Главная » Книги

Буссенар Луи Анри - С Красным Крестом, Страница 6

Буссенар Луи Анри - С Красным Крестом


1 2 3 4 5 6 7 8 9

отлетит его душа. Губы его лепетали слова без связи, но проникнутые одной мыслью.
   - Отец... мать... сын ваш уезжает... далеко... навсегда... Париж!.. товарищи!.. О мама!.. милая мама!.. Сжальтесь!.. Как я страдаю... Прощайте все, кто меня любил!
   Вдали послышался звук трубы и рожков, игравших марш.
   Маленький солдатик попытался приподняться. Он громко воскликнул:
   - К знамени!.. Здесь!..
   Затем он тяжело упал на постель и больше не шевельнулся.
   Фрикетта и священник, опустившись на колени, молились, между тем как прочие больные крестились, говоря с уважением и ужасом:
   - Еще один!
   Окончив молитву, молодая девушка, бледная, как полотно, набожно закрыла глаза мертвому и сказала рыдая:
   - Прощай, бедная, дорогая жертва долга... прощай!
   С помощью Барки она тотчас же принялась обряжать умершего, взяла его бумаги и оставалась возле него, пока двое носильщиков не пришли за ним, чтобы перенести его в мертвецкую.
   Другой умирающий ждал рядом, на земле, пока его положат на освободившуюся койку!
   Фрикетта, затаив горе, вытерла слезы и продолжала, помогать остальным страдальцам.
  
  

ГЛАВА VIII

Похороны. - Процессия. - Венки. - Фрикетта и капитан распоряжаются похоронами. - Последнее прощание. - Необъяснимое распоряжение главнокомандующего. - Французским корреспондентам не дают идти дальше. - Счастливый немец. - Фрикетта собирается уехать.

   Фрикетта сказала кабилу:
   - Ну, Барка, как хочешь, найди мне досок на гроб. Я не хочу, чтобы капрала похоронили просто в мешке.
   - Уж я найду, сида.
   - Вот тебе деньги... купишь, где найдешь.
   - Хорошо! Хорошо!.. Если не куплю - украду.
   Смертность была так велика, что уже давно чувствовался недостаток в досках для гробов. Умерших хоронили, просто завернув в холщовый мешок. Предвиделось, что скоро некому станет рыть могилы!
   Фрикетта и после смерти отнеслась с трогательным вниманием к своему скромному другу, заботясь об устройстве ему похорон по существующему обряду. Ей было тяжело представить себе, что его бедное тело положат прямо в землю и, быть может, оно станет добычей диких зверей.
   Барка нашел несколько досок, забытых в одном из складов Сюбербие и служивших приспособлением при промывке золота. Он распилил их, обтесал и приспособил для печального назначения. Тело положили в гроб в присутствии Фрикетты, которая обложила весь гроб внутри густым слоем листьев латании. Затем Барка привинтил крышку и сказал, обтирая пот, градом катившийся с лица:
   - Хороший был солдат!.. Хороший француз... Барка очень жалеет...
   Похороны должны были состояться на рассвете. В назначенный час у мертвецкой собрались немногочисленные участники печального кортежа: капитан роты, в которой служил умерший, и Фрикетта, представлявшая семью его. Священник в облачении стоял у гроба, а солдат иностранного легиона - серьезный, бородатый гигант - нес кропило и чашу со святой водой.
   На гробе лежал мундир капрала, его кепи и сабля-штык. Четверо темнокожих, прежде служивших носильщиками паланкинов, крепких молодцов с рубцами на плечах от шестов, подняли гроб. Полурота солдат в форме под начальством адъютанта должна была отдать последние воинские почести. За гробом четыре солдата несли четыре венка живых цветов: от офицеров роты, от товарищей, от больных и от Фрикетты.
   То не были торжественные венки. Руки друзей сплели их из чудных тропических цветов, просто, без затей, в знак последнего выражения искреннего сожаления.
   Процессию заключали шедшие за Фрикеттой и капитаном свободные в этот день офицеры в полной форме и депутации от различных частей войск, друзья покойного - все бледные, истощенные, едва державшиеся на ногах.
   Священник медленно и торжественно прочел несколько молитв и сделал знак носильщикам. Те подняли носилки и направились к кладбищу.
   Недалеко от госпиталя был выстроен крытый соломой домик с крестом на крыше - скромная часовенка, где священник каждый день служил обедню на деревянном столе, покрытом сукном и служившем алтарем. За несколько дней перед тем ее разрушило вихрем. Поэтому похоронная процессия не остановилась у часовни, но направилась прямо на кладбище, находившееся на ровном, открытом месте.
   Хотя Сюбербиевилль сравнительно недавно сделался место стоянки войск, однако могил на кладбище было уже немало! Маленькие холмики были расположены симметрично двумя параллельными рядами среди высохшей травы, и над каждым возвышался деревянный крест, а на нем жестяная дощечка с именем, чином и возрастом похороненного.
   Все холмики были еще свежие; дощечки еще не покрылись ржавчиной и цветы некоторых венков еще не завяли. Ясно было, что народу умирало много.
   После битвы вид лежащих тел, упавших в позах, в которых они сражались, с выражением отчаяния или страдания на лицах, конечно, представляет тяжелое зрелище; но тут, по крайней мере, в воздухе еще стоит запах пороха, в крови еще сохранился некоторый жар, в душе - остаток гнева. Кладбище же мрачно, страшно, без величия, без слов; в нем нет ничего, что бы скрашивало безобразие смерти. Холмик над шестью футами земли, крест, имя, забытое на следующий день!
   Носильщики ставят гроб на край могилы, где он сейчас исчезнет.
   Священник поет, и его голос кажется необыкновенно слаб и сух среди этого простора, где не слышно ни малейшего звука. Рыдания подступают к горлу, слезы льются из глаз. Плачут об умершем, плачут о себе!
   Гроб медленно спустили в могилу. Наступил самый тяжелый момент: через минуту тот, кто лежал в гробу, навеки скроется под землей! Все взоры прикованы к этим четырем доскам, заключающим бренные останки несчастного храбреца. Его черты еще раз воскресают с необыкновенною ясностью в памяти окружающих. Им как бы слышится его голос!.. Вспоминаются его привычные жесты!..
   Все кончено.
   Капитан поднялся и кашлянул, пытаясь скрыть свое волнение. Это был старый служака, поседевший на службе. Он был простым солдатом, знал людей, знал, что такое эти маленькие солдатики, и в глубине души любил их, несмотря на свою ворчливость.
   Он не был красноречив, но на этот раз шероховатая оболочка разорвалась, и, обращаясь к присутствующим, он начал:
   - Товарищи! Прощаясь с мертвыми останками капрала Пэпена, я как будто хороню одного из собственных своих детей. Не в первый раз смерть уносит одного из моих молодцов, но ни разу еще горесть моя не была так велика, потому что тот, кого мы хороним, был один из лучших. Храбрый, всегда покорный дисциплине, он вместе с тем отличался постоянной веселостью истинного парижанина. Все его сослуживцы будут помнить его участие к страдающим. И именно из-за того, что он ухаживал за больными товарищами, он и сам заразился смертельною болезнью. Прощай же, Пэпен, говорю тебе от имени твоих родных, прощай, наш капрал, - от имени твоих товарищей!
   Подошел полковник, бросил горсть песку на гроб и, пожав руку Фрикетте и старому офицеру, медленно удалился. За ним и офицеры, и солдаты бросали в могилу по пригоршне земли.
   Когда все присутствовавшие разошлись, Фрикетта вынула цветок из одного венка и положила его в конверт. Помолившись, она тоже пошла домой, говоря:
   - Этот цветок я пошлю его матери.
   Грустно вернулась она в госпиталь, но здесь, подавив свое горе, снова мужественно принялась за исполнение своих обязанностей.
   Прошло несколько недель. Эвакуация больных совершалась правильно, так же как снабжение госпиталя всем необходимым.
   Мадемуазель Фрикетта познакомилась с представителями французской прессы, и они оказали ей радушный прием.
   Наступило 15 августа. Время шло; войска сгорали от нетерпения и между тем таяли от болезней. Главнокомандующему с каждым днем становилось яснее, что невозможно достигнуть Тананаривы со всей армией и обозом до наступления дождей.
   Необходимо было поторопиться, чтобы не зазимовать при таких плачевных условиях. Тогда генерал решился на последнее средство: он организовал легкую колонну из самых здоровых людей, и, взяв с собой только самое необходимое, быстрым и решительным маршем направился в столицу острова.
   Сборным местом этого отборного войска была назначена Андриба - пункт километрах в восьмидесяти от Сюбербиевилля. Оттуда генерал предполагал в двадцать дней достигнуть Тананаривы, центра экспедиции.
   Корреспонденты французских газет, само собой разумеется, предполагали следовать за наступательной колонной, как делали это до сих пор с разрешения военного министра. Они намеревались продолжать свою трудную работу. Каково же было всеобщее разочарование, когда в последнюю минуту они получили письмо, в котором главнокомандующий извещал, что для дальнейшего движения вперед им придется подождать, пока армия не прибудет в Тананариву, когда дороги, по всей вероятности, будут открыты всем путешественникам.
   Эта новость поразила людей, имевших полное право ожидать лучшего отношения к себе.
   Когда Фрикетта узнала о запрещении корреспондентам следовать за колонной, она рассердилась и протестовала. Затем вдруг, именно по случаю запрещения, ею овладело неудержимое желание сделать то, что не было позволено. Сказалась всегдашняя страсть женщины к противоречию. Препятствия возбуждали ее желание. Lex irritat peccatum. Иначе Фрикетта не была бы женщиной. А она была ею до кончика своих розовых ноготков.
   Кроме того, по правде сказать, она начинала немного скучать. Она оставалась такой же преданной слугой несчастных, которых становилось все больше и больше, но по своей природе она принадлежала к числу натур, которые не могут оставаться долго на одном месте.
   Кроме того, она отлично знала, что у нее нигде не будет недостатка в возможности служить страждущим.
   В качестве сестры милосердия она просила о разрешении, в котором было отказано представителям прессы. В своей наивности Фрикетта предполагала, что имеет право надеяться на снисхождение. Однако она ошиблась: ей прислали вежливый отказ.
   С этой минуты мысль нарушить запрещение не покидала ее. Фрикетта сказала себе, руководствуясь логикой женщины:
   - В конце концов, я могу располагать собою по собственному усмотрению. Время мое принадлежит мне, и я могу распоряжаться им так же, как своей особой. Итак, я еду!
   Барке были отданы соответствующие приказания. Кабил был очень рад снова вступить в свою прежнюю должность и объявить, что приготовления будут делом двух дней.
   Барка набрал провизии, набил свой мешок, снова воздвиг башню из багажа, которую предназначал для себя. Вьюк растолстевшего и разжиревшего горбуна состоял из провианта, перевязочного материала и полной аптеки.
   Фрикетта прибавила к своему костюму хороший револьвер, Барка снова взял свое ружье, и в одно прекрасное утро трио двинулось в путь.
   Молодой девушке казалось, что ее денщик несколько небрежно отнесся к провизии. Но старый солдат, привыкнув к военным переходам, отвечал, что по дороге всегда можно достать сухарей и консервов.
   Итак, они выступили беззаботно, не подозревая, какие передряги ждут их впереди.
  
  

ГЛАВА IX

Все идет хорошо. - Одни. - Остановка. - Опасения. - К оружию! - Нападение. - В плену. - Переводчик. - Методист и папист. - Фрикетта расправляется с тем, кто хотел ее ударить. - Барка предпочитает смерть от пули повешению.

   Вначале все шло прекрасно. Неприятель, трусливый, плохо организованный, не имеющий хороших начальников и запуганный горстью храбрых солдат, бежал, даже не помышляя о каком бы то ни было сопротивлении. Этим только можно объяснить удачу чрезвычайно смелого замысла генерала Дюшена, которое при других обстоятельствах можно было назвать безумным.
   Невольно содрогаешься, вспомнив, что летучая колонна была соединена с главным корпусом только незначительной нитью войска, и неприятель в любую минуту мог отрезать французам линию отступления и напасть на них с тыла.
   Мадемуазель Фрикетта и ее спутник подвигались при относительной безопасности. Не торопясь, они достигли поста Тарасоатра. Гарнизон поста был сильный, так как это важный стратегический пункт, и наши путешественники провели ночь в удобных хижинах.
   На следующий день, после благополучной переправы через две реки, они вступили в более гористую местность. Дорога шла по скалам, подъем и спуск с которых крайне утомителен.
   Кроме того, жара стояла такая страшная, что даже Барка, несмотря на свою необычайную выносливость, изнемогал. Зебу, отвыкший от тяжелой работы и разленившийся в Сюбербиевилле, подвигался с трудом.
   Достигнуть в один переход не только Молахи, большого укрепленного селения, охраняемого маленьким гарнизоном, но даже Амбиакети, незначительной деревушки на пути к нему, не представлялось никакой возможности.
   Решили сделать привал. Барка однако несколько тревожился. Ему показалось, что задрапированные в белое фигуры прячутся за неровностями почвы, хотя он и не сказал ничего о них тебии, боясь встревожить ее, быть может, понапрасну.
   В первый раз он подумал о своей беспомощности в случае возможного нападения шайки грабителей.
   Барка разбил палатку на случай если польет дождь - чего, впрочем, трудно было ожидать, привязал зебу очень коротко, зарядил оба дула своей винтовки, вынул из ножен кинжал и принялся за стряпню.
   Закусив с аппетитом и поговорив немного, Фрикетта, изнемогавшая от усталости, улеглась на каучуковой постели. Барка же, взволнованный, не мог сомкнуть глаз. Ему постоянно казалось, что он слышит шуршание травы, какой-то неясный шум, и он не мог уснуть. Добродушный горбун мирно пережевывал свою жвачку.
   Среди ночи Барка, утомленный напряженным вниманием, задремал. Сколько времени продолжался этот сон - пять минут, полчаса? Его разбудили страшные крики. По привычке старого солдата, Барка вскочил и закричал во все горло:
   - К оружию!
   Он схватился за ружье, а Фрикетта, выскочив из палатки, в секунду очутилась возле него, держа револьвер в руке.
   Действительно, произошло нападение, одно из тех нападений исподтишка, которые часто устраивают говасы, любящие действовать в темноте, когда их много и они думают, что неприятель для них не опасен. Они наступают плотной толпой, которую нетрудно разглядеть ночью. Сколько их? Двадцать, тридцать или больше.
   Они устремляются на маленькую группу, которая мужественно ожидает их нападения, с дикими криками.
   Барка прицелился и выстрелил раз за разом, будто в стаю ворон. Заряд крупной дроби попал в самую толпу. При вспышке пороха можно было рассмотреть, как несколько темных тел повалилось на землю, отчаянно махая руками.
   Фрикетта, не испугавшись, последовала примеру кабила и тоже выстрелила в темную линию, которая через минуту уже окружала их.
   Говасы знают, что араб и молодая девушка одни, до соседних постов слишком далеко. Они бросаются вперед.
   В револьвере Фрикетты нет больше зарядов, Барка не успевает зарядить ружья. Старый солдат бесстрашно бросается к молодой девушке, защищая ее своим телом. Он схватил ружье за дуло, как палку. При первом ударе приклад разлетелся на куски, но один из черных упал с раздробленным черепом. В руках Барки осталось дуло.
   Подобная защита не могла долго продолжаться. Упавшего врага заменили десять других. Один из них схватил Барку за ногу. Барка хотел оттолкнуть черное тело, потерял равновесие и упал. Его сейчас же облепили враги, цепляясь за его платье, за плечи.
   Храбрый тюркос очутился в плену. Чувствуя себя не в силах сопротивляться, он в последний раз испустил гортанный крик и тихо проговорил:
   - Твой слуга не мог сделать ничего больше... Прости его, сида.
   Но и Фрикетта уже была лишена свободы, после отчаянной защиты ногами, руками и ногтями. Теперь ее держали за руки так, что она не могла пошевельнуться, меж тем как говасы обвивали веревкой Барку, отбивавшегося, брыкавшегося и кусавшегося.
   Справившись с пленными, неприятель двинулся прочь, унося своих раненых и убитых. Фрикетту посадили на зебу, и четыре говаса пошли рядом с ней. Барку же, которому не доверяли, и не без причины, понесли на носилках.
   Все это произошло в несколько минут. Ошеломленной Фрикетте не верилось, что она попала в руки жестоких врагов.
   Всю ночь шли по ужасным дорогам. Наконец, прибыли к довольно большому селению, где появление говасов было встречено криками радости.
   Фрикетту и Барку заперли в большую хижину, а зебу, сняв с него вьюк, привязали к столбу.
   Занимался день. Фрикетта была свободна, то есть не связана. Но этим и ограничивалась ее свобода. Ей было запрещено выходить из хижины, двери которой охраняли свирепые негры. И молодая девушка, несмотря на свою испытанную храбрость, говорила с опасением:
   - Что они сделают с нами?
   Барка произнес слово, означающее у магометан судьбу:
   - Мектуб! - Так суждено.
   После этого он погрузился в презрительное молчание и ждал событий.
   Всякая попытка к бегству была невозможной, только чудо могло их спасти.
   Когда совершенно рассвело, толпа негров наполнила хижину, и один из них, кое-как коверкавший французский язык, грубо обратился с вопросом к пленникам.
   Барка пожал плечами и отвернулся. У переводчика на шее висело медное распятие - или в качестве амулета, похищенного у христианина, или знак того, что он сам христианин.
   При виде креста у Фрикетты мелькнул луч надежды, и она сказала:
   - Ты спрашиваешь, кто я и что делаю в твоей стране. Я француженка и ухаживаю за больными и ранеными.
   Человек перевел фразу и спросил дальше:
   - Стало быть, ты наш враг?
   - Ты христианин? - спросила молодая девушка, ловко уклоняясь от ответа.
   - Да.
   - Зачем же ты обижаешь меня, если я одной веры с тобой?
   Переводчик вовсе не смутился.
   - Ты совсем не той веры, что я, - отвечал он, - я христианин-протестант, ты христианка-папистка, француженка. Тебя надо убить.
   Перед таким нелепым мнением Фрикетте только осталось пожать плечами. Этот жест, все презрительное значение которого негодяй понял, привел его в бешенство. Он приблизился к молодой девушке с поднятыми кулаками, крича:
   - Проклятая француженка!.. Смеяться вздумала надо мной!.. Подожди!.. Увидишь!
   Он хотел ударить Фрикетту по лицу. В ней вспыхнула вся ее энергия. Стены хижины состояли из крепких, жестких прутьев камыша, похожего на бамбук. Фрикетта вырвала одну из этих палок и, даже не думая, что это может стоить ей жизни, полоснула прутом по лицу негодяя.
   Говас зарычал от бешенства и боли, но уже не смел ударить.
   - Гадина! - проговорила Фрикетта. - Вздумал меня ударить! Вот тебе еще!
   Удар за ударом сыпались по лицу негра, на котором выступила кровь. Чернокожий сначала завыл, потом затрясся.
   Эта хрупкая и кроткая на вид женщина, по виду неспособная обижать кого бы то ни было, возмущенная насилием, защищалась, как мужчина. Негр похож на китайца: если вы станете уступать ему, он сделается дерзким; покажите ему палку, и он становится уступчивым.
   Переводчик, получивший такой урок, отступил.
   Фрикетта, держа прут в руке, смело смотрела на врагов, а Барка, восхищенный ее поступком, тихо шептал ей:
   - Хорошо!.. Хорошо, сида!.. Ты такая храбрая, как моя полковница.
   А Фрикетта, все еще взволнованная, говорила:
   - Проповедуйте после этого равенство. Хорош этот черный брат!
   По приказанию высокого старика, пораженного проказой, - по-видимому, начальника, - переводчик снова обратился к молодой девушке и ее спутнику.
   Он сказал, что принадлежит к партизанскому отряду, ведущему войну на свой страх, подстерегающему отставших и больных, чтобы отнять у них имущество, а самих вешать. Старик прибавил с улыбкой, исказившей его лицо:
   - И вас завтра повесят на большом манговом дереве... да, повесят вместе с другими... Увидите сегодня дерево и повешенных на нем французов!
   Фрикетта содрогнулась при этих ужасных словах. Способ казни возмущал ее.
   - Повесят! Меня!.. Увидим... А ты, Барка, дашь себя повесить?
   Кабил указал на свои связанные веревками руки и ничего не сказал, а только фыркнул, как рассерженная кошка.
   - Как только мы останемся одни, я разрежу твои веревки, и мы лучше умрем защищаясь, чем дадим себя повесить. Ведь так, Барка!
   - Да, сида... Хорошо умереть от пули... скверно быть повешенным.
  
  

ГЛАВА X

Дерево повешенных. - Ужасный вид. - Барка в последний раз обедает. - Фрикетта намеревается лишить себя жизни. - Воспоминание. - Удачная мысль. - Призывается на помощь химия. - Странный свет. - Огненная группа. - Бегство.

   Несмотря на весь свой страх, Барка и Фрикетта были очень голодны. Говасы, желая сохранить в них силы, чтобы вполне насладиться видом их мучений, дали им поесть.
   Им принесли большое блюдо риса с вареной курицей. Фрикетта и ее денщик солидно подкрепились и принялись обсуждать план побега, который казался все более и более невероятным. Но Фрикетта и кабил никогда не отчаивались.
   Время бежало быстро, как часы, отделяющие осужденного от роковой минуты. Пленники все думали и не находили выхода. О применении силы нечего было и думать. Малейшая попытка повлекла бы за собой немедленную смерть. Оставалась надежда на хитрость. Но какую хитрость можно было выдумать?
   Около полудня, когда солнце палило немилосердно, за пленниками пришли. Человек пятьдесят черных разбойников окружили их и повели.
   Фрикетта разрезала веревки Барки. Чернокожие не связали его снова, отлично понимая, что какое бы то ни было сопротивление невозможно.
   Во главе толпы шло человек шесть музыкантов, раздиравших уши звуками своих варварских инструментов.
   - Не особенно красив наш похоронный марш! - иронически заметила Фрикетта. - Право, для нас лишнее мучение.
   Барка, между тем, бормотал:
   - Ах, если б здесь был взвод моих старых товарищей.
   Оба они шли твердой смелой поступью среди этой свирепой толпы, возбужденной мыслью о предстоящей казни.
   Миновав ущелье, они вышли в долину и увидели громадное полузасохшее дерево с низким, корявым, безобразным стволом.
   Несмотря на все свое мужество, несмотря на всю твердость духа, Фрикетта невольно содрогнулась и побледнела при виде ужасного зрелища.
   На высоких ветвях дерева сидели, плотно прижавшись друг к другу, черные разъевшиеся коршуны, с голыми шеями и головами. Их были здесь сотни. Увидав приближавшийся кортеж, они захлопали крыльями, жадно подняли головы, но не тронулись с места. Они ждали новой добычи.
   Говасы нахально захохотали, а переводчик, лицо которого исполосовала Фрикетта, вышел вперед и, указывая на дерево, начал говорить иронически:
   - Это дерево спасения... Паписты влезают на дерево, а оттуда на небо...
   По крайней мере пятьдесят трупов качались на сучьях дерева. На всех были французские мундиры! Некоторые из умерших, повешенные давно, уже превратились в скелеты.
   В воздухе стояла такая вонь, что невозможно было дышать. Фрикетта с трудом сдерживала тошноту. Ее охватила злоба. В первый раз в ее душе, до тех пор доступной только мягким и великодушным движениям, вспыхнуло желание беспощадной мести. Она вспомнила восклицание Барки и подумала: "Да, действительно, хорошо бы, если б тут оказалось человек пятьдесят солдат, и они стали бы косить этих дикарей".
   Барка с высоты своего большого роста грозил кулаком:
   - Дикари!.. грязные негры... куда вам, трусам, было справиться с солдатами! Слишком вы боитесь французов!.. Вы подбираете мертвых и больных и вешаете, чтоб другие думали, что вы храбры!.. Свиньи... гиеново отродье!
   Действительно, предположение кабила могло оказаться справедливым.
   Негодяи, не понимая издевательств кабила, пели, хохотали, прыгали. Их бесило спокойствие молодой девушки и старого солдата, от которых они ожидали мольбы о пощаде.
   - Завтра утром белая женщина и мужчина будут висеть там! - кричал переводчик... - Повешенные за шею... Коршуны выклюют им глаза, растерзают... съедят все... а они еще будут живы...
   После этого пленных снова отвели в хижину, которую опять окружили двойным рядом вооруженных с головы до ног разбойников.
   Когда Фрикетта осталась наедине с Баркой, силы на минуту покинули ее. В конце концов она все-таки была женщиной, почти ребенком. Душившие ее слезы брызнули из глаз и облегчили сердце, сжимавшееся столько времени от ужаса, гнева и отчаяния. Видя слезы своей благодетельницы, Барка начал усиленно ругаться и божиться по-арабски. Он скрежетал зубами, хрустел суставами пальцев, сжимавшихся в бешенстве, и собирался броситься в толпу, окружавшую хижину, ища смерти. Слезы молодой девушки сводили его с ума.
   Настала ночь... последняя ночь!
   Снова пленникам принесли еду. Барка съел все с аппетитом старого солдата, видавшего на своем веку виды, и сказал:
   - Вот им на зло!.. Не хочу умирать с пустым желудком... Да притом, кто знает, что нас ждет завтра?
   Фрикетта не в состоянии была проглотить ни куска. Она только выпила глоток воды, вымыла покрасневшие глаза и, когда мрак сделался непроницаемым, снова начала строить безумные планы бегства. И опять с грустью думала: "О нет!.. Все, только не такая отвратительная смерть... Лучше наложить на себя руки..."
   Невольно при этом мрачном решении губы молодой девушки сложились в грустную улыбку:
   - Я, как сказочный Грибуль: он бросился в воду, боясь, что его вымочит дождь... Я, чтобы избежать последнего мучения... Отчего, право, и не решиться!.. Вдохнуть в себя поглубже хлороформа... или принять хорошую дозу опиума - надежные яды, когда хорошо знаешь дозу!
   Она вспомнила о кабиле и спросила тихо:
   - Барка, тебе хотелось бы умереть?
   - Как можно позднее, сида, - отвечал он откровенно.
   - Я вполне понимаю тебя... Но чтобы избежать ужасной смерти, которую нам готовят эти негодяи... не пошел бы ты навстречу смерти, которая избавила бы тебя от мучений?
   - Я сделаю все, что ты хочешь.
   - Мне кажется, что нам остается только одно...
   - Убить себя?
   - Да, отравиться.
   - Ты дашь хорошее снадобье?
   - Да... оно убьет нас тихо, без страданий.
   - Ты - мое начальство; приказывай, я буду слушаться.
   - Ты примешь яд из моих рук.
   - Да... ты велишь Барке умереть... Барка старый солдат... никогда не ослушался начальства... Барка умрет.
   Слушая эти отрывистые, торжественные заявления, Фрикетта вздохнула и машинально раскрыла одну из своих аптечек.
   В одном из отделений, занятых хорошо знакомыми склянками с лекарствами, что-то светилось бледным светом. Барка подошел удивленный, чтобы посмотреть, отчего засветились все скляночки, лицо Фрикетты и угол хижины, где находились оба.
   Фрикетта задумалась и не отвечала. Долго продолжалось ее мрачное раздумье, затем она рассмеялась. Барка, изумленный и опечаленный проявлением веселости в такую минуту и в таком месте, подумал, не помешалась ли вдруг тебия, и проговорил:
   - Тебии делается мабул... Какое несчастье!
   - Нет, Барка, я в своем уме, - успокоила его Фрикетта... - Нет, но какую штуку я придумала!
   Барка невозмутимо ждал, что будет дальше; Фрикетта, искусная в проведении химических опытов, приступила к делу.
   - Барка, есть у тебя кружка?
   - Да, сида, вот она.
   - Давай.
   Она взяла жестяную кружку и медленно влила в нее жидкость, распространившую сильный запах скипидара. После этого осторожно, кончиками пальцев она взяла склянку с широким горлышком и вынула из нее палочку - ту самую, которая распространяла в темноте этот странный и яркий свет. Толстая палочка, видимо, таяла в жидкости, налитой в кружку. Скоро вся кружка, казалось, наполнилась огнем, и из нее начали выходить беловатые пары, настолько яркие, что сразу осветили всю хижину.
   Барка широко раскрыл глаза, не зная, что сказать и подумать при виде этого чуда.
   Молодая девушка жестом заставила его молчать. Она взяла маленькую, нежную губочку, обмакнула в растворе и осторожно провела ею по лицу и по волосам. Вдруг ее белокурые волосы, нос, рот, щеки, лоб запылали.
   У араба вырвалось изумленное восклицание. Действительно, получалось необыкновенное зрелище. Фрикетта смеялась, и в этом смехе среди беловатого пламени было что-то демоническое и устрашающее.
   Так же спокойно она вытерла руки, которые тотчас запылали.
   - Теперь твоя очередь, Барка, - поспешно проговорила молодая девушка.
   - О сида... это ужасно... мне страшно... я теряю голову.
   - Тем лучше... Другие еще больше тебя испугаются.
   Повинуясь приказанию, кабил пододвинул свое костлявое лицо. Фрикетта, добросовестно вымазав физиономию и руки кабила, воскликнула:
   - Превосходно!
   Барка смотрел на свои пылающие руки и, удивленный тем, что не чувствует ни малейшего жара, бормотал:
   - Аллах велик! Велик Аллах!
   - Да... Аллах велик, и нам надо спешить. Идем!
   Готовясь уже переступить порог хижины, Фрикетта остановилась: маскарад не казался ей достаточно полным; она слегка провела губкой по своему платью и по одежде Барки, так что все на обоих вдруг засияло.
   - Вот теперь хорошо, - весело заметила Фрикетта. - Теперь скорей!
   Она вышла в двери, держа в одной руке губку, а в другой кружку со светящейся жидкостью. Барка следовал за ней, жестикулируя и страшно гримасничая.
   Увидав двух пылающих людей, гавасы буквально оцепенели и под влиянием безумного страха повалились на землю. Они, по-видимому, приняли все это за проявление сверхъестественной силы и лежали, охваченные ужасом, который парализовал их движения и языки...
   Пленные, превратившиеся в огненные привидения, шли дальше.
   Со своим необыкновенным самообладанием Фрикетта подошла к зебу, которого это тоже несколько пугало и который рвался на своей веревке.
   Молодая девушка ловко брызнула ему на спину светящейся жидкости, и в миг его охватило как бы яркое пламя.
   - Садись на него, Барка, - смело приказала молодая девушка.
   Барка послушно взобрался на спину животного.
   - Теперь моя очередь!
   Одним прыжком Фрикетта очутилась позади Барки на сверкающей спине быка.
   Барка отвязал веревку, и испуганный зебу помчался галопом. Гавасы с ужасом смотрели вслед удалявшейся белой женщине, ее слуге и быку, сливавшимся в одну общую огненную массу.
   Живой метеор несся в темноте. По инстинкту, свойственному домашним животным, горбун поскакал по дороге, по которой его вели третьего дня гавасы после нападения. Хотя зебу всего один раз прошел по этой тропинке, он теперь бежал по ней, будто она была ему давно знакома.
   Часа через четыре этой бешеной скачки горбун остановился с поднимающимися боками, весь взмыленный, на том месте, где тропинка выходила на дорогу, проложенную французскими солдатами.
   Фрикетта и Барка были спасены.
  
  

ГЛАВА XI

Французская колонна. - Капитан. - Объяснение феномена. - Разгадка. - Первые симптомы болезни. - На поправку. - Лихорадка. - Опасный приступ. - Тяжелый путь. - В госпитале - Фрикетта при смерти.

   Было еще темно. Отрывистый громкий окрик "Кто идет?" встретил беглецов. В то же время послышался стук поспешно заряженного ружья.
   - Друзья!.. Франция!.. - отвечала Фрикетта, легко спрыгивая на землю.
   - Подходи, - снова послышался голос часового.
   Фрикетта повиновалась приказанию солдата и остановилась в трех шагах от его штыка. Лицо ее, руки и платье продолжали светиться, хотя и не с прежнею силою. Солдат не знал, что сказать от изумления, и испугался почти не менее говасов. Весь маленький гарнизон сбежался и остановился в крайнем изумлении; но командовавший им сержант разразился дружелюбным, веселым смехом.
   - Право, я не ошибаюсь... Это мадемуазель Фрикетта.
   - Она самая, и со мной Барка и мой зебу.
   - Отчего вы пылаете, как жженка?
   - Это я придумала средство, чтобы убежать от гавасов, захвативших нас в плен.
   - Очень рад, что вижу вас здоровой и невредимой. Эй, двое молодцов, проводите гостей в палатку капитана!
   Пять минут спустя Фрикетту и ее спутника приветствовал офицер, удивленный и обрадованный не менее своих подчиненных. По счастливой случайности, этот офицер оказался тем самым, который присутствовал при похоронах капрала Пэпена. Можно себе представить его радость при встрече.
   В нескольких коротких фразах молодая девушка рассказала все - нападение, плен, дерево повешенных, приговор, бегство.
   - Как это вам пришло в голову такое оригинальное средство? - спросил изумленный капитан.
   - Это очень просто устроить. Я употребила раствор фосфора в скипидаре. Обмакнув в него губку, я вымазала себя, Барку, а остальным брызнула на зебу.
   - Да! Да! Но все же чрезвычайно остроумно. Не всякому пришло бы в голову подобное средство.
   Фрикетта предусмотрительно спрятала в карман пузырек с остатком скипидара. Она намочила им платок, обтерла лицо и приказала Барке сделать то же. Скипидар, улетучившись, унес с собою большую часть фосфора, но все же его оставалось еще достаточное количество, и Фрикетта с Баркой походили на каких-то двух гигантских светляков.
   Утром, впрочем, все исчезло. Можно представить себе, какой шум произвел подвиг молодой девушки и сколько приветствий она выслушала.
   Однако все это подействовало на нервы молодой девушки, и она чувствовала во всем теле озноб - предвестник приступа лихорадки.
   "Правда, мне что-то нездоровится, - думала она. - Быть может, еще доберусь как-нибудь до Андрибы, а уж до Тананаривы никогда не доехать!"
   В первый раз, увидав упадок своих сил, она усомнилась в себе, и не без причины. Капитан ласково, приводя самые веские доводы, уговаривал ее отказаться от ее плана, сказав в заключение:
   - Самые крепкие люди падают, как мухи, под губительным действием солнца и опасной болезни. Вот нас уже здесь полтораста человек, отправляющихся на поправку из Андрибы в Сюбербиевилль, как неспособных следовать за колонной. И вы думаете, не тяжело это бездействие для нас, военных! Последуйте нашему примеру. Отступите не перед неприятелем, а перед неумолимою болезнью, сокрушающей самых храбрых и сильных.
   Фрикетта сдалась, наконец, на его советы и уступила. Не прошло и трех часов после этого, как она слегла в сильном приступе лихорадки. За ознобом последовал бред, тошнота, боль во всем теле. При отряде находился доктор, сам больной, едва державшийся на ногах. Он осмотрел Фрикетту и дал ей хорошую дозу хины.
   - Что это еще? - говорила она, бравируя. - Нежничать вздумала, будто время есть на то!
   - Что делать, вы платите дань климату. Рано или поздно, вы сами знаете, этого надобно было ожидать... Я предписываю вам полный покой - нравственный и физический... Слышите?
   - Да, я повинуюсь вам беспрекословно и благодарю вас от всего сердца.
   Ее положили в повозку рядом с Баркой, державшим над ее головой первобытный зонтик, который он смастерил из листьев латании. Кабила крайне удивила болезнь докторши. Грустный, он окружал больную предупредительными неловкими заботами.
   Хина произвела хорошее действие, но больной был необходим безусловный покой, как предписывал доктор, а его бедная Фрикетта могла найти только в Сюбербиевилле; дорога же была бесконечно утомительная. Сколько толчков пришлось вынести, пока повозка катилась по этому скорбному пути.
   Колонна состояла более чем из восьмидесяти тряских экипажей, полных несчастными страдальцами.
   То было настоящее шествие привидений, бледных, осунувшихся! Ужасный вид представляли эти молодые люди, возраст которых нельзя было определить при их впалых глазах, длинных бородах, исхудалых телах, в одежде, которая висела на них, как на вешалках!
   Сидя попарно, как в клетке, они прислонялись плечом к плечу, мрачные, молчаливые, вздрагивая от боли при всяком толчке повозки.
   Некоторые, несмотря на полный упадок сил, стояли, прислонясь к стенкам, с заряженными ружьями, готовые защищаться от неприятеля, таившегося в кустарнике, окаймлявшем дорогу.
   Временами один из них падал с протяжным стоном; тело его несколько раз судорожно вздрагивало, и он умирал, лежа рядом с испуганным товарищем. На привале выкапывали могилу, и красная земля поглощала еще одного из сыновей Франции!
   В состоянии Фрикетты не замечалось ни ухудшения, ни улучшения, но, как всегда бывает в подобных случаях, она слабела с ужасающей быстротой. Бледность сменила румянец на ее лице, щеки ввалились. Питаясь громадными дозами хины, молодая девушка лежала в повозке под защитой зонтика Барки, с ужасом следившего за ус

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 418 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа