Главная » Книги

Решетников Федор Михайлович - Где лучше?

Решетников Федор Михайлович - Где лучше?


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

A name="Author" content="Вадим Ершов"> Решетников Ф. М. ГДЕ ЛУЧШЕ? Роман в двух частях

Федор Михайлович Решетников

ГДЕ ЛУЧШЕ?

Роман в двух частях

Текст для публикации подготовлен И. А. Дергачевым по изданию С. В. Звонарева 1869 г. с исправлениями по публикации в "Отечественных записках" 1868 г.


ОГЛАВЛЕНИЕ:

Часть первая. В ПРОВИНЦИИ

I. Путники
II. История путников
III. Короваев отделяется от Горюновых
IV. Горюновы поступают в рабочие на промысла и опять встречаются с полесовщиком
V. Семейство полесовщика
VI. Рабочий день на промыслах
VII. Терентий Горюнов и Ульянов уходят на золотые прииски
VIII. Разорение
IX. Признание Лизаветы Елизаровны
X. Промысловый суд
XI. Материн сын
XII. Голодные дни
XIII. Письмо и вести с приисков
XIV. Острожная жизнь
XV. Удойкинские золотые прииски
XVI. Горюнов действует заодно с практическими людьми
XVII. Катерина Васильевна
XVIII. Женский труд
XIX Переселение Пелагеи Прохоровны
XX. Счастье Горюнову улыбается
XXI. На железной дороге

Часть вторая. В ПЕТЕРБУРГЕ

I. Пелагея Прохоровна находит Петербург не таким, каким ей малевали его раньше
II. О том, как и где в Петербурге бедные женщины нанимаются в работу
III. Кухмистерша Овчинникова
IV. Квартира кухмистерши Овчинниковой
V. Которая вкратце объясняет отношения майора к дочерям кухмистерши Овчинниковой
VI. В которой Пелагея Прохоровна располагает к себе одну голову из подвала
VII. Жена Ивана Зиновьевича Большакова находит, что Пелагея Прохоровна не годится ей в кухарки
VIII. Хотя мастер Петров и предлагает Пелагее Прохоровне средство жить лучше, но это средство пока остается только одною мечтою
IX. Пелагея Прохоровна очень скоро попадает туда, где денег за житье не берут, и встречает там Евгению Тимофеевну
X. Наконец Пелагея Прохоровна стала свободным человеком и едва не умирает в этой свободе
XI. Пелагея Прохоровна находит брата Панфила Прохоровича
XII. Пелагея Прохоровна опять сталкивается с мастеровым Петровым, который и находит квартиру для нее
XIII. Пелагея Прохоровна знакомится со столичными рабочими женщинами
XIV. В которой Пелагея Прохоровна, вместо работы, попадает с братом на попечение людей
XV. В которой столичные рабочие разъясняют вопрос, где лучше
XVI. По поводу разрешенного в предыдущей главе вопроса Петров хочет пробовать, подобно немцам, добиться до какой-нибудь пользы
XVII. Как Петров домогается того, чего хотел
XVIII. Пелагея Прохоровна поселяется в квартиру Петрова и делается прачкой
XIX. В которой Пелагея Прохоровна принимает сделанное ей Петровым предложение
XX. Человек предполагает, а бог располагает
Заключение



Часть первая

В ПРОВИНЦИИ

I

ПУТНИКИ

        Зима. Небо заволокло тучами. Дует резкий ветер. На большой дороге, близ села Моргунова, никто нейдет и не едет; только полесовщик, сидя у своего шалаша, имеющего вид пирамиды, занесенного и убитого для тепла с трех сторон снегом, покуривает из трубки махорку и, поплевывая направо и налево, сосредоточенно смотрит на толстое сосновое дерево, одиноко стоящее от опушки леса, сквозь который в некоторых местах теперь, в зимнее время, видятся пустые пространства, покрытые толстыми слоями снега. Вот проехала тройка почтовых лошадей, запряженная в повозку с заледенелою поверх ее накладкою, с почтовым ящиком и каким-то чиновником в шинели и фуражке с кокардою; но если бы не колокольцы, то полесовщик, казалось, и не обратил бы внимания на этих проезжающих. Когда повозка уже скрылась с изгибом дороги из вида, полесовщик встал, засунул трубку в карман полушубка и сказал, глядя на дерево:
        - Кабы не начальство, срубил бы я тебя! Ей-богу... Два бревна бы из тебя сделал, и полтинник был бы у меня в кошеле... И знатный бы я купил платок хозяйке!.. А срубить нельзя, потому все деревья на перечете.
        И полесовщик, почесавши спину, ушел в шалаш.
        Немного погодя на дороге, с западной стороны, показалась небольшая группа людей, шедших врассыпную.
        Когда из шалаша вышел полесовщик с чугунным ломом, эта группа, состоящая из пяти человек, уже приближалась к нему.
        Полесовщик, положивши лом на левое плечо, стал разглядывать приближавшихся путников. Впереди шел мужчина лет сорока восьми, с корявым широким лицом, на правой щеке которого был большой шрам, с кудреватыми пепельного цвета волосами и маленькой бородкой тоже пепельного цвета, с большими глазами, густыми сросшимися бровями, с толстым носом и бородавкой на левой ноздре. На нем надет был тулуп, сшитый из овчин и покрытый синим, уже облинявшим сукном. На ногах сапоги, на голове фуражка, на шее ситцевый платок, свернутый наподобие галстука. За ним шел человек лет двадцати восьми, с бледным, привлекательным лицом, голубыми умными глазами, с небольшими усами и пепельного цвета волосами на голове, остриженными в скобку. На нем тоже был тулуп, крытый черным сукном, с закинутыми полами за красную тканую опояску; на голове фуражка, на ногах сапоги. Шагах в двух от него шла женщина лет двадцати, с румяным правильным лицом, карими глазами. Голова ее была покрыта желтым шерстяным платком с радужным кружком, в виде колеса, на затылке; на ней надет шугайчик, подбитый куделею и покрытый зеленым тиком. Этот шугайчик покрывает только грудь и спину, а ситцевый серый с цветочками сарафан служит дополнением одеяния; но и сарафан этот не совсем прикрывает ноги, обутые в шерстяные чулки и ботинки. Все трое несли на спинах по мешочку или узелку разных величин, а у второго мужчины, кроме этого, к мешку была привязана пила. За женщиною шли рядом два мальчика, из коих одному было лет осьмнадцать, другому пятнадцать. Лицо старшего было очень бледно и худощаво, на нем выражалась боль; лицо же младшего было полно, румяно и красиво; в глазах старшего замечалась злость, презрение, в глазах младшего - хитрость и плутоватость. Костюмами оба мальчика не щеголяли: на обоих надеты были тиковые халаты одинакового зеленого, полинявшего цвета, продранные под пазухами и на локтях, отчего у старшего виднелась загрубелая сине-красная кожа локтя, а у меньшего - рукав красной изгребной рубахи; на обоих были надеты фуражки с разорванными бумажными козырьками; на ногах старшего были худые сапоги, на ногах младшего - ботинки.
        Первый мужчина поравнялся с полесовщиком.
        - Здорово, живая душа! - проговорил он, сняв фуражку, и пошел к полесовщику.
        Остальные скучились в одном месте, но второй мужчина пошел за первым.
        - Куда бог несет? - спросил, улыбаясь, полесовщик, глядя на лицо подошедшего мужчины.
        - Туда, где лучше.
        - Ха-ха!
        - Да! Вот ты и раскуси!.. Небось, много лет по лесу шатаешься, а не выдумал другого места?
        - Што и говорить! - и полесовщик задумался.
        Мужчина стал накладывать в трубку табак; полесовщик тоже вытащил свою трубку и подставил левую ладонь к мужчине; тот, не говоря ни слова, насыпал на ладонь полесовщика немного табаку.
        - Скоро ли вы там? - сказала женщина по-заводски, растягивая последнее слово.
        На нее никто не обратил внимания. Мальчики пошли к шалашу, за ними пошла и женщина.
        - Издалека идете? - спросил мужчин полесовщик.
        - Да верст двести будет...
        - Сперва ехали по-цыгански - все вместе, то на дровнях, то на дровах, как придется. Да больно тихо и холодно. Пехтурой-то лучше! - говорил молодой мужчина.
        - Так вы туда, где лучше! Гм!! Где же это такое место? - говорил в раздумье полесовщик.
        - Искать будем.
        - Это все вместе - все пятеро?! Это хозяйка, молодуха-то? - спросил полесовщик молодого мужчину.
        - Хозяйка.
        - То-то: лицом-то схожи.
        - Врет! Какая я ему хозяйка: он Короваев, а я Мокроносова.
        Молодой мужчина поглядел на женщину.
        - Чево лицо-то корчишь? Ты наперед женись на мне, да потом и хвастайся! - проговорила женщина.
        - Однако баба-то у вас вострая. А должно быть, неаккуратная, што у нее башмак развязался и завязка - эвон де болтается! - проговорил полесовщик и захохотал.
        Щеки женщины покраснели более обыкновенного, и она, отошедши немного, стала завязывать ботинок.
        - Што ж, али у вас своего хозяйства нету, што вы пошли? - спрашивал полесовщик путников.
        - Было, да разъехалось, - сказал пожилой мужчина.
        - А ты, видно, столяр?
        - А што? Есть здесь где работа?
        - Да оно, пожалуй: столяр не полесовщик... Вам об этом говорить нечего - люди заводские, как и я, грешный человек. Только у меня в селе Демьяновом есть шурин; так, братец ты мой, он этим рукомеслом так разжился, что мое почтение! Сызмальства к этой работе приучился.
        - А ты-то што же торчишь тут?
        - Э! То-то ты заводский человек, а ума-то у те мало. Што и говорить, коли, раз, я не обучен к такому рукомеслу... топором я мастер, а стругать - нет; а другой: здесь все ж вольготнее.
        - Так он как - один или с рабочими работает?
        - Один, один, без рабочих, как перст... Да и окромя его, есть мастера, да уж те супротив него далеко не в ходу. А ты не к нам ли искать-то счастья идешь?
        - Нет... я посмотрю.
        - То-то. Если к нам, так ты ожжешься. Народ у нас вот какой: все бы взять... А што до отдачи, так на этом покорно благодарим... Вот што!
        - Што ж мы здесь на житье, што ли, пришли? - крикнула женщина.
        - Так ты говоришь, место дрянь? Эдак нажить капитал нельзя? - спросил полесовщика пожилой мужчина.
        - Ха-ха! Да откуда нажиться-то? Ежели торговлей, так торгашей - как червей!
        - Ну, это еще надо узнать. Прощай, друг, спасибо за огонь!
        И путники пошли не торопясь, разговаривая друг с другом.
        Полесовщик долго стоял в одном положении, глядя на удаляющихся путников.
        - Ишь ты! Пошли искать, где житье лучше! Оказия! - сказал он и, как только скрылись путники, пошел в лес, говоря сам с собою: - где лучше?.. Посмотреть на вас, так плевка не стоите. А тоже чево-то ищут... Ах, горе, горе!..


II

ИСТОРИЯ ПУТНИКОВ

        Пожилой мужчина, Терентий Иванович Горюнов, - отставной мастеровой Терентьевского горного завода; женщина, Пелагея Прохоровна Мокроносова, - мастерская вдова, племянница Терентия Ивановича Горюнова; мальчики - ее братья: старший - Григорий Прохорович Горюнов, младший - Панфил Прохорович Горюнов. Другой мужчина - мастеровой Терентьевского горного завода, Влас Васильевич Короваев.
        Все эти лица назад тому год жили в Терентьевском частном горном заводе и имели различные занятия. Терентий Иваныч с самого детства слыл в заводе за чудака, потому что забавлял всех своею непонятливостью и своею смешною физиономиею, которая, говорят, с детства была очень уродлива. Поэтому, может быть, он, вместо рудничных работ, попал на посылки к разным должностным лицам завода - и в таком положении проболтался до двадцатипятилетнего возраста, когда у него явилось непреодолимое желание жить своим умом, своим хозяйством и иметь самостоятельный род занятий. На первых порах он мог выдумать только музыкальное занятие, то есть игру на гармонике, на которой лучше его во всем заводе никто не играл. Стал он разыгрывать в кабаках разные заводские песни; а так как кабаки в то время существовали от откупа, водка была дорогая и скверная, почему в будни покупателей ее было мало, то целовальники придумали такое средство: за каждое посещение Терентия Горюнова с музыкой и за игру для посетителей, не менее десяти человек, платить ему гривну меди. И Терентий Горюнов ежедневно по вечерам, как раз к тому времени, как рабочие возвращались с работ из фабрик домой, садился на крылечко кабачка и, завидя какого-нибудь рабочего, начинал играть какую-нибудь заунывную заводскую песню, зная наперед, что у рабочего и без музыки невесело на душе. Поравнявшись с Горюновым, рабочий останавливался.
        - Што, Тешка, горе великое, плачешь? - спрашивает рабочий.
        - Горе мое великое, выпить хочется, да денег нема! - говорит Горюнов и продолжает наигрывать.
        - Будь ты проклятая, пакля!
        Рабочий плюнет и пойдет.
        - А ты заходи: в долг поверит, а я развеселю.
        Рабочий подумает-подумает: руки и ноги болят от работы, кости ломит, на душе невесело - и зайдет в кабак, и если нет денег, целовальник отпустит водки на мелок.
        Мало-помалу музыка Горюнова производила свое действие: за одним рабочим шли в кабак другие и, выпивая водки, заставляли его играть на гармонике. И редкий день проходил без того, чтобы Горюнов не получал от целовальников по гривне. Но зато эти деньги не легко ему доставались. Не говоря уже о мозолях на пальцах, ему постоянно приходилось сносить насмешки и ругательства рабочих, заключавшиеся в том, что он, Горюнов, нарочно прикинулся дурачком для того, чтобы ему не работать, что он вовсе не дурак, а первый плут во всем заводе. Хотя Горюнов и старался доказать, что он тоже работник, потому что играть целый вечер для одного или нескольких рабочих не шутка, что, забавляя рабочих, он этим самым, так сказать, выкупает фабричную работу, - но его не хотели слушать ни пьяные, ни трезвые. Доходило до того, что пьяные его били за малейшее ослушание или просто за то, что он не умел угодить им игрой, так как музыка доводила некоторых до остервенения. Однако, как ни ругали его рабочие в пьяном виде, он все-таки слыл в заводе за отличного игрока, и только не пьющие водки называли его пропащим человеком.
        Своею гармониею, а главное игрой, Горюнов произвел мало-помалу такое действие, что не было в заводе мужчины, который бы хоть раз не посетил кабак и не выпил там чего-нибудь. Если кто до тех пор имел о кабаке дурное понятие, тот с этого времени находил много в нем утешения; не пьющий водки человек заходил туда потешиться над пьяными товарищами и выпить за компанию кружку пива, которая стоила грош; дома убийственное однообразие, писк детей, ворчание старухи матери; в кабаке - пляски, дружественные разговоры, игра Горюнова на гармонике, песни... И Горюнов прославился. Но сильно зато его невзлюбили женщины и девицы. По их понятиям, Горюнов был самый развратный негодяй, которого непременно нужно каким-нибудь образом вытурить из завода, потому что он развращает мужей, отцов, братьев, сыновей и женихов. Прежде, бывало, мужчины в свободное время что-нибудь делали дома, а теперь все время проводят в кабаке, и если не пьянствуют, то играют в карты или в шашки. Кабак не только для взрослых, но и для подростков стал лучше дома. Прежде, бывало, подросток играет с девками на улице в мячик, а теперь сидит в кабаке и сосет трубку или папироску... И чего-чего не делали бабы и девки заводские с Горюновым! Мало того, что они ругали его в глаза, но частенько из-за угла выливали на него ушат с водой, хлестали по нем из окон мокрыми вениками, жаловались на него полицейскому начальству - ничто не помогло... Но в жизни всегда бывает так, что то, против чего мы протестуем во время нашей скуки, в другое время нам нравится. Так и без Горюнова не проходила ни одна богатая вечеринка или свадьба в заводе, ни одно народное гулянье; тогда Горюнов нравился всем своею игрой, нравился женщинам своею остротою, девушкам - шуточками и уморительными рассказами, иногда даже очень некрасивого свойства, да притом он не протестовал, когда над его лицом и манерами издевались хуже, чем над куклой.
        Горюнов был добрейшее существо: никто не слыхал от него никогда не только бранного слова, но и неудовольствия; он всегда казался весел, доволен своею судьбою; но никто не знал того, что такое занятие не нравится Горюнову. Никто не знал, что Горюнов замышляет другой род занятий, копит гривны, собирает всякие бросовые вещи (что относили к его дураковатости)... И каково же было удивление терентьевцев, когда Горюнов к масленице соорудил для заводчан катушку с горы!.. До тех пор катушка существовала на пруду, то есть ее делали на столбах; теперь же Горюнов разыскал в горе такое место, которое как раз было для этого удобно. Все заводчане бросили старую катушку, кинулись к Горюнову... Горюнов торжествовал целую масленицу и собрал немало денег. Деньги эти он употребил на покупку дома своей любовнице, вдове Тюневой, которая торговала на Широкой улице калачами и секретно - пивом и брагой. Все в заводе знали про эту связь, но не обращали внимания, потому что Горюнова считали за дурачка, а Тюневу за самую последнюю женщину, от которой уже нечего ожидать хорошего. Горюнов днем терся в ее доме, изредка зазывая гостей, угощая их пивом и брагой и наигрывая на гармонике, а по вечерам, как ни в чем не бывало, являлся к брату. Семейство брата не только не было недовольно тем, что Терентий Иванович ничего не помогает в хозяйстве, но ему даже приятно было то, что он приносит ему то свечку сальную, то булку и утешает маленьких ребят своими прибаутками. В семействе все любили его, особенно дети.
        Горюнов никогда ничем не хвастался и ничем не гордился, да и нечем было; однако рабочие заключили, что он не такой дурак, как об нем думают бабы. Они думали, что Горюнов неспроста перестал играть в кабаках на гармонике. Другие на его месте непременно стали бы пьянствовать, попрошайничать, а он нет. Он своей любовнице дом купил, а это что-нибудь да значит! И хоть бы любовница была молодая да красивая, а то корявая, длинноносая, низенькая ростом - такая, что ее возьмет замуж разве такой рабочий, которому не на ком больше жениться; мало этого, любовница даже бьет Горюнова. "Нет, - говорили рабочие: - Тешка выкинет какую-нибудь штуку и удивит нас всех чем-нибудь, на то он и при полиции и при разных начальниках на посылках состоял и от них, вероятно, что-нибудь да перенял..." Пробовали было рабочие советоваться с ним - никакого не вышло толку: Горюнов несет такой вздор, что смешно становится, а как засмеются рабочие, и он захохочет. Тем советы и кончатся.
        Брат Горюнова был совсем другой человек. Он сызмалетства работал в рудниках, прошел все тягости горнозаводской обязательной на помещика службы, был человек горячий, справедливый, никому не льстил и от этого много терял, - и, наконец, за одну жалобу, сочиненную писарем Мокроносовым и подписанную им, его назначили в самые тяжелые работы, где он и умер, а жена его, ходившая с жалобой по этому случаю к главному горному начальству, не только ничего не выходила, а ее привезли из горного города связанною, избитою и сумасшедшею.
        В это время Горюнов женился на любовнице, а племянница его вышла замуж за писаря Мокроносова. Пелагея Прохоровна была девушка смирная, работящая. Ей нравился писарь не потому, что он умел играть на гитаре, говорил складно, умел рассказывать непонятные для нее вещи так, что она понимала их, но за то, что его любил ее отец. Сам Мокроносов ничего хорошего не мог обещать своей невесте, а только уверял, что он ее будет любить, будет стараться для ее счастия всеми силами, а главное - не станет пить водку, которую он незадолго до свадьбы стал употреблять в большом количестве. И действительно, месяца три супруги жили хорошо, но потом Пелагея Прохоровна стала замечать, что муж ее тоскует, попивает понемногу водку, не говорит с ней ласково, а если и скажет, так с сердцем. Узнала она, что мужа ее притесняют за то, что он восстает против разных несправедливостей, делаемых рабочим заводоуправлением. Всячески старалась молодая женщина утешить своего мужа, - муж запил, нагрубил кому-то, и его назначили куренным рабочим; а тут еще стали бабы говорить, что он связался с какою-то женщиною. В это время умерла ее мать; за долги отца ее с братьями выгнали из дома, и она на первых порах поселилась у дяди, который тогда уже занимался торговлею.
        Наконец муж Пелагеи Прохоровны захворал и умер; она осталась беременна и без средств, но, к счастию, попала на квартиру к доброй старушке ворожее, у которой и родила мертвого ребенка. Но этого ребенка не удалось ей увидеть, потому что старуха-раскольница бросила его в пруд, - на что она имела свои причины. У этой-то старухи Пелагея Прохоровна познакомилась с внуком ее, Власом Васильевичем Короваевым, которого она и прежде несколько раз видала с отцом.
        Короваев - столярный мастер. Он работал чисто, хорошо и честно. Человек он был добрый, и малейшая несправедливость волновала его чересчур, но он никогда не задирал и не вооружал начальства, зная хорошо, что из этого ровно никакой не будет пользы ни ему, ни рабочим, а произойдет один вред. Работу он имел всегда; был вхож и к заводскому приказчику - двигателю всего заводского дела. Он был холост и не хотел жениться до тех пор, пока не будет иметь средств откупиться на волю. Пелагея Прохоровна прожила в его доме две недели; как он, так и она друг другу нравились, но между ними даже и речи не заходило ни о любви, ни о женитьбе. Короваев видел в Пелагее Прохоровне женщину молодую, слабую, неопытную, завлечь которую стоило небольшого труда; но ему совестно было говорить ей о том, чтобы она приискала себе какой-нибудь труд, что у него жить она долго не может; сказать же ей, что она ему нравится и что он думает жениться на ней, он не решался до тех пор, пока не выкупится на волю. Пелагея же Прохоровна думала: "Он хороший мастер, но человек гордый. Вот бы такой мне муж... Только он не ласковый".
        А тут вышло такое обстоятельство, что ей нужно было идти к приказчику хлопотать о провианте братьям. Приказчик предложил ей быть его любовницей и хотел даже послать, за ней лошадь вечером, но вечером же по заводу разнеслась весть, что в завод  п р и в е з л и  в о л ю. Переполох по этому случаю в заводе был страшный и продолжался недели три, и в это время Пелагею Прохоровну дядя Горюнов и Влас Васильевич увезли в город Заводск, где и нашли ей место кухарки, но сами попали в острог по подозрению в краже вещей у одного богатого купца. В остроге они просидели больше месяца, их нашли невиновными, но зато они не получили назад денег, взятых у них при арестовании; у Терентия Ивановича пропала в городе лошадь с телегой; когда же их привезли в завод как беглых, то Короваев узнал, что его сестра Василиса сожгла его дом, уехала на рудник и живет там с нарядчиком, что Григорий Прохорыч работает на руднике в шахте, а Панфил - в фабрике; Горюнов застал свою жену больною, жена сказала ему, что его дом отбирает начальство за его прогулы.
        Дом от Горюнова действительно отняли за то, что он прежде не работал на завод и не поставлял вместо себя работников, и выдали ему чистую волю. Горюнов поехал жаловаться, но ничего не выходил, а прожил все деньги. Без денег в заводе ему нечего было делать, а заниматься на фабрике или в лесу он не хотел; Короваев тоже не мог никак поправиться, потому что ему месяца три нужно было зарабатывать деньги на инструменты. Обоим друзьям жизнь опротивела в заводе; везде они видели несправедливости; народ стал беднеть, воровать, пьянствовать; многие пошли искать счастия в другие места.
        Поэтому Горюнов, после смерти жены, решился идти в другое место искать счастия; с ним согласился идти и Короваев. Племянники Горюнова тоже обрадовались этому и стали проситься с ним. Горюнов и Короваев решили поосмотреться в городе. Но в городе рабочих рук оказалось так много, что не только нашим терентьевцам, но и многим другим трудно было достать какую-нибудь работу. Нельзя сказать, чтобы работы не было, но при наплыве рабочих со всех сторон плата за работу дается небольшая, прежние рабочие стараются держаться прежних мест, а более ловкие оттирают от работы простаков. Горюнов и не искал для себя работы, - ему хотелось торговать, потому что и прежде он торговал гвоздями, медною посудою, фальшивыми серебряными вещами, - но так как теперь у него ничего не было для продажи, то нечего было и думать о торговле. Походил он по городу с неделю; навестил знакомых мастеров, которым прежде продавал камни - аметист, топаз и проч., хотел купить у них выделанные вещи, но мастера страшно дорожились. Поступить же куда-нибудь в лавку приказчиком Горюнов не мог, потому что в приказчики принимают людей знакомых, по рекомендациям. Так Горюнов и прожил без дела с месяц. Короваев тоже не мог найти выгодную работу, потому что в городе очень много цеховых мастеров и работать на продажу бесполезно. Счастливее их были Григорий и Панфил: они попали в извозчики, с платою в месяц по три рубля.
        Положение Горюнова и Короваева было довольно неказистое: деньги выходили, а достать неоткуда...
        - Здесь сколько хошь живи, ничего не наживешь. Этот город просто помойная яма! - говорил Горюнов.
        - Да, Терентий Иванович! Были мы с тобой люди опытные когда-то.
        - Не мы этому виноваты... Однако надо идти в другое место. Вот что я придумал: ведь у тебя много знакомых с золотых приисков. Не махнуть ли нам туда?
        - Знакомые есть, только разве они помогут?.. Разве в ихной воле давать нам плату?
        - Ты не то судишь! Мы будем иметь золото...
        - Я на это не согласен. Лучше идти в другое место, где меньше городского народа.
        - Постой! Я мальчиком был в селе Моргунове, - там соль добывают. Работы страх как много.
        - Не лучше ли нам идти на пушечный завод? Он, говорят, только начинается.
        - Нет, уж я туда не пойду: там рабочих теперь много. Уж если здесь их много, то там и еще больше, а в Моргунове должны быть свои люди.
        Через два дня после этого разговора, порасспросивши у разных рабочих, где лучше жить, Короваев и Горюнов решили идти на соляные промыслы. Но оставалось еще одно затруднение.
        - Мы как пойдем: одни или нет? - спросил Короваев Горюнова.
        - Это ты насчет наших-то опрашиваешь... Оно, конечно, лучше, если все вместе будем жить. Только, сам рассуди... баба!
        - Ну, с Палагеей Прохоровной мы, может быть, и поладим.
        - То-то, чтобы не вышло чего-нибудь...
        Горюнов пошел на квартиру Пелагеи Прохоровны. Она еще очень недавно поступила в кухарки к жене столоначальника и говорила, что хуже этого места она нигде в городе не имела. Но как ни тяжела была жизнь в кухарках, ей все-таки не хотелось уходить из города, к которому она начинала привыкать. Поэтому, когда Горюнов сделал ей предложение, чтобы идти вместе с ним, братьями и Короваевым в другое место, она долго не соглашалась, и Горюнов убедил ее только тем, что она будет сама хозяйка, не намекая, впрочем, на Короваева.
        В это время у Пелагеи Прохоровны был уже короткий знакомый, дворник соседнего с ее хозяйкою дома, Егор Максимыч. Ему было годов под сорок, но он был еще красивый мужчина. Часто, как только Пелагея Прохоровна пойдет куда-нибудь, Егор Максимыч выходил из калитки, кланялся ей и говорил любезности. Случалось, по вечерам, когда не было дома хозяина и хозяйки, Пелагея Прохоровна сидела на лавке рядом с Егором Максимовичем и разговаривала о заводской жизни, о своей барыне и т. п.; но Егор Максимыч вел себя прилично и никогда не дозволял себе сказать какое-нибудь неприличное слово. Егор Максимыч был вдов и имел уже взрослую дочь. Поэтому ей никак не приходило в голову, чтобы он мог предложить ей выйти за него замуж; ей просто нравилось говорить с хорошим человеком, посоветоваться с ним.
        Собралась Пелагея Прохоровна совсем, распростилась с хозяйкой и пошла к Егору Максимычу.
        - Куда это? - спросил тот, точно в испуге.
        - Искать доброе место - где лучше!
        - Здесь, в городе?
        - Нет. Дядя с собой зовет.
        - Напрасно, Пелагея Прохоровна... А я на тебя надеялся...
        - Хуже этой барыни уж едва ли я еще, кого найду... Уж теперь я в кухарках не буду жить.
        - Ну, это еще вилами писано!.. А я на тебя крепко полагался...
        - Что так?
        - Да так... Думаю, баба молодая, красивая... работящая... А я вдов.
        - Ну?!
        - Неужели ты не догадываешься?
        Пелагея Прохоровна захохотала и сказала:
        - Полно-ко, Егор Максимыч! Ровня ли я тебе: мне двадцатый год, а тебе сорок четвертый...
        - Только тридцать восемь... Подумай, Пелагея...
        - Покорно благодарю.
        - Напрасно ты идешь! Обманет тебя дядя, - помяни меня!
        Пелагея Прохоровна ушла. Дорогой сперва предложение дворника смешило ее, но потом ей сделалось стыдно: "И как это я не замечала, что он лебезит около меня для того, чтобы опутать меня. Поди, там все про меня говорят нехорошо... А я, дура, говорила ему обо всем, думала, что он хороший человек. А он - на, поди! Женишок!.. Уж если идти замуж, так за молодого, а то... И выдумал же ведь, что я пойду за него: ты-де бедная, а у меня деньги есть...".
        Через день после этого они отправились с Григорьем и Панфилом в дорогу.
        Дорогой они больше молчали, потому что о прошедшем говорить не стоило, а в будущем неизвестно что будет. Все, каждый порознь, надеялись, что где-нибудь да найдут они хорошее место. Теперь у каждого из них более прежнего было привязанности друг к другу и ко всем вообще, потому что прежде они жили порознь, каждый приобретал средства сам собой, а теперь идут они все вместе, и бог знает, кому из них будет лучше? Но никто так не нравился Пелагее Прохоровне, как Короваев. Ей нравился его высокий рост, его широкие мерные шаги, его лицо и глаза, с любовью смотрящие на нее в то время, когда он оборачивается, но не нравилось ей то, что он ничего не говорит с ней, а если и говорит, то при дяде... И хочется ей самой сказать ему, что за нее сватался дворник, ждет она удобную минуту, но когда дядя и братья отойдут далеко, ей сделается неловко: "Ну, хорошо ли говорить ему об этом? Стыд! Еще подумает бог знает что". А если и взглянет на нее Короваев, встретятся их взгляды, - сердце Пелагеи Прохоровны точно ожжет что.


III

КОРОВАЕВ ОТДЕЛЯЕТСЯ ОТ ГОРЮНОВЫХ

        - А скверно, что мы не спросили, где лучше остановиться, - сказал Короваев, когда он и его сотоварищи свернули с большой дороги на проселочную, идущую между мелким кустарником березника.
        - Э! Мы не богачи какие!.. Обглядимся, тогда и устроимся, - сказал Горюнов.
        Мало-помалу стали редеть и кустарники. Наконец путников охватил резкий сильный ветер с левой стороны, и перед ними открылась широкая равнина. Это ровное место походило не на поле, а скорее на озеро, потому что справа и слева виднелись небольшие возвышенности, частию покрытые кустарником, а в середине равнины виднелась вода; в одном Месте даже рос тощий мелкий кустарник, и от него до какого-то места стояли столбы. Но не это заняло путников. Налево от дороги строилось много барок; там и сям пилили доски, обтесывали бревна; народ копошился, и воздух оглашался стуком топоров, шарканьем пил, дружными возгласами нескольких голосов враз: "Дернем, подернем..." Наши путники не сводили глаз с рабочих и, наконец, подошли к одной кучке.
        - Бог на помочь! - сказал Горюнов.
        Рабочие посмотрели на пришедших, не переставая работать, и ничего не оказали.
        - Почем робите?
        - По шести рублев в месяц...
        - Маловато.
        - И это слава богу. А вы не здешние, што ли?
        - Как не здешние? Любопытно стало - вот и спросили.
        - Есть тут чего любопытного!
        И путники пошли.
        - А эта работа нам не с руки... У нас тоже строят барки, да только от них много не поживишься! - проговорил Короваев.
        - Я помекаю: нельзя ли мне тут какую выгоду приобрести, - сказал в раздумье Горюнов.
        Мало-помалу перед ними вырастало село, расположенное частию на низком, частию на холмистом месте; но виднелись только крыши и колокольни двух церквей, остальное же закрывалось рядом множества высоких столбов с перекладинами, насосов, варниц и высоких, в три яруса, амбаров.
        Наши путники подошли как раз к промыслам, находящимся на берегу реки Дуги. По самому берегу, на невысоких, убитых деревом со сваями набережных стоят огромные соляные амбары; на воде стоят затянутые льдом два парохода, несколько судов и готовых уже барок или барок строящихся; между амбарами и набережными везде едут или с дровами, или с порожними дровнями. Далее, внутрь от амбаров, идут длинные лестницы к варницам; между ними стоят насосы, а расстояния между лестницами и насосами заняты дровами, бревнами, досками, кирпичом. Здесь рабочих почти не видать; но зато здесь пахнет серой, и, несмотря на холод, кое-где с насосов и крыш сочится рассол и сосульками отваливается на сырой снег.
        Походили путники по варницам, высмотрели все, что им дозволили посмотреть, и, между прочим, узнали, что и здесь рабочие перебиваются кое-как, и здесь плата за труд небольшая, и поэтому редкий рабочий не находится в долгу у тех, которые нанимают его работать.
        - Везде, верно, одно, - сказал Короваев.
        - Посмотрим. Земля-то не клином сошлась, - заметил Горюнов.
        - Коли у тебя денег много - можно весь свет, пожалуй, обойти.
        - И не ходи! - сказал Горюнов, обернувшись к Короваеву"
        Прошли они церковь; недалеко от церкви увидали постоялый дом. На постоялом никого теперь не было, и хозяйка очень обрадовалась, что к ней пришло много гостей.
        - Ну, что ты с нас возьмешь за постой? - начал Горюнов.
        - А долго вы проживете?
        - Не всё же мы у тебя будем жить... Мы надолго пришли сюда, своим домком надо будет заводиться.
        - Что ж, дело хорошее. Прежде у нас все свои робили на промыслах, а после воли столько наехало заводских, что беда! Есть даже и такие, кои и дома себе настроили.
        - Ишь ты!
        - Ей-богу! Только народ - собака, нашим промысловым не уступит: наш-то еще думает, как бы ему мешок с солью утащить, а тот уж этот мешок утащил. Право!
        - И всем дело есть?
        - Теперь помене стало, потому с волей господа крепко прижались: где бы нужно все варницы пустить, а они только четверть. Оттого и соли помене, и рабочим мало дают. Теперь-то мало работы; а то весной и бабам много работы.
        После обеда молодежь, в том числе и Пелагея Прохоровна, улеглась спать, а Короваев с Горюновым пошли в село.
        - На постоялом-то дворе невыгодно жить, Терентий Иванович, - сказал Короваев Горюнову.
        - Надо будет поискать квартиру.
        - Только я с вами жить не буду.
        - Это дело твое, а я тебя не неволю. Только мы с тобой еще походим, поглядим, что за народ здесь.
        Отправились они в харчевню. Там четверо мастеровых пили чай.
        Короваев и Горюнов сели к столу, недалеко от мастеровых.
        - Ежели мне теперь Усольцев не заплатит, я его камнем.
        - Ну, не горячись. Уж ты эту песню давно поешь!
        - Не веришь?
        - А помнишь, как он с Агашки-то платок содрал, как ты расходился? И ничего!
        - Агашка сама с ним разделалась.
        - Полно!! Агашка, известно, поругалась-поругалась, да и только. А што наша ругань? Нет, ты бы его смазал хорошенько.
        - Я его с лестницы!
        - Дурак! С лестницы спустишь - в острог попадешь! Не так ли? - спросил мастеровой, обращаясь к Короваеву.
        - Чево и говорить.
        - А вы не здешние? Видно, на работы пришли?
        - Да.
        - То-то!
        - Ну, и обожглись, значит. Заводские?
        - Заводские. Только жить-то там нельзя: покосы и дома отняли; совсем разорили.
        - Скверно. А все ж на одном месте лучше, я те скажу, потому всё свои, свои и выдадут, и выручат. Так ли?
        - Это так. Только больно неприятно, когда есть нечего.
        - Полно-ко! Коли бы жрать нечего было, не пил бы чай...
        - Это можно себе позволить. Иной последние деньги на водке пропивает.
        - Дело, братец, говоришь. Каким же ты ремеслом думаешь заняться?
        - Да надо приглядеться. Я столяр.
        - Барин!
        - Почему барин?
        - Потому что тяжелой работы не знаешь, с господами знаешься. С такими людьми мы компанство не водим; а потому - дабы повелено было, не доводя до греха, убираться вашему брату, стругалу, подобру-поздорову! - И мастеровой подошел к Короваеву.
        - Однако ты, видно, по гражданской печати обучен? - проговорил, смеясь, Короваев.
        - А это видишь? - сказал мастеровой, показывая черный кулак.
        - И свои имеем.
        - Тебе говорят - уходи, потому эта харчевня наша: здесь все промысловые, с Поносовского промысла.
        - Чем же мы вам мешаем?
        - Мешаете, да и все тут.
        - Послушайте! Уходите добром... Наши скоро придут; их много: их не заговоришь и не переборешь.
        Короваев и Горюнов не шли.
        Мастеровые стали шептаться. Немного погодя один из них вышел.
        - Понимаешь? - сказал шепотом Короваев Горюнову.
        - Гармонийку-то я забыл, вот што скверно! - отвечал Горюнов.
        Вдруг в харчевню вошло человек пять рабочих. У двоих за кушаками были засунуты сырые серые мешки, остальные ничего не имели при себе.
        - Где? Эти?! - крикнул дюжий рабочий и подошел к Короваеву и Горюнову, которые держали в руках блюдечки с чаем.
        - Кто вы такие? - крикнул рабочий, уперши руки в бока и разодвинув ноги.
        Остальные окружили стол, за которым сидели Горюнов и Короваев.
        - А ты из каких, из полицейских? - спросил Короваев, поставив блюдечко.
        - Из полицейских.
        - Ну, так иди туда, откуда пришел!
        - Ты зубы-то не заговаривай, а коли тебя турят (гонят), так пошел! - проговорил другой рабочий.
        - Никто меня не волен гнать, потому я такие же деньги плачу, как и все.
        - То-то, не такие. Афанасьич не возьмет с вас того, што он с нас берет.
        - Известно. С ненаших всегда вдвое, - сказал хозяин харчевни и захохотал.
        - То-то и есть. Вы должны быть благодарны, что мы вашему хозяину барыш доставили. Не приходи бы таких дураков, как мы, - пришлось бы закрывать заведение.
        - Ох ты, осел!.. Много ты передашь!.. Хороший человек водку берет, а то пришли, взяли чаю на гривенник, да и сидят целый день! - проговорил хозяин и подошел к столу.
        - Эй! кто из вас водку пьет - угощу! Знай терентьевского Горюнова! - сказал Горюнов вставши, - и сделал такую гримасу, что все смотревшие на него захохотали.
        Скоро явился полуштоф; по выпитии из него по стаканчику рабочие уже не ругались с терентьевцами, а дружно разговаривали.
        От них они узнали, что соляные промыслы находятся в трех селениях, отстоящих в недалеком расстоянии одно от другого, - Моргунове, Притыкине и Демьянове. Из них первые два принадлежали пяти разным владельцам, а Демьяново - казне. Сами господа никогда не жили в своих селах, а некоторые из них даже и не бывали в них. Они жили или за границей, или в столицах, и поэтому всеми делами заправляли управляющие с приказчиками, которые были или местные купцы, или отставные чиновники, и обращались с рабочими, как настоящие господа. Но этих господ рабочим приводилось видать на промыслах очень редко, раз или два в год; настоящими же хозяевами были смотрителя, нарядчики и тому подобная мелюзга, которая из каждого рубля, из каждой рогожи или куля старалась приобрести в свою пользу копейку. Они обсчитывали рабочих ежедневно; жалобы на них не принимались или оставались без уважения, и если, несмотря на это, рабочих всегда много было на промыслах, так потому только, что им нечего было есть; куда ни пойди, все работы находятся в руках этих пиявиц, например - постройка барок, судов, караулы, очистка льда и т. п.; даже торговлю всю они забрали в свои руки. Из всего этого Горюнов вывел то заключение, что ему здесь ничего не приобрести, и крепко призадумался.
        Печальные вышли из харчевни Короваев и Горюнов: не того они ждали здесь. Им хвалили промысла.
        - Надо попробовать, - сказал Горюнов.
        - Нечего тут и пробовать, - проговорил сердито Короваев.
        - Што ж делать-то?
        - А я думаю идти в другое место. Пойду в М. завод. Если там не повезет на столярном ремесле, я буду пушки лить.
        - Полно-ко, Влас Васильич!
        - Это будет вернее... Говорят, там дают семьдесят пять копеек поденщины.
        - Враки!
        - Ну, а если не повезет там, и дальше пойду... Мне мастер Подкорытов сказывал, что, кроме Петербурга, нигде нет таких мест, где бы можно хорошо заработать деньги одинокому человеку. Только идти туда далеко.
        - И все-таки твой мастер нажился на гранильной фабрике, не в Петербурге...
        - Што ж ему было делать, когда он был сослан туда?
        - Как знаешь, а я здесь останусь... Попробую.
        Домой они пришли часу в девятом вечера. Григорий, Панфил и Пелагея играли с хозяйкой в карты у зажженной лучины.
        - Ну уж и село... Дрянь, говорят, - сказал Горюнов.
        - Кто это сказал? Небось мастерки! О, они никому добра не пожелают, - сказала хозяйка, сдавая карты.
        - Да это и видно. Самые строения, что есть, нисколько от наших домов не отменились. Да вот мы давеча шли, почти на каждом углу нищий.
        - Стоит на это обращать внимание; известно, нищий - лентяй!
        - А если он на костылях?
        - Мало ли их вон пьяных: зимой, как обрубки какие, на улицах валяются. Поневоле не только ноги, а и руки отморозишь.
        - А я, Палагея Прохоровна, завтра в путь, - сказал Короваев, обращаясь к Пелагее Прохоровне.
        - Куда? - крикнули Григорий и Панфил.
        Лицо Пелагеи Прохоровны побледнело, и она не могла ничего выговорить.
        - Пойду в М. завод.
        - А как же ты все тараторил: в Моргунове хорошо, лучше Моргунова другого места нет... - сказал Григорий Прохорыч.
        - Мало ли что говорили мне люди.
        - Попросту скажи: с вами, мол, не хочу вместе робить, - сказала Пелагея Прохоровна изменившимся от внутреннего волнения голосом.
        - Ну, это еще не доказано, - сказал Короваев и стал укладываться на лавке.
        Хозяйка спросила, будут или нет они ужинать. Ужинать никто не хотел. Всем было не то скучно, не то неловко. Горюнов курил трубку за трубкой; Короваев лежал на лавке и что-то соображал, часто перебирая пальцы; Григорий и Панфил лежали на полатях на животе и, глядя на Пелагею Прохоровну, старались рассмешить ее. Пелагея же Прохоровна складывала желтый платок, который у ней в дороге был надет на голову. По этому складыванию заметно было, что у ней мысли не в порядке.
        "Это он нарошно уговорил дядю идти сюда, штобы потом самому легче уйти в другое место. Он знает, што дядя уж не пойдет в другое место. Он и прежде такой был: все бы ему лучше, все особливо от других робил... И деньги большие имел... И теперь у него должны быть деньги, потому он хотел раньше на волю откупиться, только, говорит, деньги сестра украла. Врет! Нет, он боится, штобы мы у него не попросили денег. Должно быть, дядя просил у него денег".
        И она вызвала дядю на крыльцо.
        - Дядя! Ты не просил ли у Короваева денег? - спросила она Горюнова.
        - С какой стати я у него буду просить денег, - сказал тот сердито.
        - Я думаю, он боится, штобы мы не попросили у него денег, потому и идет в другое место.
        - То-то ты, баба, не в свое дело вмешиваешься. Иди лучше спать, а завтра пойдем в варницы, может быть, какую-нибудь работу достанем. - И Горюнов ушел в избу.
        Пелагея Прохоровна успокоилась немного. Она знала, что дядя хотя и прикидывается дураком, но всегда говорит правду. И ей стало досадно, что она до сих пор так много думала а Короваеве, который, как надо полагать, о ней вовсе не думал, потому что если бы он думал о ней, то не сказал бы ей, что идет отсюда в другое место, не проживши здесь даже и суток. И сказал-то как, точно он куда-нибудь в лавку или на улицу уходит. А она считала его за своего человека; он ей нравился, человек молодой, высокий, степенный, непьющий, работящий...
        И как ни старалась Пелагея Прохоровна успокоить себя, а заснуть не могла долго: Короваев разобидел ее.
        "В самом деле, што я о нем думаю? Он мне чужой, и я ему чужая. И што я сержусь-то на него? Мало ли кто нравится, да я-то ему не нравлюсь".
        Пелагея Прохоровна ворочалась с богу на бок, так что полати скрипели. Дядя и братья ее храпели.
        - Оказия!.. Это оттого не спится все, что даве спала... - проговорила шепотом Пелагея Прохоровна.
        - Не спишь? - произнес негромко Короваев.
        Пелагея Прохоровна притаилась, то есть старалась не шевельнуться, не вздохнуть тяжело, чтобы Короваев думал, что она спит.
        "Погоди!.. Коли ты гордец, и я буду такая", - подумала Пелагея Прохоровна.
        - Не спишь, говорю? - произнес так же негромко Короваев.
        "Ладно!" - подумала Пелагея Прохоровна, улыбаясь. Но через полчаса она уже сожалела о том, что не отозвалась на голос Короваева, а потом, пораздумавши, пришла опять к тому заключению, что хорошо сделала.
        "Если он хочет говорить со мной, отчего он не говорит днем?.. Ишь, нашел время! Проснется дядя или который-нибудь из братьев, што они подумают? Ему ничего, а мне каково?.. Может, он при них не хочет говорить..."
        Тут припомнились ей сцены с писарем, который старался как-нибудь поговорить с ней наедине; припомнилась ей сцена, как писарь полол с ней гряды в огороде. Сперва на другом конце гряды был, а потом мало-помалу все приближался к ней, полз, полз - да и обнял ее... Посмотрела она после на гряду, писарь только вид делал, что он выдергивает траву, потому что травы нисколько не выдернуто.
        "Ну, так зато тот был жених. Тот раньше говорил мне, что он жить без меня не может".
        Так всю ночь и не спалось Пелагее Прохоровне. В четыре часа поднялся Короваев. Ночь была лунная, и луна хорошо освещала избу. Короваев одевался. Пелагее Прохоровне хотя и хотелось спать в это время, но она вышла во двор, чтобы ей не спать. Она сама не могла хорошенько понять: зачем ей нужно прощаться с Короваевым...
        Вышла она во двор. Во дворе, крытом навесом, было темно, хоть глаза выколи. Наткнулась она на что-то, уперлась и заплакала.
        Одно только она думала, что несчастнее ее нет женщины. С детства она не видала светлых дней, с мужем было еще больше горя, и, только живя у Короваева, она отдохнула немного, а потом опять пошла тяжелая жизнь... Не с кем ни поговорить хорошенько, не с кем посоветоваться как следует, никто не приласкает ее.
        - Палагея Прохоровна! Ты где? - услыхала она голос Короваева.
        Слезы более прежнего пошли из глаз Пелагеи Прохоровны. Она рыдала.
        - Ну, о чем ты плачешь, Палагея Прохоровна? - проговорил Короваев, ущупав в темноте Пелагею Прохоровну.
        Пелагея Прохоровна очнулась. Ей и стыдно, и досадно сделалось, что ее поймали на месте, в слезах.
        - Тебе што за дело? - проговорила она неровным голосом.
        - Может быть, и есть дело... Ведь я слышал, што ты не спала всю ночь.
        - Потому и не спала, что кусали.
        - Полно-ко, Палагея Прохоровна... Однако вот что я тебе должен сказать один на один. Тебя я знаю давно, и ты меня знаешь... Палагея Прохоровна... Пошла ли бы ты за меня замуж?
        - Вот уж!.. - сказала Пелагея Прохоровна, не зная, что сказать в эту критическую минуту.
        - Скажу тебе одно, что теперь я не могу жениться, потому что у меня ничего нет, кроме пилы да долота. Теперь я пойду добывать себе капиталы, и если бог мне поможет да ты не выйдешь замуж, тогда... А до той поры - прощай... Дай мне руку... - Голос Короваева дрожал; он говорил, точно у него давно накипело в душе.
        Когда Пелагея Прохоровна протянула ему руку, он крепко пожал ее и сказал:
        - Твой дядя едва ли долго проживет здесь... Он думает идти на золотые, но я тебе идти туда не советую... Здесь будет лучше, потому что здесь и бабы работают... Подожди с месяц, а я поживу в М. и перешлю тебе в варницы с кем-нибудь весточку о своем житье. Прощай! - Короваев пожал крепко руку Пелагеи Прохоровны, выпустил ее


Другие авторы
  • Маяковский Владимир Владимирович
  • Холев Николай Иосифович
  • Серебрянский Андрей Порфирьевич
  • Толбин Василий Васильевич
  • Андреевский Сергей Аркадьевич
  • Мамышев Николай Родионович
  • Николев Николай Петрович
  • Терентьев Игорь Герасимович
  • Давыдов Гавриил Иванович
  • Долгоруков Н. А.
  • Другие произведения
  • Спасская Вера Михайловна - Встреча с И. А. Гончаровым
  • Телешов Николай Дмитриевич - Слепцы
  • Соловьев Сергей Михайлович - Исторические поминки по историке
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Уличная философия
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Алексей Васильевич Кольцов
  • Страхов Николай Николаевич - Нечто об авторитетах
  • Некрасов Николай Алексеевич - Сто русских литераторов
  • Андерсен Ганс Христиан - Соседи
  • Строев Павел Михайлович - Пятое письмо к издателю "Московского вестника"
  • Прутков Козьма Петрович - Примечания к Собранию сочинений Козьмы Пруткова
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
    Просмотров: 1175 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа