Главная » Книги

Жаколио Луи - Берег Слоновой Кости

Жаколио Луи - Берег Слоновой Кости


1 2 3 4 5 6 7

   Луи Жаколио

Берег Слоновой Кости

0x01 graphic

0x01 graphic

  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛЕСА КОНГО

  

ГЛАВА I

Верхний Конго. - Ночь тревоги

   Ив Лаеннек сказал: "Господа, трапеза наша кончена, скоро солнце закатится, и с первыми тенями ночи, голодные звери займут берега реки. Пора возвратиться к нашей лодке". Тот, кто произнес эти слова, был человек во всей силе возраста, высокого роста, сухощавый и великолепного сложения; он обладал всеми физическими качествами, необходимыми для европейца, который хочет жить под знойным климатом африканского экватора. Дезертир с военного французского корабля, вследствие мятежного поступка, в котором дело шло о его жизни, он углубился во внутренние области Африки и прошел ее всю в десять лет, то живя при дворе королей негров, то формируя по-европейски войска, то углубляясь в пустыни девственного леса, где борьба с гориллами и тиграми, большие охоты за антилопами и бегемотами давали всегда новую пищу его неутомимой деятельности.
   Во всех его экскурсиях за ним следовала молодая негритянка Буана, которая спасла ему жизнь в Сан-Паоло-де-Лоанда, невольник Кунье, полученный им в подарок от короля Гобби в Верхнем Конго и собака английской породы, дог, которая в своем широком ошейнике с железными остриями не боялась тягаться с пантерами и тиграми.
   Эту собаку звали Уале.
   От озера Куффуа до берегов Казансы и Банкоры эту маленькую группу знали и уважали все туземные племена, которым бывший моряк внушал суеверный страх.
   В ту минуту, когда начинается этот рассказ, караван увеличился двумя новыми действующими лицами, в которых Лаеннек, в свою последнюю поездку ко двору короля Гобби, узнал своих соотечественников и которых обязался, спасая их от жестокого рабства, отвезти в ближайшую гавань.
   Этот последний подвиг чуть не поссорил его с королем-негром, который дорожил белыми невольниками, но как всегда таинственное обаяние Ива Лаеннека одержало верх.
   В Биге, Бенгуэле, Пукангаме, близ экватора, на протяжении девятисот или тысячи миль, Лаеннека знали под именем Момту-Самбу, человека неуязвимого, и Момту-Мамани, человека пустыни.
   То, что рассказывали о нем по вечерам в деревнях, превосходило самые баснословные легенды, и молодые негритянки, пугавшие его именем своих малюток, как только упомянут о нем, так сейчас и взглянут на дверь своей хижины, как будто сами боятся увидеть его.
   Те двое людей, которых Лаеннек вырвал из когтей властелина Куанго, были захвачены в плен при весьма необычайных обстоятельствах; оба они принадлежали к числу служащих, один - колониальной администрации, а другой - в морской пехоте колониальных войск. Оба они пустились в путь из Бордо, где сели на небольшое купеческое судно "Оса", находившееся под командой капитана Ле Ноэля, которое должно было доставить их в Габон, вместе с двумя другими товарищами - лекарем Жилиасом и помощником морского комиссара, по фамилии Тука. Но когда они уже почти достигли места своего назначения, судно их, преследуемое английским крейсером, которому его вид почему-то показался подозрительным, было вынуждено выказать себя в настоящем своем виде... Это каботажное судно Африканского побережья, столь миролюбивого и безобидного вида, оказывается, было невольничьим судном.
   После целого ряда самых неожиданных перипетий[1], капитан подозрительного судна пристал, наконец, к берегу Бенгуэлы, уйдя от английских крейсеров и, чтобы избавиться от нежелательных свидетелей, мешавших его торговым операциям, выдал обоих молодых людей королю Гобби, своему постоянному поставщику, а остальных своих пассажиров, которые оказались сговорчивее, оставил у себя на судне: одного в качестве врача, а другого - в качестве делопроизводителя. Он соблазнил их заманчивым обещанием известной доли барыша своего нечистого дела, и оба эти господина, которые и до того не раз участвовали в разных неблаговидных делишках, поломались ровно настолько, чтобы можно было подумать, что они уступили насилию.
  
   [1] - См. роман "Берег черного дерева".
  
   Лаеннек нашел молодых людей при дворе властелина Верхнего Конго и, освободив их, намеревался препроводить сухим путем в Габон, место их назначения. Чиновника звали Гиллуа, а офицера - Барте.
   Предприятие это было не из легких, но нашим путешественникам не было выбора. Путь этот представлял невероятные трудности, тем более что тогда было как раз дождливое время года, и все долины Нижнего Конго на протяжении свыше пятисот миль были залиты водой, представляя собою сплошное необозримое болото, в которое не мог безнаказанно отважиться проникнуть ни один европеец.
   Даже девственные леса были затоплены водой, и в этой зловонной тине кишели в огромном количестве гиппопотамы, крокодилы, змеи и разные гады, затруднявшие еще более и без того невероятно трудный путь сквозь сплошную сеть лиан и отравлявшие до последней степени крайне вредный и зараженный всевозможными болезненными миазмами воздух этих лесов.
   После основательного совещания, на котором мнение двух негров и Лаеннека естественно взяло перевес над мнением Барте, намеревавшегося было следовать по течению Конго до Малимбы и затем подняться вверх до Габона на первом появившемся судне, которое будет туда отправляться. Но несмотря на то, что речной путь был прямее, пришлось от него отказаться, и было решено покинуть судно при слиянии Конго с рекою Банкора и идти в глубь страны.
   Негр Кунье, который в детстве исходил все страны со своим отцом, погонщиком невольников, утверждал, что, следуя вверх по течению Банкоры до Маконгамы и затем по прямой линии в направлении озера Замба, они должны будут встретить на пути целый ряд достаточно возвышенных плато, поросших густыми лесами, через которые, однако, пролегают тропы, проложенные невольничьими караванами или же караванами туземцев, отправлявшихся в поиски за гвинейскими пальмами, из которых добывается драгоценное растительное масло, являющееся самым важным предметом торговли Центральной Африки. Таким образом являлась возможность пройти там, где проходили эти караваны.
   Правда, в этих громадных пустынях путешественники рисковали встретить таких страшных врагов, как гориллы, дикие слоны, громадные и безгривые экваториальные львы, пантеры, леопарды и столь опасные африканские тигровые кошки, свирепые, коварные и сильные, нападающие всегда исподтишка и невзначай. Но ведь все эти враги человека обитают точно также по берегам Конго; зато здесь было то преимущество, что путешественники избегали болот и страшных злокачественных лихорадок, распространяемых испарениями реки.
   Гиллуа, упомянув о печальной участи экспедиции Токкая, все члены которой погибли один за другим в течение нескольких дней на берегах Нижнего Конго, а также о всех попытках подняться до истоков этой реки, предпринятых до сих пор и оставшихся бесплодными по той же причине, окончательно разбил последние возражения Барте, который вынужден был сознаться, что та же участь грозит и им, в том случае, если они достигнут берегов Нижнего Конго, а потому, без сомнения, лучше было подняться к экватору и попытаться пройти сухим путем по плоскогорьям.
   Не переставая совещаться, все усаживались в маленький туземный челнок, род пироги, выдолбленный из древесного ствола, который наши путешественники покинули с полчаса тому назад, чтобы наскоро приготовить себе ужин. Кунье собирался уже оттолкнуть лодку от берега, как Лаеннек остановил его, напомнив, что нет еще Уале.
   Человек пустыни, как называли его африканцы, свистнул; в ответ послышался собачий лай, и несколько минут спустя, громадное животное появилось в высокой траве, с окровавленной пастью и держа в зубах обглоданную кость. Одним прыжком очутилась собака в лод-ке, которая покачнулась от ее тяжести, и ворча легла у ног своего хозяина.
   - Ну, Уале, - сказал Лаеннек, лаская ее, - кажется, охота была удачна сегодня?
   Собака опять глухо заворчала.
   - Она, должно быть, встретила зеленого сенона, обезьяну, до которой она очень лакома, - продолжал Лаеннек, как бы объясняя своим товарищам странные ухватки Уале.
   - Вы разве всегда предоставляете вашей собаке самой искать себе пищу? - спросил Барте.
   - Когда мы останавливаемся в деревнях, она питается около нас, и Буана приготовляет ей кашу из проса с кислым молоком, которую Уале очень любит. Но когда мы путешествуем, собака должна сама добывать себе пищу; я это делаю не без цели: привычка воевать с дикими зверями, чтобы прокормить себя, делает
   Уале до того свирепым, что он не боится ни зверей, ни людей и будет защищать нас и против льва, и против кумиров.
   - Это что такое?
   - Кумирами называют негров, прогнанных изо всех деревень за какие-нибудь преступления; они собираются бандами и грабят караваны, нападают на искателей пальмового масла, которые заблудятся; словом, разбойничают в лесах, и могу уверить вас, что Уале питает особую ненависть к людям этого рода.
   - Неужели вы думаете, что мы можем встретить этих кумиров на дороге?
   - Их самих нам опасаться нечего, это раса шакалов, которую я презираю, и потом, они меня знают очень хорошо и не решатся попасться мне навстречу, но они могут поднять против нас какое-нибудь племя дикарей, и тогда...
   Лаеннек кончил свою фразу движением головы по своей привычке.
   - И тогда? - спросил Барте.
   - Мы будем принуждены взяться за карабины, и вы увидите, что и Уале сделает свое дело; он известен так же, как и я, на берегах Конго; а во всех негритянских деревнях мою собаку называют Соле Явуа, чертова собака; Уале уже спасал мне жизнь раз двенадцать.
   - Он очень опасен?
   - Посмотрите на его необыкновенный рост, силь-ные мускулы, воловью шею, голову, круглую как шар, глаза, налитые кровью, широкий нос и острые клыки, и скажите мне - не нарочно ли создана эта собака для того, чтобы нападать на врагов; я уже вам сказал, что в своем ошейнике с железными остриями она не боится льва.
   - Я никогда не видал такой собаки, - сказал Гиллуа, который, оставаясь в задумчивости до сих пор, вмешался теперь в разговор, - это, должно быть, один из последних потомков той породы собак, обладая которыми древние сражались с тиграми.
   - Я не знаю происхождения Уале, - продолжал бывший моряк, - его мне дали щенком португальские торговцы невольниками, которым я оказал услугу. В обыкновенное время это самое кроткое животное, оно позволит ребенку теребить его, но когда мы странствуем, горе бродягам и всем злоумышленникам! Человек никогда не освобождался из ее когтей живым.
   Во время этого разговора Кунье, ждавший сигнала к отъезду, небрежно поднял кость, которую собака уронила на дно лодки, и хотел бросить ее в реку, но вдруг подал кость Лаеннеку.
   - Что такое? - спросил тот.
   - Узнаете вы, какого зверя растерзал Уале сегодня?
   - Что мне за нужда! Бери весло, пора выбраться на середину реки, нехорошо оставаться у этих берегов, когда настанет ночь.
   - Господин, - продолжал негр, - это кость человечья.
   При этих словах Гиллуа и Барте задрожали от ужаса.
   - Кость человечья, - сказал тихим голосом начальник маленького каравана, - когда так, пора отсюда убираться; опасность ближе к нам, нежели я думал, потому что Уале никогда не нападает попустому...
   Лодка отчалила от берега и быстро выдвинулась на середину реки.
   Настала ночь... Одна из тех безлунных ночей на экваторе, которые не позволяют даже самому зоркому глазу различить малейший предмет. Каждый путешественник занял свое обычное место: Лаеннек у руля, молодые люди на середине лодки, а Буана и ее товарищ на носу, поочередно гребли, сменяясь каждый час.
   Под влиянием волнения, вызванного загадкой Кунье и словами Лаеннека, никто не прерывал молчания, по-следовавшего за отъездом, и странник во африканским пустыням, которому следовало бы успокоить, объяснив свою мысль, всеобщие опасения, возбужденные им, казался погружен в себя до такой степени, что не заботился о движении пироги.
   - Он разговаривает с духами своих предков, - сказала Буана на ухо Барте, - не будем ему мешать, - и молодая негритянка тихо встала, взяла машинально весло, оставленное ее господином, и через несколько секунд подвела лодку к песчаной отмели, которую ее рысьи глаза приметили среди реки.
   Прекращение движения мало-помалу заставило опомниться Лаеннека.
   - Где мы? - спросил он, удивляясь, что не качается на волнах.
   - За четверть мили от нашей вечерней стоянки, - ответила Буана.
   - Зачем ты остановила пирогу?
   - Она не должна идти, когда господин советуется со своими мыслями.
   - Она, пожалуй, права, - сказал Лаеннек, говоря сам с собой, - благоразумнее ждать... на восходе солнца мы будем знать, в чем дело. Извините меня, господа, - обратился он к молодым людям, - что я забыл вас на несколько минут, но жизнь, которую я веду много лет уже в этих опасных странах, принудила меня, во всех важных случаях, так сказать, держать совет с самим собою, а привычка к одиночеству заставляет меня иногда не обращать внимания на то, что меня окружает. Вы должны понять меня; поставленный часто лицом к лицу с непредвиденной опасностью, принужденный быстро решать, я должен совещаться с собой, обдумать все средства, взвесить все, потому что в конце этой цепи мыслей встает роковой вопрос о жизни или смерти.
   - Вам нечего извиняться, любезный руководитель, - перебил Гиллуа, - мы здесь находимся под вашим начальством и понимаем очень хорошо, что среди окружающих нас опасностей мы можем ожидать нашего спасения только от слепого повиновения всему, что вы решите. Едва прошли сутки, как вы вырвали нас из когтей Гобби, и мы еще не забыли данную нами клятву считать вас нашим начальником до того счастливого дня, когда увидим берега Атлантического океана.
   - Благодарю, господа, за ваше доверие к такому искателю приключений как я, и клянусь вам, что это доверие не будет обмануто.
   Вместо ответа Гиллуа и Барте протянули руки Лаеннеку, он горячо пожал их, и не будь темноты, молодые люди могли бы увидать слезу на бронзовом лице дезертира.
   Он быстро оправился и после вздоха, вырванного каким-то горестным воспоминанием, продолжал излагать твердым голосом своим спутникам характер размышлений, так сильно его занимавших.
   - Я всегда замечал, что в пустыне и девственных лесах никогда не надо пропускать происшествия, как бы ни было оно ничтожно, не отдав себе в нем отчета; малейшие события имеют важное значение и почти всегда служат предостережением, тайну которого надо разгадать, если не хочешь не сегодня завтра оставить свои кости в каком-нибудь углу зарослей или леса. Перейдем к делу. Неоспоримо, что Уале загрыз сегодня человека, которого нашел в кустах, и вы поймете, что это происшествие имеет для меня исключительную важность, когда узнаете, что, с одной стороны, моя собака никогда не нападает сама, если я не подстрекну ее, а с другой, - что места, проезжаемые нами, совершенно необитаемы.
   - Уверены ли вы, - перебил Барте, - что, когда вы добились сегодня утром от Гобби, чтобы он перестал нас преследовать, он через несколько минут не раскаялся в своем поступке и не послал сухим путем кого-нибудь из своих воинов расставить нам засаду?
   - Вы забываете, какое влияние я имею на людей его свиты; могу вас уверить, что ни один из них не осмелился взять это на себя. А если это не солдат Гобби, то с каким же человеком имел Уале дело? В этих местах может находиться только какой-нибудь негр, заблудившийся, отыскивая пальмовое масло, но это предположение кажется мне невероятным; я уверен, что собака прошла бы мимо бедняги, не сделав ему никакого вреда. Спросите у Кунье, он здешний, слышал ли он когда-нибудь, что эти леса обитаемы?
   - Здесь живут только львы и большие змеи, - отозвался негр на слова своего господина.
   Лаеннек продолжал:
   - Вы видите, вся эта часть реки на протяжении пятисот или шестисот миль окружена лесами и болотами, вот почему мы не можем странствовать сухим путем до того места, где Банкора впадает в Конго. И чем более я думаю, тем менее могу объяснить себе это необыкновенное приключение. Уале непременно встретил врага... но какого?
   - Не думаете ли вы, - отважился заметить Гиллуа, - что мы теряем здесь очень драгоценные минуты, и что предпочтительнее было бы поскорее увеличить расстояние между нами и...
   - Ваша юная голова еще неопытна, - кротко перебил Лаеннек, - в этих ужасных странах никогда не теряешь время, когда стараешься избавиться от опасности. Подумайте, что мы можем делать только семь или восемь миль в день на пироге, а те, которые захотели бы нас преследовать, следуя по берегу реки, опередили бы нас очень легко; вспомните, что Гобби нагнал нас на другой день нашего отъезда. Следовательно, мы должны двигаться осторожно: медленность в пустыне полезнее необдуманной быстроты.
   - Прошу вас не принять в дурную сторону мое замечание, любезный Лаеннек, оно не имело другой цели, как спросить вашего мнения. Еще одно слово, если вы позволите.
   - Я слушаю вас, господа, мы можем целую ночь держать совет.
   - Если сухой путь быстрее для тех, кто захотел бы нас преследовать, то почему бы и нам не сделать того же?
   - Потому что вы не перенесете путешествия двое суток кряду в подобном климате, и наверно, прежде чем дошли бы до берегов Банкоры, умерли бы от кровавого поноса, этой страшной болезни тропиков, от лесной лихорадки, которая действует сильнее при усталости, или от солнечного удара.
   - А вы? - вмешался Барте.
   - О! Я - другое дело: я теперь истый африканец, и путешествуй я только с моими двумя неграми, мы в две недели были бы у слияния Конго и Банкоры.
   - И вы уверены, что мы не смогли бы следовать за вами?
   - Положительно, господа, и это вопрос не самолюбия, а привычки к климату... Возвращаюсь к моим рассуждениям и говорю, что было бы чрезвычайно неблагоразумно продолжать наш путь, не разузнав, с кем встретился Уале. Поэтому я нахожу, что Буана и ее товарищ, с инстинктом своей расы, хорошо сделали, что подвели лодку к этой песчаной мели; они поняли, что мы не должны удаляться после сегодняшнего приключения.
   В ту же минуту, как бы оправдывая предчувствия Лаеннека, блеснул на левом берегу реки огонь, почти в том самом месте, которое путешественники оставили.
   Очевидно, положение осложнялось; бывший моряк вздрогнул и, не говоря ни слова, протянул руку по направлению к странному сигналу, который увеличил таинственность их положения.
   В продолжение нескольких минут маленький караван рассматривал среди глубочайшего молчания пламя, которое, постепенно увеличиваясь, скоро осветило реку на протяжении двухсот метров.
   Среди всеобщего беспокойства Лаеннек первый возвратил себе обычное хладнокровие.
   - Я не думал, - шепнул он на ухо своим спутникам, - что мы будем вынуждены действовать так скоро... очевидно, нас преследуют, но кто? Если Уале загрыз негра какого-нибудь племени кумиров или искателей масла, мы отделаемся, заплатив обыкновенную пеню за смерть человека, но если он принадлежал к какому-нибудь воинственному отряду охотников за невольниками, надо остерегаться, потому что законодательство в этих странах еще находится в первобытном состоянии: око за око и зуб за зуб. Дай Бог, чтобы не осуществилось это последнее предположение.
   - Вы говорите, что мы будем действовать, - спросили молодые люди, - но что же мы можем сделать при подобных обстоятельствах?
   - Положитесь на Кунье и на меня, господа; пока опасность представляется как скрытая угроза, я невольно не могу не чувствовать нервного беспокойства, но очутившись в присутствии факта, я прямо иду к нему, не колеблясь, но и не оставляя предосторожностей, требуемых благоразумием.
   - Что же вы намерены делать?
   - Мы пустим пирогу на воду и вернемся к берегу, от которого отъехали, но напротив этой отмели; мы так далеко, что ни одно из наших движений не может быть замечено. Вы останетесь в лодке, которую Буана искусно спрячет между корнепусков, и пока вы будете нас ждать с карабином в руке, мы с Кунье отправимся ползком в высокой траве по берегу узнать, с кем мы имеем дело. Что бы вы ни услыхали, не стреляйте, никого не надо привлекать к лодке, она наше единственное спасение; если опасность приблизится к нам, вы должны положиться на инстинкт Буаны и немедленно выехать на середину реки... Если мы не вернемся в ночь, не беспокойтесь о нас, мы привыкли к этой жизни засад и неожиданных нападений... Если не услышите ничего больше от нас, потому что предвидеть надо все в этом краю, где, по негритянской поговорке, смерть прячется под каждой травинкой, вы положитесь во всем на молодую негритянку, которая проводит вас так же хорошо как и я к берегам Банкоры, где вы подождете случая отправиться дальше.
   - Мы не можем согласиться, - сказал Барте решительным тоном, - и если вы подвергаете опасности вашу жизнь для нас, справедливость требует, чтобы мы в свою очередь...
   - Я требую от вас полного повиновения, в котором вы мне поклялись, - перебил Лаеннек с важным видом, - я знаю все, что вы мне скажете, и не сомневаюсь в вашем мужестве, но вы не можете отправиться с нами; разве вы привыкли к зарослям? Как вы проскользнете без шума в высокой траве? Сумеете вы оставаться по целым часам, спрятавшись в нескольких шагах от вашего врага, не возбуждая его внимания? Вы заставите убить нас всех без всякой пользы... Я подвергаю опасности мою жизнь, говорите вы, но я делаю это каждый день десять лет, и вы видите, что до сих пор я умел защитить ее. Для пользы всех нас я требую, чтобы вы остались в лодке. Не опасайтесь, не будет недостатка в случаях выказать вашу дружбу.
   Через десять минут легкая лодочка подошла к тростникам, и Лаеннек со своим негром, вооруженный с ног до головы, без шума проскользнул в лес.
   Уале, хорошо выдрессированный для этих экспедиций, замыкал шествие, ожидая, чтобы сигнал хозяина вызвал его вперед.
   Только что высокая трава закрылась за ними, как Гиллуа и Барте напрасно прислушивались: никакой шум не достигал до них.
   Огонь все сиял также ярко, бросая красноватый отблеск на берег и листья больших деревьев, и ничто не нарушало ночной тишины, кроме легкого шума воды около берега и криков хищных зверей, кото-рые время от времени раздавались вдали звучно и протяжно...
   Часы проходили медленно и однообразно, не внося никакой перемены в положение путешественников, оставшихся в лодке. Незадолго до рассвета таинственное пламя мало-помалу угасло, и когда взошло солнце, облив пурпуром и золотом воды Конго и вершины леса Лаеннек и его два спутника еще не вернулись.
  

ГЛАВА II

Борьба. - Страшный пир

   Беспокойство молодых людей дошло до крайней степени, и, только вспоминая последние слова Лаеннека, они сдерживали свое нетерпение. Им хотелось бы броситься в лес и отыскивать ушедших.
   С того места, где они находились в густоте тростника и корнепусков, они могли следить только за течением реки в самом ограниченном районе, так как высокая трава на берегу и ветви деревьев, составлявшие аркаду над головой, представляли собой лиственную занавесь, за которую их глаза не могли проникнуть.
   Когда они спросили Буану, молодая негритянка отвечала им самоуверенно и улыбаясь:
   - Господин бодрствует, он придет, я всю ночь слышала его сигнал.
   - Сигнал! - сказал Барте вне себя от изумления.
   - Да, белый человек разве не слыхал криков тано ночью?
   - Как! Этого зловещего пения могильщика... (род ночной птицы, отрывающей трупы).
   - Кунье и господин подражали ей по очереди, чтобы показать нам, что все идет хорошо.
   - Зачем ты не предупредила нас?
   - Два белых человека разговаривали между собой, они ни о чем не спрашивали Буану, и она думала, что господин научил их лесному языку.
   - Итак, ты думаешь, что он скоро к нам придет.
   - Да, потому что уже более часа как я...
   В эту минуту слова замерли на губах молодой негритянки, послышался жалобный крик, но так слабо и так далеко, что только тонкий слух Буаны мог услыхать его.
   - Что там такое? - спросил Барте, удивленный этим внезапным молчанием.
   - Послушайте! Тано говорит.
   Два звука пронеслись по пространству, на этот раз несколько громче, но второй крик еще не затих, как молодая негритянка бросилась с необыкновенной быстротой к веслу и оттолкнула лодку на шесть метров от берега.
   - К карабинам, к карабинам! - вскричала она. Молодые люди схватились за оружие.
   Было пора! Дикий вой раздался на берегу, и негр, бросившись в реку с копьем в руке, уцепился за пирогу. С быстротою молнии Буана схватила топор, которым Кунье резал лиану и хворост, и раскроила череп негру, который упал и оросил воду своей кровью. Второй негр бросился вслед за своим товарищем, но прежде чем успел подоспеть к нему на помощь, он был убит карабином Барте. Гиллуа приготовлялся оказать такой же прием третьему негру, но негритянка, после своего подвига, сильно гребла, и негры, оставшиеся на берегу, устрашенные ли участью двух своих товарищей или рассудившие, что расстояние от пироги было теперь слишком велико для нового приступа, только усилили свои крики и бросали стрелы, падавшие в воду около беглецов.
   Предупрежденная двумя криками тано, которые посвоему звуку означали "берегись", Буана спасла жизнь своим двум спутникам и себе.
   Сигнал был дан Кунье.
   Лодка продолжала подвигаться на середину реки, как вдруг сцена переменилась. Два выстрела из леса положили конец бессильным демонстрациям негров, из которых еще двое упали с тем, чтобы не вставать, и громкий голос Лаеннека приказывал своей собаке:
   - Геп! Геп! Уале! Геп!
   Собака бросилась прыжками через высокую траву, за собакой бежали ее хозяин и Кунье,
   Радостные "ура", раздавшиеся с лодки, приветствовали их появление, и Гиллуа и Барте приготовились играть свою партию в начинавшейся борьбе.
   Увидев новых врагов, преградивших им дорогу в лес, испуганные смертью своих товарищей, негры, потеряв голову, бросились в реку, чтобы попытаться спастись вплавь. Их было только шестеро, а когда Лаеннек и Кунье соединили свои выстрелы с выстрелами из лодки, то остались только двое.
   Буана гребла так искусно, что перерезала им дорогу.
   - Ни один не должен спастись, - закричал Лаеннек своим друзьям, - или мы погибли.
   Тогда произошла страшная сцена.
   Уале бросился в реку за неграми, один из беглецов нырнул, но собака последовала за ним под воду, и несколько минут спустя большие капли крови показались на поверхности, и потом громадная голова дога высунулась из воды. Страшная собака, приметив последнего негра, делавшего отчаянные усилия, чтобы добраться прежде пироги до противоположного берега, решительно бросилась за ним в погоню.
   Видя, что не может избегнуть своих врагов, несчастный принялся испускать умоляющие крики и, переменив тактику, прямо поплыл к лодке, надеясь доплыть до нее, прежде чем его догонит собака.
   Выстрел из карабина мог прекратить это страшное зрелище, но Барте и Гиллуа и не подумали об этом; стрелять в человека, который не мог им вредить, казалось им убийством, и сам Лаеннек, хотя понял, как неблагоразумно предаваться чувству сострадания, опустил рукою ружье, направленное Кунье в беглеца, и дал своей собаке сигнал остановиться.
   Собака была так хорошо дрессирована, что несмотря на горячий пыл преследования, не подумала ослушаться и ворча остановилась.
   В эту минуту негра принял на лодку Барте, а осторожная Буана связала ему руки за спиной веревкой из волокон растений.
   Через несколько минут пирога пристала опять к берегу, и все члены маленького каравана соединились.
   Кунье занял свое обыкновенное место, и три друга обменялись горячим пожатием руки.
   - Вы нас спасли во второй раз, - сказал Барте, до того взволнованный, что почти не мог произносить слов.
   - Не будем говорить об этом, - просто ответил Лаеннек, - мы все исполнили наш долг, только мы поддались великодушию, которое может стоить нам дорого.
   - Как это?
   - Если вы выпустите этого молодца, не пройдет и двух суток, как все племя сядет нам на шею. Маленькая шайка, которую мы уничтожили, только авангард фанов, переселяющихся в эту минуту к Верхнему Конго. Через два или три дня они наткнутся на Гобби, но если узнают участь своих товарищей, немедленно свернут с дороги и будут преследовать нас до тех пор, пока не отомстят нам.
   - Господин, - отважился сказать Кунье умоляющим тоном, - дайте мне убить человека с красной головой.
   У пленника волосы были обожжены известью.
   - Мы не можем решиться на такой поступок, - немедленно сказали молодые люди. - Спасти его для того, чтобы потом холодно убить, это недостойно цивилизованных людей.
   - Вы правы, господа, и мы этого не сделаем, но мне не следовало останавливать Уале, потому что Кунье говорит языком благоразумия... Пусть будет по-вашему, господа, только я должен вас предупредить, что если мы дорожим жизнью, то должны, по крайней мере, десять дней быть наготове размозжить ему голову при малейшей попытке к побегу; по прошествии этого времени мы можем безопасно возвратить ему свободу, а теперь постараемся удалиться как можно скорее от этих берегов.
   Буана и ее товарищ начали вместе грести, лодка летела по воде, и скоро за поворотом реки исчезло место, чуть не сделавшееся гибельным для беглецов. Первые минуты были посвящены взаимным объяснениям о ночных событиях.
   Когда Лаеннек и Кунье вышли из лодки, они направились ползком к таинственному огню, который привлек их внимание, и через четверть часа этой трудной ходьбы, во время которой они были вынуждены избегать малейшего шума, который мог поднять тревогу, они приметили на краю леса человек десять негров, наклонившихся над темным деревом и, по-видимому, державших совет.
   Лаеннек отправил тогда Кунье с приказанием приблизиться к ним как можно ближе и подслушать разговор. Через два часа, во время которых Лаеннек лежал в кустах, не делая ни малейшего движения и удерживая Уале, негр вернулся рассказать своему господину, что маленькая шайка дикарей опередила на один день отряд в четыре или пять тысяч воинов фанов, которые отправились от реки Огоуе к Верхнему Конго.
   Насколько Кунье, научившийся их наречию в своих экскурсиях за поисками невольников близ озера Замба, мог понять их, Уале напал на одного из их товарищей, который пошел охотиться, и они, привлеченные криками, пришли вовремя, чтобы прогнать собаку, которая, убив своего противника, изгрызла ему всю правую руку. Оказывалось, что страшный дог хотел было сначала броситься на пришедших, но вдруг повернулся и побежал по направлению к реке. Без сомнения, в эту минуту, несмотря на отдаленность, собака своим тонким слухом услыхала, что ее зовет хозяин. Кунье уверял решительно, что фаны, прибыв через несколько минут потом на берег реки, заметили лодку, удалявшуюся с собакой; темнота, наступающая почти без сумерек в этих широтах, не позволила им долее следовать за путешественниками, и они остановились посоветоваться, как отомстить за смерть своего товарища.
   - Они решили, - сказал Кунье, кончив свой доклад, - преследовать нас до завтра, спрятавшись в высокой траве берега, и напасть на нас во время одной из наших остановок, так как мы должны останавливаться, чтобы доставать пищу или отдыхать на земле. А в эту минуту они готовятся съесть остатки жертвы Уале.
   Лаеннек, услышав эти последние слова, думал сначала, что его негр шутит, но скоро мог убедиться в справедливости его слов, потому что с того места, где он был спрятан, он мог присутствовать при страшном пире и убедиться, что имеет дело с людоедами...
   Труп был изжарен и изрублен на его глазах, и хотя чувствительность дезертира значительно притупилась от обычных опасностей, которым он подвергался столько лет, он иногда чувствовал тошноту, когда сквозь листья, тихо волнуемые легким вечерним ветерком, он замечал тело фана, окруженное пламенем и дымом.
   В этих обстоятельствах и с огнестрельным оружием, что давало преимущество его маленькому каравану, Лаеннек решился лучше сразиться на восходе солнца, чем подвергаться ежедневным засадам, в которых он и его товарищи должны были бы умереть.
   План его был очень прост. Он знал, что может поло-житься на бдительность Буаны, и Кунье было поручено, подражая крику тано, с надлежащими изменениями, постоянно уведомлять ее. Незадолго до рассвета, убежденный, что фаны бросятся преследовать пирогу, он стал с Кунье напротив того места, где Барте и Гиллуа ждали его, чтобы иметь возможность предупредить негритянку отчалить от берега в надлежащую минуту... Он мог бы сообщить молодым людям о том, что происходит, но уверенный, что они не могут быть застигнуты неожиданно, так как он караулит, предпочел не увеличивать их беспокойства опасениями борьбы, столь новой для них. Все произошло, как он предвидел. Фаны отправились на восходе солнца, начав свое преследование. В ту минуту, когда они подошли к корнепускам, под которыми пирога была спрятана, Кунье подал Буане сигнал поскорее отчалить от берега... Остальное известно: ничто не расстроило искусного плана обитателя пустынь...
   В продолжение двух дней путники сходили с лодки только для того, чтобы изжарить наскоро рыбу, которую Кунье ловил неводом, и на этот счет было только затруднение в выборе. Птицы, убиваемые на лету, дополняли их провизию, и они плыли даже ночью, ни на минуту не переставая грести. Каждый брался за весло поочередно, потому что все понимали, как важно удалиться как можно скорее от фанов.
   Действительно, можно было предполагать, что фаны, растревоженные участью своего авангарда, пошлют разведчиков и вверх, и вниз по реке.
   Пленник, видя, что жизнь не подвергается пока опасности, мало-помалу смягчился; он объявил Кунье, который спрашивал его, что его зовут Йомби, и даже предложил грести в свою очередь; из осторожности Лаеннек не согласился.
   На третий день утром путешественники проехали около двадцати миль, несколько раз встречали большие болота, почти сливавшиеся с рекой и перерезавшие лес до самого горизонта; погоня теперь сделалась невозможна, и путешественники могли вздохнуть свободно. Лаеннек решился дать день отдохнуть своему маленькому отряду. Действительно, все до того устали, что накануне решились испытать добрую волю Йомби и дали ему грести, старательно наблюдая за всеми его движениями.
   Негр принялся петь какую-то странную песню своей родины и греб всю ночь, не отдохнув ни одной минуты.
   Опять показался лес со своими большими тюльпанниками, баобабами, железняком, пальмами, лианами, покрытыми цветами, которые то причудливо обвивались около ветвей, то падали гирляндами в воду, и Лаеннек, выбрав песчаный берег, поднимавшийся покато до тенистой рощицы тамариндов, велел причалить сюда пирогу.
   Все тотчас прыгнули на берег, чтобы насладиться заслуженным отдыхом после целого ряда таких разнообразных волнений и опасностей.
   Кунье поручили тогда передать Йомби, что он может идти куда хочет, так как уже не опасались погони его соотечественников.
   Бедняга нерешительно сделал несколько шагов к лесу, потом вдруг передумал, сел на берегу, и путешественники с удивлением увидали, что из его глаз катились две крупные слезы.
   Самые дикие негры, взятые отдельно, когда их дурные инстинкты не подстрекаются, обнаруживают иногда ребяческую чувствительность.
   - Ну, - сказал ему Кунье, служа переводчиком Лаеннеку, - разве ты не рад, что можешь возвратиться к твоим?
   - Если Йомби воротится в свое племя, Йомби будет съеден.
   - Отчего это?
   - Оттого, что Йомби обязан был умереть, стараясь отомстить за своих братьев.
   От него невозможно было добиться ничего другого, и когда его спросили, что он намерен делать, он ответил, что, будучи взят в плен, он невольник, и должен повиноваться.
   - Но белые не могут взять тебя с собою.
   - Стало быть, так как у Йомби нет пироги, чтобы ехать по реке, и нет оружия, чтобы идти по лесу и отыскивать себе пищу, Йомби умрет с голоду или будет съеден тиграми.
   - Он прав, - вмешался Барте, - и мы не можем бросить его таким образом; позвольте мне взять на себя попечение о нем, любезный проводник.
   - Тем охотнее, - ответил Лаеннек, с улыбкой смотревший на эту сцену, - что это может оказаться недурным приобретением: эти негры вообще или совсем до-бры, или совсем злы, и у них не хватает искусства долго притворяться. Я два дня наблюдаю за ним и думаю, что его можно поставить в категорию добрых. Умея управлять им, а главное, развив в нем большое уважение к себе, вы легко можете сделать из него второго Кунье.
   Услышав эти слова, Кунье ответил чванно и комическим тоном, что не может быть никакого сравнения между ним и этой красной головой, которая ела человеческое мясо, и что хорошо, если его можно приручить и сделать товарищем Уале.
   Эта выходка рассмешила путешественников, и Йомби решили оставить.
   Рабство побежденного в центре Африки - военный закон, не оспариваемый ни одним племенем, и во многих местах тот, кто даст взять себя в плен и потеряет свою свободу, не может более вернуть ее. Поэтому понятно, что пропитанный этим предрассудком фан не хотел вернуться к своим, особенно после смерти своих товарищей. Вернувшись к своим соплеменникам, бедный Йомби был бы вынужден признаться, что белые продержали его несколько дней, и этого одного было достаточно для того, чтобы наложить на него неизгладимое пятно рабства; поэтому с истинной радостью узнал он о решении, принятом относительно его, и когда ему растолковали, что он должен повиноваться Барте, он лег возле него, поставил его правую ногу на свою голову и поклялся на своем языке ловить рыбу и охотиться для него, разводить его костер, всегда наливать в горлянку чистую воду и следовать за ним повсюду.
   Менее чем через час, два негра, сделавшиеся почти друзьями, несмотря на предрассудки Кунье, и негритянка устроили лиственный шалаш для своих господ, которые после умеренного и быстрого завтрака дали отдохнуть своим утомленным членам.
   Бдительные слуги принялись тогда собирать сухие ветви на ночной костер, чтобы отпугивать хищных зверей.
   Ужин был великолепен, Барте и Гиллуа давно не имели такой трапезы. Он состоял из раков и рыбы, которых Кунье выловил в Конго, трех маленьких зайчиков, найденных Йомби в норе, и всякого рода плодов, которые он также принес из леса.
   Но больше всего принесло удовольствие путешественникам, так давно лишенным хлеба, пять или шесть крупных фруктов хлебоплода, испеченных под золой Буаною. Это вкусное кушанье, выгодно заменяющее даже для европейцев картофель и хлеб, было также найдено фаном в его экскурсии в лесу.
   Во время приготовления пиршества все занялись по своему вкусу; Лаеннек и Барте чистили оружие и осматривали состояние снарядов, лежавших в ящике из камфорного дерева, сделанного так, чтобы не допускать сырости. Гилуа занимался своей любимой естественной историей; он осматривал каждую рыбу, которую Буана приготовляла к ужину.
   Это занятие скоро внушило ему сильное сожаление, потому что он ничего не приготовил для того, чтобы сохранить любопытные сорта рыб, проходивших перед его глазами.
   Особенно две породы - бишир и четырехзубец - привлекли его внимание.
   По мнению Шерубини, который уже наблюдал за этой рыбой в верхнем Ниле, бишир - рыба необыкновенная по своей величине, странной форме и особенности своей организации.
   Некоторые ученые считают ее существом совсем особенного рода; как киты или кашалоты, она снабжена в верхней части черепа дыхалом, выбрасывающим воду; по своей форме и коже, жесткость которой не поддается острому железу, бишир походит на пресмыкающееся. Только жаря его в печке, можно извлечь из его оболочки, как из футляра, мясо очень белое и довольно вкусное. Широкая пасть, снабженная множеством зубов, заставляет считать его плотоядным. Бишир живет в глубокой тине и по этой причине его трудно поймать. Электрический аппарат, кото

Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
Просмотров: 450 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа