Главная » Книги

Уаймен Стенли Джон - Волчье логово

Уаймен Стенли Джон - Волчье логово


1 2 3 4 5 6 7 8


Стенли Уаймен

Волчье логово

The House of the Wolf (1890)

Пер. с англ. С. В. Акимовой (1911).

   Library of the Huron: gurongl@rambler.ru
   Источник текста: "Волчье логово; Красная кокарда; Капитан Поль": Комета; 1993
   Перепечатка с издания: Волчий дом. Ист. повесть / Стенли Вейман; Пер. с англ. С.В. Акимовой. - Санкт-Петербург: АО тип. дела в Спб., 1911. - 191 с. ; 15 см. - (Всеобщая библиотека ; No 103-104).
  

Предисловие

   Роман "Волчье логово" представляет английскую переделку старинного французского мемуара или отрывка автобиографии, написанной, по-видимому, около 1620 г. виконтом Ан де Кайлю и привезенной в эту страну (сам автор вряд ли когда бывал в Англии) одним из его потомков, после уничтожения Нантского эдикта [Нантский эдикт - законодательный акт, подписанный 13 апреля 1598 г. Генрихом IV, завершивший период гугенотских войн (1562 - 1594 гг.). По нему господствующей религией во Франции объявлялся католицизм, но гугенотам предоставлялась свобода вероисповедания и богослужения (за исключением Парижа и некоторых городов). Окончательно был отменен в 1685 г. Людовиком XIV.]. Виконт де Кайлю, как известно из других источников, был одним из выдающихся лиц при дворе Генриха IV [Под этим именем в 1594 г. на французский престол вступил король Наварры Генрих Бурбон] и, следовательно, в августе 1572 г., когда происходили описанные здесь события, он вместе со своими братьями - Мари и Круазет, участвовавшими с ним во всех этих приключениях, едва только вышел из детского возраста. По тону рассказа видно, что старый ветеран сам молодеет вспоминая события своей юности, и хотя рассказ его не бросает какого-либо нового света на историю того времени, он не лишен известного интереса.
  

Глава 1. Берегись волка!

   У меня было столько веских причин запомнить события этого дня, что мне кажется, в моих ушах еще теперь звучит голос Катерины. Закрою глаза, и предо мною мгновенно является картина, которую я видел столько лет тому назад - голубое летнее небо, выдающийся угол башни, от которого подвигался по небу обрывок облака, точно дым из трубы. Больше я ничего не мог видеть, потому что лежал на спине с заложенными под голову руками. Мари и Круазет - мои братья, лежали около меня в таком же точно положении, а неподалеку от нас, на террасе, на низеньком табурете, который ей вынес Жиль, сидела Катерина. Дело было в августе, во второй четверг этого месяца: было очень жарко, так, что даже галки приутихли. Я уже стал засыпать, следя за постоянно удлиняющимся облаком, становившимся все тоньше и тоньше, когда раздался голос Круазет, переносившего жару не хуже любой ящерицы.
   - Мадемуазель, - сказал он, - зачем вы так пристально смотрите на Кагорскую дорогу?
   Я бы и не обратил на это внимания, но резкий голос Круазет и то обстоятельство, что Катерина не сразу ответила ему, невольно заставили меня повернуться к ней. И что же! Лицо ее покрылось самым очаровательным румянцем, и, обращенные теперь на нас, чудные глаза ее были полны слез. Мы все, как три щенка на лапках, приподнялись на локтях и посмотрели на нее. Последовало продолжительное молчание, затем она сказала нам совершенно просто:
   - Мальчики, я выхожу замуж за мсье де Паван.
   Я повалился на спину и раскинул руки.
   - О, мадемуазель! - воскликнул я с упреком.
   - О, мадемуазель, - повторил за мною Мари. Он также упал на спину, раскинул руки и застонал.
   И маленький Круазет также закричал: "О, мадемуазель!". Он был так смешон, когда также повалился на спину, хлопнул при этом себя руками и завизжал, как поросенок. Но это был догадливый мальчик. Он первый из нас вспомнил о заведенном в таких случаях порядке. Подойдя к Катерине со шляпою в руке, в то время, как она сидела, полусмущенная, полусердитая, он обратился к ней, слегка покраснев, с такими словами:
   - Мадемуазель де Кайлю, кузина наша, позвольте вам пожелать всяких радостей и долгой жизни. Мы ваши верные слуги, добрые друзья и союзники мсье де Паван во всех ссорах с его врагами, как...
   Но я уж не мог выдержать долее.
   - Не спешите, Сент-Круа де Кайлю, - сказал я, отталкивая его в сторону (он всегда забегал вперед в то время) и занимая его место. Потом, с самым изысканным поклоном, я начал:
   - Мадемуазель, мы желаем вам всяких радостей и долгой жизни, мы ваши верные слуги и добрые друзья и союзники мсье де Паван во всех его ссорах с врагами, как... как...
   - ... как подобает членам младшей линии вашего дома, - подсказал вполголоса Круазет.
   - Как подобает членам младшей линии вашего дома, - повторил я за ним.
   После этого Катерина встала и низко поклонилась мне, и мы все по очереди целовали ее руку, начиная с меня и кончая Круазетом, как требовало приличие. Потом Катерина закрыла лицо платком - она плакала, а мы сели на прежние места, скрестив ноги по-турецки, и произнесли тихо: "О, Кит!".
   Но Круазет не мог угомониться.
   - Что-то скажет Волк? - прошептал он мне.
   - Да, конечно! - воскликнул я. В этот момент я размышлял о себе, но тут явился другой вопрос. - Что-то скажет Видам, Кит? - сказал я, обращаясь к Катерине.
   При этом вопросе она выронила свой платок и так побледнела, что я раскаялся в своих словах. Круазет уже дергал меня за рукав.
   - Дома ли мсье де Безер? - спросила она тревожно.
   - Да, - отвечал Круазет. - Он вернулся прошлым вечером из Сент-Антонен с маленькой свитой.
   Эта новость, видимо, успокоила ее, вместо того, чтобы усилить ее тревогу, как я ожидал. Я полагаю, что она беспокоилась более за Луи де Паван, чем за себя. Да это и понятно, потому что даже у Волка вряд ли хватило бы жестокости чем-нибудь повредить нашей кузине. Ее тонкая, стройная фигура, бледное овальное лицо с кроткими карими глазами, ее нежный голос, ее доброта - все это казалось нам тогда идеалом женской прелести. С тех пор, как мы себя помнили, включая и младшего из нас Круазет, которому едва минуло семнадцать (он был годом моложе нас с Мари, бывших близнецами), мы были всегда влюблены в нее.
   Теперь я расскажу, как это случилось, что мы, молодежь (сложенные вместе года всех четверых не превышали семидесяти), сидели мирно на террасе замка в тишине этого дня. Было лето 1572 г. Между католиками и гугенотами был только что заключен мир [Подразумевается Сент-Жерменское мирное соглашение между католиками и гугенотами, заключенное в 1570 г.]; в ознаменование этого события через день или два должен был праздноваться брак Генриха Наваррского с Маргаритой де Валуа [Летом 1572 г. был заключен брак между дочерью Екатерины Медичи Маргаритой Валуа - сестрой Карла IX, и Генрихом Бурбоном - представителем протестантизма. Целью брака также было примирение враждующих партий], сестрою короля, что должно было, как надеялось большинство французов, закрепить мирное соглашение. Виконт де Кайлю - отец Катерины и наш опекун, был одним из губернаторов провинций, которым было поручено следить за водворением этого мира. Он пользовался большим уважением обеих партий, будучи католиком, но не фанатиком, упокой Господь его душу! Уже с неделю перед тем, он отправился в Байону - свою провинцию.
   Большая часть наших соседей в Керси также была в отъезде: они отправились в Париж в качестве свидетелей с той или с другой стороны при королевском браке. Таким образом, мы - молодежь, мало стесняемые присутствием добродушной и гнусавой м-м Клод, гувернантки Катерины, пользовались нашею свободой и праздновали вновь заключенный мир по-своему.
   Мы постоянно жили в деревне. Никто из нас не бывал даже в По, не только что в Париже. У нашего опекуна, виконта, имелись свои, весьма строгие взгляды на воспитание юношества. И хотя нас выучили ездить верхом и стрелять, владеть шпагой и спускать сокола на охоте, но мы не более Катерины были знакомы со светом: пожалуй мы больше ее слышали об удовольствиях и испорченности придворной жизни, но зато она была более нас знакома с ее утонченными сторонами. Именно она выучила нас танцевать и кланяться. Близость ее весьма способствовала смягчению наших манер, а за последнее время мы кое-что приобрели в обществе Луи де Паван - гугенота, взятого виконтом в плен при Минконтуре, жившего у нас до своего выкупа и уж не походившего совсем на деревенщину. Но мы были очень застенчивы и потому не любили и боялись незнакомых людей. Так что, когда появился наш мажордом - старый Жиль, в то время как мы с грустью раздумывали о новости, сообщенной Катериной, и объявил могильным голосом: "Мсье Видам де Безер желает засвидетельствовать свое почтение мадемуазель" - то нас охватил почти панический страх.
   С криком: "Волк!" мы все вскочили на ноги. Выездная дорога в Кайлю постепенно поднимается в виде насыпи от ворот до террасы и по бокам огорожена низкими парапетами. Слова Жиля долетели до нас в то самое время, как снизу показалась и его голова, так что до появления гостя оставался самый краткий промежуток времени. Круазет бросился было к дверям в дом, но не успел дойти и остановился у контрфорса башни, приложив палец к губам. Я вообще неповоротлив, а Мари дожидался меня, так что мы имели весьма неуклюжий и растерянный вид, когда темная тень Видама уже упала перед Катериной.
   - Мадемуазель! - сказал он, приближаясь к ней, освещенный ярким солнцем, и склоняясь с прирожденной величественной грацией над ее рукой, - я вернулся поздно вечером из Тулузы, а завтра еду в Париж. Я лишь успел немного отдохнуть и смыть с себя дорожную пыль, но спешу принести вам мои... А!
   Он, видимо, только что заметил нас и прервал свое приветствие. Выпрямившись и небрежно обращаясь к нам, он сказал:
   - А, две молодые барышни Кайлю... Отчего вы не засадите их за прялку, мадемуазель? - и он взглянул на нас с неласковой улыбкой.
   Круазет делал страшные гримасы за его спиной. Мы отвечали гневными взглядами, но, что сказать, не нашли.
   - Вы покраснели! - продолжал этот злодей, улыбаясь, играя с нами, как кошка с мышью. - Вероятно, вы оскорбились, что я просил мадемуазель засадить вас за прялку? Так знайте же, что я сам готов прясть по приказанию мадемуазель и сочту это за большое счастье для себя.
   - Мы не девочки, - пробурчал я, и вся кровь бросилась мне в лицо, - вы не посмели бы назвать девочкой моего крестного, Ан де Монморенси, мсье де Видам!
   Хотя мы и шутили между собою над нашими женскими именами, но были еще настолько молоды, чтобы обижаться, когда то же самое позволяли себе другие.
   Он презрительно пожал плечами. И какими ничтожными почувствовали мы себя в то время, как его громадная фигура господствовала над всею террасой!
   - Мсье де Монморенси был мужчина, - сказал он небрежным тоном, - а мсье де Кайлю...
   При этом нахал преспокойно повернулся к нам спиной и сел на низкий парапет около Катерины. При всем нашем тщеславии нам было совершенно ясно, что он считает совершенно излишним вступать в какие-либо разговоры с нами... Да он совсем и позабыл о нашем присутствии!
   Как раз в это время показалась мадам Клод с Жилем, несшим за ней стул, и мы отошли на другую сторону террасы, откуда продолжали метать гневные взгляды на своего обидчика, хотя это было ни с чем несообразно. Я до сих пор трепещу при одном воспоминании о нашей дерзости.
   Это был громадного роста человек; обстриженная клином борода, только что вошедшая в моду при дворе, совсем не подходила к его мужественной фигуре; его серые глаза отличались каким-то леденящим взглядом, может быть, вследствие небольшой косины в них. В манерах его замечалась какая-то суровая вежливость.
   Прибавьте к этому жесткий, повелительный голос, не допускавший никаких противоречий, и вы поймете, что все это вместе взятое, при отталкивающем виде этой гигантской фигуры, действовало подавляющим образом. Недаром говорили, что сильные люди приходили в смущение от одного его взгляда, а слабых он просто приводил в трепет. Чего стоила уже одна эта молва, ходившая про него! Хотя мы мало были знакомы с разными проявлениями людской злобы, но имя его всегда соединялось с доходившими до нас рассказами о разных преступлениях. Мы слышали о нем, как о самом наглом дуэлисте, и что он часто пользовался услугами наемных убийц. Даже в те дни, которые теперь, слава Богу, миновали, он славился своей жестокостью и мстительностью, и имя его часто произносилось шепотом при рассказе о каком-нибудь убийстве. Про него сложилась поговорка, что он "не уступит перед Гизом [Гизы - герцоги Лотарингии: Франсуа Гиз (1519 - 1563 гг.) - убийствами протестантов в Васси положил начало гугенотским войнам. Здесь: Гиз Генрих (1550 - 1588 гг.) - глава католической партии, один из организаторов Варфоломеевской ночи, пытавшийся получить французский престал при помощи паны Римского я Испании.] и не покраснеет перед самой Пресвятой Девой".
   Таков был наш гость и сосед, Рауль де Мар, Видам де Безер. В то время, как он сидел на террасе, говоря любезности Катерине и искоса поглядывая на нас, мне казалось, он походил на большого кота, пред которым, ничего не подозревая, порхала красивая бабочка.
   Бедная Катерина! Без сомнения, у нее были более веские причины для беспокойства, чем я подозревал тогда. Она, по-видимому, лишилась голоса и едва отвечала, запинаясь. Мадам Клод была глуха и глуповата, а мы - мальчики, были совсем сконфужены после полученного отпора, так что разговор не клеился.
   Видам же был не из таких людей, что задают себе излишнее беспокойство в столь жаркий день. После одной из наиболее продолжительных пауз в разговоре я вздрогнул, почувствовав, что взгляд его остановился на мне. Ужас мой еще более увеличился, когда я заметил во взгляде Видама особое выражение, которого я не замечал прежде. Это было не то выражение боли, не то какого-то дикого беспокойства. Он медленно перевел этот, не лишенный вопрошения, взгляд на Мари, и потом его глаза остановились на Катерине.
   Еще с минуту назад ее заметно тревожило его присутствие. Теперь же, по какой-то несчастной случайности, или по воле самого Провидения, ее внимание было отвлечено чем-то другим, и она не сознавала его пристального взгляда. Ее глаза были устремлены вдаль, она вся разрумянилась, губы были полуоткрыты и грудь волновалась. Мрачная тень пробежала по лицу Видама, он отвел от нее глаза и также стал смотреть по направлению к северу.
   Замок Кайлю стоит на крутой скале, посреди узкой долины того же имени. Город гнездится у подножия скалы, так близко к нему, что мальчиком мне случалось перебрасывать камень через крыши домов. Ближайшие холмы, более темные, чем окружающие их зеленые поля по берегам ручья, поднимаются по обеим сторонам. С террасы замка можно разглядеть всю долину и извивающуюся по ней дорогу. Глаза Катерины были устремлены к северной оконечности этой ложбины, где в нее спускается большая дорога из Кагора. Все время с полудня лицо ее было обращено в этом направлении.
   Я тоже стал смотреть в эту сторону: какой-то одинокий всадник спускался с крутых холмов в долину.
   - Мадемуазель! - внезапно воскликнул Видам таким голосом, что мы все взглянули на него, а лицо Кит покрылось смертельной бледностью. В этом голосе было нечто такое, чего она не слышала никогда прежде, точно ее кто ударил. - Мадемуазель, - продолжал он тоном грубой насмешки, - ждет, вероятно, известий из Кагора от своего жениха. Имею честь поздравить мсье де Паван с победой.
   Он угадал верно! Как только раздались эти обидные слова, я вскочил на ноги, возмущенный ими, но, в то же время, пораженный его удивительным зрением и сообразительностью. Он, видимо, разглядел на этом расстоянии цвета фамильной ливреи Паванов.
   - Мсье де Видам! - воскликнул я с негодованием (Катерина, вся бледная, не произнесла ни слова). - Мсье де Видам... - но тут я остановился в затруднении: за ним я видел фигуру Круазет, и с его стороны не было заметно никаких признаков одобрения или поддержки.
   Так мы стояли некоторое время лицом к лицу, не говоря ни слова: мальчик и взрослый человек, ребенок и руэ. Потом Видам поклонился мне совершенно по-новому.
   - Мсье Ан де Кайлю желает отвечать за мсье де Паван? - спросил он вежливо, но насмешливо.
   Я угадал смысл его слов. Что-то как будто подтолкнуло меня (Круазет говорил впоследствии, что это была счастливая мысль, хотя я и не придаю теперь этому особенного значения), и я отвечал ему:
   - Нет, не за мсье де Паван, но скорее за мою кузину. - Тут я поклонился и продолжал: - От ее лица я принимаю ваши поздравления, мсье де Видам. Ей приятно, что добрые пожелания исходят от нашего ближайшего соседа. Вы верно угадали, что она скоро выходит замуж за мсье де Паван.
   Я думал - и в этом убедило меня изменившееся выражение на лице гиганта и его дрогнувшая губа, - что его слова были вызваны одной догадкой. Казалось, глаза самого дьявола на мгновение отразились в его глазах. Потом он оглядел нас с Мари, как дикий зверь в клетке, озирающийся на своего сторожа, и продолжал со своею прежней вежливо-насмешливой интонацией:
   - Мадемуазель желает услышать мои поздравления? - сказал он медленно, как бы с трудом выговаривая каждое слово. - Она действительно услышит их, когда наступит счастливый день. В этом она может быть уверена. Но теперь бурное время, и, если я не ошибаюсь, жених мадемуазель - гугенот, и он отправился в Париж. Воздух Парижа, как я слышал, не особенно полезен теперь для гугенотов.
   Я видел, что Катерина вздрогнула, и была готова лишиться чувств. Мой гнев восторжествовал над боязнью и нерешительностью, и я грубо прервал его следующими словами:
   - Будьте уверены, что мсье де Паван сумеет позаботиться о своей безопасности.
   - Может быть, - отвечал Безер, и в голосе его зазвучали стальные ноты. - Но, во всяком случае, это будет памятный день для мадемуазель... когда она услышит от меня первое поздравление... Она будет помнить его всю свою жизнь! Да, за это уж я отвечаю, мсье Ан, - продолжал он, сверкнув на нас своими косыми глазами, - я уверен, что мадемуазель никогда не позабудет этого дня!
   Невозможно описать тот демонский взгляд, что бросил он уходя на полуживую девушку, и ту зверскую угрозу, что прозвучала в его последних словах.
   Уход его принес нам мало облегчения. Он успел оставить за собою достаточно горя, и если он желал внушить нам страх, то вполне преуспел в этом. Кит вся в слезах вошла в дом, достаточно наказанная за свое невинное кокетство, если такое было, а мы трое посматривали друг на друга с вытянутыми лицами. Не подлежал сомнению тот факт, что мы приобрели теперь злейшего врага в самом близком соседстве. Как сказал Видам, это были бурные времена, когда творились ужасные дела, когда не щадили ни женщин, ни детей... Теперь даже страшно вспомнить об этом.
   - Хорошо, если б виконт был здесь, - сказал Круазет в заключение нашего неприятного разговора о возможных последствиях всего этого.
   - Или хотя бы наш кастелян Малин, - прибавил я.
   - От него было бы мало толку, - отвечал Круазет, - а кроме того, он в С. - Антонен, и раньше недели не вернется. Отец Пьер также в Альби.
   - Как ты думаешь, - сказал Мари, - не нападет он теперь на нас?
   - Конечно, нет, - ответил пренебрежительно Круазет. - Даже Видам не посмеет сделать этого в мирное время. А кроме того, у него здесь не более десяти человек, - прибавил сметливый мальчик, - и, если считать старого Жиля, то нас будет не меньше. Паван всегда говорил, что три человека легко могут защищать въездные ворота против двадцати. Нет, он не решится на это!
   - Конечно, - согласился я. - Итак, мы разбили предположение Мари. Но, что касается Луи де Паван...
   Тут меня прервала Катерина. Она быстрыми шагами вышла из дома и имела теперь совсем другой вид: лицо ее горело от гнева, но слез и следа не было.
   - Ан! - сказала она повелительным тоном. - Посмотри, что там делается внизу?
   Это не было трудно для меня: стоило только подойти к парапету, чтобы увидеть весь город. На террасу обычно доносились все звуки городской жизни. Отсюда мы слышали и рыночный спор над мерою пшеницы, и вой собаки, и брань сварливой бабы, и бой часов на башне и крик ночного сторожа.
   В такой жаркий летний день в городе обыкновенно было тихо. Если бы мы не были так заняты своими собственными делами, то давно заметили бы первые признаки начинавшегося внизу волнения, шум которого уже явственно доносился до нас. Мы могли видеть в конце улицы часть дома Видама - мрачную квадратную постройку, доставшуюся ему в наследство от матери. Его родовой замок Безер находился далеко, во Франшконтэ, но последнее время (и Катерине, вероятно, лучше была известна причина этого) он почему-то отдавал предпочтение этому жалкому жилищу в Кайлю. Это был единственный, не принадлежавший нам, дом в городе. Он был известен под названием "Волчьего логова" и представлял собой мрачного вида каменную постройку, окруженную двором. По сторонам его окон виднелись высеченные из камня волчьи головы, вечно скалившие свои зубы на противоположную церковную паперть.
   Посмотрев в этом направлении, откуда и доносился до нас шум, мы увидели фигуру самого Безера, высунувшегося со смехом из окна. Причиною его веселости, как мы тотчас заметили, был всадник, подымавшийся не без труда по крутой улице. Он сдерживал свою лошадь и отбивался от небольшой кучки оборванцев, преследовавших его ругательствами и бросавших в него камнями и комками грязи. Человек этот обнажил свою шпагу, и до нас долетели его возгласы, смешавшиеся с пронзительными криками толпы: "Vive la messe!" ["Да здравствует месса!" - воинственный крик католиков во время борьбы с гугенотами], наполовину заглушенные стуком копыт испуганной лошади. В эту минуту брошенный кем-то камень ударил его в лицо, которое покрылось кровью, и мы услышали громкие проклятия.
   - О, мое письмо! - воскликнула Катерина с негодованием, сжимая свои руки. - Они отнимут у него мое письмо!
   - Проклятие! - воскликнул Круазет. - Она права! Это посланный от мсье де Паван. Мы должны разогнать их, этого нельзя допустить, Ан!
   - Они дорого заплатят за это, клянусь Пресвятой Девой! - воскликнул я. - Да еще в мирное время... Негодяи! Жиль! Франциск! - кричал я. - Сюда, ко мне!
   Я кинулся искать мое ружье, между тем, как Круазет вскочил на выступ террасы и, приложив руки ко рту, кричал во всю мочь:
   - Прочь! Он везет письмо от виконта!
   Но эта попытка ни к чему не привела, а я не находил ружья.
   С минуту мы были совсем бесполезны, и, прежде, чем я наконец вынес свое ружье из дома, всадник с преследующей его толпой повернули за угол и скрылись от взора за крышами домов. Но, сделав следующий поворот, они должны были уже приблизиться к воротам замка, и я поспешил вниз к подъездной дороге.
   Я остановился на минуту, приказав Жилю собрать наших слуг, а Круазет в это время успел уже выйти на узенькую улочку. Я последовал за ним, но меня чуть не сшибла с ног испуганная лошадь со всадником, лицо которого было покрыто кровью и залеплено комьями грязи. Он ничего не мог видеть, и я отскочил в сторону, чтобы пропустить его. Тут я заметил, что Круазет - бравый мальчуган! - схватил за шиворот переднего из бродяг и колотит его эфесом своей шпаги. Между тем, как остальные остановились, несколько опешившие, но глаза их метали грозные взгляды. "Опасный народ, - подумал я, - и большей частью не горожане".
   - Долой гугенотов! - закричал один из них, показавшийся мне смелей других.
   - Прочь вы, канальи! - крикнул я в ответ, окидывая гневным взором это разбойничье сборище.
   - Как вы смеете нарушать королевский мир, презренные твари! Убирайтесь по своим конурам!
   Едва были произнесены эти слова, как я увидел, что человек, на которого напал Круазет, выхватил кинжал. Я закричал, чтобы предупредить его, но было поздно. Лезвие опустилось, но, благодарение Богу, острие его ударилось о пряжку на кушаке мальчика и скользнуло в сторону, не причинив вреда. Я увидел и как сталь опять заблестела в воздухе... Злоба была написана в глазах этого человека, но не успел он вновь опустить оружие, как был пронзен насквозь острием моей шпаги. Он повалился, как сноп, увлекая за собой Круазета, за которого схватился коченеющими пальцами.
   Я до тех пор никогда не убивал человека и не видел смерти, и мне, наверное, сделалось бы дурно, успей я тогда подумать о том, что сделал. Но думать было некогда. На нас напирала толпа с рассвирепевшими лицами. Опустив глаза, я увидел, что противник мой был мертв. Наступив ногою на труп, я закричал безумным голосом:
   - Собаки! Сволочь! Прочь по своим норам! Разве вы смеете поднимать руку на Кайлю! Прочь, а не то по возвращении виконта дюжина из вас будет висеть на рыночной площади!
   Должно быть у меня был свирепый вид. Страха я не чувствовал, а только незнакомое мне возбуждение овладевало моим существом. Они подались назад. Неохотно, заминаясь, но толпа стала расходиться. Последними были люди из шайки Безера, к числу которых принадлежал, как я догадался, и убитый мной человек. Я продолжал стоять неподвижно, устремив на них грозный взор, пока улица не опустела, и последний человек не скрылся за углом. Тогда я повернулся и увидел Жиля с полудюжиною наших слуг, с бледными лицами стоявших позади меня. Круазет схватил мою руку с рыданиями.
   - О, сеньор! - воскликнул Жиль прерывающимся голосом. Но я взглянул строго на него и оттолкнул Круазета.
   - Подымите эту падаль, - сказал я, прикасаясь к трупу ногой, - и повесьте его на этом дереве. Потом ворота на запор! И поворачивайтесь скорее!
  

Глава II. Угроза Видама

   Впоследствии Круазет рассказывал мне целую историю о том, что делалось со мною в ту ночь, но сам я ничего не помню. Мне все это показалось страшным сном. Круазет уверял, что ночью я поднялся со своего места (как старший я спал один, а он с Мари вместе помещались на другом тюфяке в той же комнате), пришел к нему и, разбудив его, со слезами и дрожью во всем теле умолял не оставлять меня одного. Так я и проспал подле них до утра. Но, как я уже сказал, я ничего не помню из этого: мне показалось, что я видел какой-то страшный сон, и только по пробуждении я обнаружил себя на одном тюфяке с Круазет и Мари. Так что я не могу утверждать, случилось ли на самом деле все то, что он рассказывал.
   Во всяком случае, если меня и мучила совесть, то это продолжалось недолго. Напротив, мне льстило то новое уважение, с которым теперь Жиль и другие слуги относились ко мне. Я не знаю, что думала Катерина о случившемся. Она получила свое письмо и, по-видимому, успокоилась: мы ее почти не видели. Мадам Клод была занята приготовлением травяных отваров и лечением раненого посланца. Поэтому было совершенно естественно, что первенство в замке выпало на мою долю.
   Не было сомнений (по крайней мере, мы были уверены в этом), что нападение на посланного с письмом было совершено по наущению самого Видама. Еще более удивительным казалось, что он просто не зарезал его, чтобы захватить письмо. Но, обращаясь назад к этому времени, мне кажется, что тогдашним людям нравилось вносить известную игривость в самые возмутительные зверства. Это было время религиозных войн, когда возбуждаются самые ужасные страсти. Казалось ничтожным лишь убить своего врага: с его головой играли, как с мячом (я ничего не прибавляю), а сердце его бросали собакам.
   Без сомнения, Видаму с его зверским юмором пришла фантазия, чтобы принесший первое любовное письмо Павана явился к его невесте весь окровавленный и залепленный грязью. Свалка у наших ворот также входила в его план, как оскорбление нашему дому. Вряд ли на гнев Безера могли подействовать успокоительно развязка всей этой истории и заслуженное наказание, которому подвергся моей рукой один из его людей. Поэтому мы тщательно осмотрели все запоры, укрепления и окна, хотя замок был неприступен, так как стоял на скале, спускавшейся крутым обрывом на глубину двадцати футов от его фундамента. Ворота, как говорил нам Паван, можно было взорвать порохом, но мы сделали все приготовления, чтобы вовремя закрыть железную решетку, преграждавшую на середине подъездную дорогу. Если бы даже неприятелю и удалось ворваться через ворота, то он очутился бы в ловушке - узкой крутой дефилее, простреливаемой спереди и с боковых стен. У нас были две кулеврины [Coulevrine - небольшая пушка того времени], которые виконт захватил двадцать лет тому назад в битве при Сент-Квентине в качестве трофея. Мы поставили одну из них в конце подъездной дороги, а другую на террасе, откуда мы могли навести ее на дом Безера, находившегося теперь в нашей власти. В действительности мы не ждали нападения. Но мы также не знали, что могло случиться, и должны были приготовиться ко всему.
   У нас не оставалось и десятка слуг, так как виконт взял около двадцати самых надежных людей с собой в Байону. На нас, таким образом, лежала громадная ответственность. Наша главная надежда заключалась в том, что Видам поспешит с отъездом в Париж и отложит Свое мщение, и потому время от времени мы бросали беспокойные взгляды на Волчье логово, ожидая увидеть какие-нибудь признаки скорого отъезда его хозяина. Я был страшно поражен, и все мои надежды разлетелись в прах, когда Жиль с испуганным лицом появился на террасе и объявил, что мсье де Видам у ворот и желает видеть мадемуазель.
   - И думать нечего допускать его к ней, - добавил старый слуга, в раздумье почесывая голову.
   - Без сомнения. Я сам выйду к нему, - отвечал я решительно. - Поставь Франциска с другим человеком у ворот, Жиль. А ты, Мари, будь поблизости. Круазет пусть останется со мной.
   Все эти приготовления заняли одно мгновение, и я встретился с Видамом в начале описанной дефилеи.
   - Мадемуазель де Кайлю, - сказал я с поклоном, - к сожалению, не совсем здорова сегодня, Видам.
   - Значит она не примет меня? - сказал он, взглянув на меня весьма неласково.
   - Нездоровье лишает ее этого удовольствия, - отвечал я через силу.
   Поистине это был удивительный человек - при виде его вся моя храбрость уходила куда-то, должно быть в пятки.
   - Значит она не желает принять меня. Хорошо, - повторил он, как будто и не слышал, что я сказал, и эти простые слова прозвучали точно смертный приговор. - Теперь, мсье Ан, я должен поговорить с вами. Какое удовлетворение намерены вы предложить мне за смерть моего слуги? Это был скромный, тихий человек, которого вы убили вчера. Бедняга только излишне увлекся своею преданностью истинной вере.
   - Я убил его потому, что он поднял руку на мсье Сент-Круа де Кайлю у самых ворот дома виконта, - отвечал я решительным тоном, будучи заранее подготовленным к этому ответу. - Вам известно, мсье де Безер, - продолжал я, - что виконту предоставлено право на жизнь и смерть всех живущих в этой долине?
   - За исключением моего дома, - прибавил он спокойным тоном.
   - Совершенно верно, но пока ваши люди находятся в стенах вашего дома, - возразил я. - Ибо наказание последовало неожиданно, и человек не имел времени покаяться, то я готов...
   - Что?
   - Заплатить отцу Пьеру за десять поминовений по его душе.
   Я был страшно поражен тем неожиданным впечатлением, которое произвели мои слова. Видам разразился громким смехом.
   - Клянусь Пресвятой Девой, любезный друг, - воскликнул он, продолжая смеяться, - уж и потешили вы меня! Вот так шутник! Поминовения? Да ведь убитый был протестантом!
   Последние слова поразили меня более всего. Казалось, этот человек с его кощунственным смехом совсем не походил на прочих людей. При выборе своих приспешников он не соображался с их верой. Он знал, что по его приказу гугенот будет готов убить своего единоверца, а католик - закричать: "Да здравствует Колиньи!" ["Да здравствует Колиньи!" - воинственный клич гугенотов. Колиньи-Гаспар де Шатильон (1519 - 1572 гг.) - граф, адмирал. В начале гугенотских войн примкнул к принцу Конде, после смерти которого в 1569 г., стал главой гугенотов. По заключении Сент-Жерменского мира пользовался влиянием на Карла IX, под которым и был заключен брак Маргариты Валуа и Генриха Наваррского. Убит во время Варфоломеевской ночи.]. Я был так ошеломлен его словами, что не находил ответа, и меня выручил находчивый Круазет, сказав:
   - Как же объяснить, мсье де Видам, его преданность истинной вере?
   - Истинная вера для моих слуг, - отвечал тот, - моя вера. Потом у него, по-видимому, блеснула новая мысль.
   - А что важнее всего, - продолжал он медленно, - не пройдет и десяти дней, как в этом убедятся многие тысячи. Запомните мои слова, мальчуган! Это вам пригодится. А теперь вот что, - продолжал он своим обычным тоном, - я не прочь сделать приятное соседу. Я не желал доставлять вам беспокойство, мсье Ан, из-за моего канальи, но мои люди будут ждать какого-нибудь вознаграждения. Выдайте мне эту зловредную тварь, бывшую причиной всей свалки, чтобы я мог его повесить. Тогда мы будем квиты.
   - Это невозможно, - отвечал я с напускным хладнокровием, ибо для меня было ясно, кого он подразумевал.
   Разве я мог выдать посланца Павана! Никогда!
   Он взглянул на меня, по-видимому, совершенно равнодушно, но с такой улыбкой, от которой я почувствовал себя весьма неловко.
   - Не придавайте большого значения одному удачному удару, молодой сеньор, - сказал он шутливо, покачивая головой. - В ваши годы мне пришлось драться уже с дюжину раз. Однако, должен ли я понимать, что вы отказываете мне в удовлетворении?
   - Предлагаемым вами способом - конечно, - отвечал я. - Но...
   - Однако! - воскликнул он с грубой насмешкой, - дело прежде всего! Безер, конечно, получит свое удовлетворение и в свое время, будьте уверены в этом. И, конечно, не от такого неоперившегося цыпленка... Это к чему? - ткнул он ногой стоявшую на террасе кулеврину, незамеченную им раньше. - Вот что! Понимаю, - продолжал он, бросив на нас проницательный взгляд. - Вы ждали осады! Эх, вы, ротозеи! Вы и забыли, что из вашей кухни идет спуск над крышею лавки старого Фрэти! Я готов прозакладывать себя, что он открыт! Неужто вы воображаете, что я подступил бы с этой стороны, пока найдется хоть одна лестница в Кайлю! Уж не воображаете ли вы, что старый волк превратился в барана?
   С этими словами он повернулся к нам спиной и удалился с гордым, торжествующим видом. Он мог торжествовать! Мы стояли, как пораженные громом, стыдясь взглянуть друг другу в лицо.
   Разумеется, спуск был открыт. Вспомнив теперь об этом, мы были до того уничтожены сознанием его превосходства, что я даже забыл проводить его до ворот, как того требовала вежливость. Мы поплатились за это впоследствии.
   - Это сам воплощенный дьявол! - воскликнул я с негодованием, ходя в своем нетерпении взад и вперед и потрясая кулаками в направлении Волчьего логов а. - Мне кажется, я ненавижу его еще пуще прежнего!
   - Я также, - сказал Круазет спокойно. - Но гораздо важнее то, что он нас тоже ненавидит. Во всяком случае, следует закрыть спуск.
   - Постой минутку, - отвечал я после нескольких новых проклятий по адресу нашего посетителя, когда Круазет собрался уходить, чтобы распорядиться этим. - Посмотри-ка, что там делается внизу.
   - Честное слово, ведь он, кажется собирается покинуть нас! - воскликнул Круазет.
   Внизу действительно слышался шум лошадиного топота по мостовой. Несколько всадников выезжали из ворот Волчьего логов а, ив чистом утреннем воздухе до нас доносились звуки их голосов и бряцание уздечек. Последним выехал лакей Безера, фигура которого была нам знакома. Через седло его была перекинута пара туго набитых дорожных мешков, при виде которых мы не могли удержаться от радостного восклицания.
   - Он уезжает, - пробормотал я, едва доверяя своим глазам. - Он уезжает!
   - Подожди, - отвечал сухо Круазет.
   Но я был прав. Нам не пришлось долго ждать. Он действительно уезжал. Вскоре мы увидели его самого: он сидел на сильной серой лошади, и у его седла виднелись кобуры с пистолетами. Его мажордом бежал около, выслушивая последние приказания. Калека, привлеченный этою суетою, покинул свое обычное место у церковной паперти и протянул руку за милостыней. Видам, проезжая мимо, зверски хлестнул его плетью по лицу, и до нас донеслись его ругательства.
   - Будь он проклят! - воскликнул в праведном негодовании Круазет. Я не сказал ничего, вспомнив, что этот нищий пользовался особым покровительством Катерины. В памяти моей всплыл случай, бывший незадолго до того, когда в бытность виконта дома, у нас устроилась большая соколиная охота на пари. Безер и Катерина ехали тогда вместе по улице: при этом Катерина подала нищему монету, а Безер швырнул ему весь свой выигрыш.
   Сердце мое сжалось при этом воспоминании. Но не надолго. Он все-таки уехал или собирался уехать. Мы оставались неподвижны, устремив глаза по направлению маленькой кавалькады из семи всадников, двигавшейся к северу по белой дороге, и продолжая следить за ними, перекидываясь временами словом-другим, пока наконец движение их не замедлилось, и они не стали подниматься по крутой горной дороге в Кагор, а затем и в Париж.
   С радостными возгласами - с Круазетом во главе, мы бросились через террасу и двор в одну из внутренних комнат замка, куда вбежали, едва переводя дух.
   - Он удрал! - закричал громко Круазет.
   - Он поехал в Париж, и пусть его преследуют всякие неудачи!
   При этом мы подбросили в воздух шляпы и испустили торжествующий вопль, но ожидаемой поддержки со стороны присутствующих дам не последовало. Когда мы подняли упавшие шляпы и посмотрели несколько сконфуженно на Катерину, она, вся бледная, глядела на нас полными презрения глазами.
   - Глупые вы, глупые, - только и сказала она.
   Этого было достаточно, чтобы уничтожить меня. Я ожидал, что лицо ее прояснится при нашем известии, но вместо того, оно носило незнакомое мне доселе выражение. Эта добрая, кроткая Катерина назвала нас дураками! И безо всякой к тому причины! Я ничего не мог тут понять и в своем смятении обратился к Круазету. Он же смотрел на Катерину испуганными глазами, а мадам Клод вообще плакала тихонько в своем углу. Меня охватило тяжелое предчувствие предстоящей беды.
   - Глупые, - повторила наша кузина с горечью в голосе, нервно ударяя носком башмачка по паркету. - Уж не думаете ли вы, что он мог унизиться до мщения вам? Или, что он мог бы повредить мне, оставшись здесь, на одну сотую долю против того как... - тут она остановилась, как будто не находя слов для выражения своего презрения.
   - О! Он мужчина! Он понимает! - воскликнула она, гордо поднимая голову. - А вы что - мальчишки! Разве вы можете это понять!
   Я смотрел, пораженный, на эту разгневанную маленькую женщину. Трудно было представить, что это наша кузина. А Круазет, сделав шаг вперед тем временем, поднял что-то белое, валявшееся у ее ног.
   - Да, прочтите это! - воскликнула она. - Прочтите! О! - и она с таким безудержным гневом ударила своей рукой по столу, что кровь показалась у нее на пальцах.
   - Зачем вы не убили его? Зачем вы не пользовались случаем? Ведь вас было трое против одного! - почти шипела она.
   - Он был в вашей власти! Вы могли убить его, но не сделали этого! Теперь он убьет меня!
   Мадам Клод в это время тихим голосом произносила имя Павана, призывая всех святых.
   Через плечо Круазета я прочитал письмо. Оно начиналось так, без всякого обращения: "У меня есть неотлагательное дело в Париже, мадемуазель, касающееся столько же вас, как и меня: я должен увидеть Павана. Он отдал вам свое сердце. Оно принадлежит вам, и я доставлю его вам по принадлежности. Или его правую руку, которую он также отдал вам... В этом я ручаюсь своим словом."
   Письмо было без подписи, и написано какой-то красной жидкостью. Может быть кровью... Какая низкая, жалкая выходка! На адресе было написано грубым почерком "Мадемуазель де Кайлю", и стояла печать с гербом Видама - волчьей головой.
   - Негодяй! Презренный негодяй! - вскричал Круазет.
   Он первым прочел письмо и понял его смысл. Глаза его наполнились слезами, но это были слезы гнева.
   Страшное негодование охватило и меня. Я был весь как в огне, поняв всю безграничную жестокость этого низкого человека, способного так мучить невинную девушку.
   - Кто доставил это письмо? - закричал я громовым голосом. - Кто подал его мадемуазель? Как оно попало ей в руки? Отвечайте же!
   Одна из горничных со слезами пролепетала, что письмо дал ей Франциск для передачи мадемуазель. Я заскрежетал зубами, а Мари вышел из комнаты, чтобы найти Франциска, а заодно и стремянной ремень.
   Видам, без сомнения, захватил это письмо с собой, будучи в уверенности, что его не допустят до свидания с моей кузиной. Уходя один через ворота, он решил воспользоваться представившимся случаем и, наверное, отдал послание Франциску, прибавив к нему какую-нибудь мелкую монету, чтобы тот доставил его по назначению.
   Мы молча переглянулись с Круазетом, сообразив все это.
   - Он будет ночевать сегодня в Кагоре, - сказал я мрачно.
   - Я так не думаю, - тихо от

Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
Просмотров: 455 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа