минуту ее ненавистное уединение.
   Так прошло несколько долгих недель. Воспаление с каждым днем уменьшалось. Больная уже начинала видеть.
   В первый раз, когда негритянка увидала свою благодетельницу, она была так потрясена, что упала на колени. До сих пор она не знала, что тэбиба - белая женщина. Увидев тонкие, изящные черты этого лица, кроткие, ясные глаза, вьющиеся волосы, нубийка подумала, что видит перед собой существо высшего порядка, одно из добродетельных божеств, иногда поселяющихся среди людей и известных своими благодеяниями чернокожим.
   Негритянка схватила руку Фрикетты и покрыла ее горячими поцелуями.
   Молодая девушка, тронутая таким проявлением благодарности, поспешно подняла ее, взяла за обе руки и сказала:
   - Что ты? Что ты?.. Ты становишься на колени передо мной, Фрикеттой... Точно ты принимаешь меня за королеву. Если ты довольна, то поцелуй меня от всего сердца, и я буду щедро вознаграждена.
   И, подавая пример, тэбиба запечатлела на черных щеках нубийки два звучных поцелуя. Затем, счастливая, она прибавила:
   - Ты видишь?.. Ну, взгляни на меня еще раз... Я себя не помню от радости, убедившись, что твои глаза ожили.
   Негритянка в восторге смотрела на Фрикетту, быстро что-то говорила, стараясь выразить свою благодарность.
   - Да, да!.. - прервала ее Фрикетта, - долго мы можем проговорить так, не понимая друг друга. Ты милая девушка, но я с удовольствием рассталась бы с тобой. Ах, если б ты помогла мне вырваться отсюда!..
   Так как свидание тюремщицы с заключенной несколько затянулось, то следовало прервать его из боязни навлечь подозрение властей.
   Так и случилось.
   Через два дня негритянку заменил старый негр с седой бородой и угрюмой наружностью. Его появление опечалило Фрикетту. Но старик низко поклонился ей и, взяв ее руку, почтительно поцеловал, потом тихо произнес одно слово:
   - Барка!
   Изумленная и обрадованная Фрикетта повторила:
   - Барка!
   Старик сделал знак рукой, приложил палец к губам и медленно вышел. Через пять минут он вернулся в сопровождении денщика Фрикетты, самого Барки во плоти, но еще больше исхудалого.
   Добрый араб был так счастлив видеть свою благодетельницу, что смеялся, плакал, плясал, прыгал, говорил глупости - точно совершенно потерял голову.
   Старый негр одним словом, произнесенным на его родном языке, вернул его к действительности.
   - Правда, - сказал Барка, - я теряю время, а между тем минуты дороги. Этот старик - отец слепой, которую ты спасла, сида... Он объявляет, что в знак благодарности готов сделать все. Он готов отдать за тебя свою жизнь.
   - Нет, нет!.. Пусть он обоим нам даст свободу.
   - Да, он думает помочь нам бежать, рискуя собственной жизнью. Но тебя не должны узнать... а ты одна белая женщина здесь... Если б не это...
   - Тогда было бы нетрудно бежать?.. Да?.. Значит, для этого мне не следовало бы быть белой?
   - Да, он говорил так.
   - Хорошо! Завтра я превращусь в негритянку.
   - Да... выкрасишься... в черный цвет. А если пойдет дождь, если ты вдруг упадешь в воду, краска сбежит.
   - Нет, я стану настоящей негритянкой, и краска моя будет так прочна, что ей не страшны будут ни вода, ни мыло.
   Прошло еще два дня. Теперь старый негр приходил с дочерью, уже вполне выздоровевшей.
  
  

ГЛАВА IV

Да, я превращусь в негритянку. - Костюм и прическа. - Восторг Барки. - Бегство. - Опасности. - В таинственном доме. - Обыск. - Страх. - Никому не приходит в голову подозревать белую в негритянке. - Опять на спине горбуна. - Бегство. - Благодарность.

   Несмотря на суровую наружность, у старика, по-видимому, было доброе сердце. Исполняя должность, при которой ему постоянно приходилось наталкиваться на нравственные уродства и физические недостатки, он загрубел, но любовь к дочери пробудила в его сердце благодарность. Он теперь обожал Фрикетту, спасшую дочь, и решился отблагодарить ее, вернув ей самое драгоценное - свободу.
   Он давно уже поселился в этой стране, еще до занятия ее итальянцами, и прежде служил у хедива. Итальянцы оставили его в должности, в которой он состоял, а так как он отличался исполнительностью, то приобрел неограниченное доверие у властей.
   Барка объяснил ему, что его госпожа из белой превратится в негритянку, и старик, слушая его, не очень верил. Кабил отвечал очень серьезно, что для тэбии нет ничего невозможного - доказательством тому служит излечение его дочери. Кроме того, он рассказал о бегстве с Мадагаскара, как всю ночь тебию, его самого и даже зебу окружало пламя.
   - Да, мы пылали, а между тем не горели. Все это от того, что тэбия всемогуща.
   - Хорошо! Скажи ей, чтоб была готова сегодня ночью. Ей принесут платье.
   Барке удалось свидеться на минуту с Фрикеттой, чтобы предупредить ее, что решительная минута настала. Он ушел от нее, повторив последние слова старика:
   - Сегодня ночью будь готова.
   Фрикетта радостно захлопала в ладоши и весело воскликнула:
   - Отлично! Да здравствует свобода!
   Вечером тюремщик и его дочь, имевшие, само собой разумеется, право во всякое время дня и ночи ходить по мрачному зданию, отправились в камеру Фрикетты.
   У старика в руке была маленькая лампа с частой сеткой для защиты пламени от москитов.
   При виде молодой девушки оба остолбенели от изумления.
   Лицо, руки, шея Фрикетты были превосход

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 476 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа