Главная » Книги

Ренье Анри Де - Встречи господина де Брео, Страница 5

Ренье Анри Де - Встречи господина де Брео


1 2 3 4 5 6 7 8

ызывающим образом. Горбун же, весь в черном, таскал за собой плоский мешок. Далее - Шарль Лангрю, одетый в желтое, в каске со свивающимися змеями и с нашитыми на спине языками. Толстый Клод Лардуа, в красном, опирался на алебарду рядом с Жаком Рагуаром, сплошь обмотанным веревками, на которых были повешены сосиски и колбаса,- и, наконец, огромная Жюстина Лекра, страдающая водянкой, словно набитая пухом, кривая и лоснящаяся, со всегда полусонным лицом. У каждого на шее висела надпись, какую и мне надели; на моей золотыми буквами было написано: Гордость; на других я прочитал: Любострастие, Скупость, Зависть, Гнев, Чревоугодие, Леность. Ввиду того что герцогиня де Гриньи выразила желание быть погребенной как простая грешница, герцог и решил дать ей в качестве свиты фигуры, олицетворяющие самые грехи.
   На площади собралась большая толпа, когда, наряженные таким манером, мы вышли из особняка де Гриньи, чтобы сесть на повозки, на которых нам предстояло ехать. Соседи пришли подивиться на ту, что, презрев мирскую пышность, хотела, чтобы провожали ее одни бедняки. Такое отречение нравится простонародью; оно видит в этом знак смирения и доказательство, что мы отличаемся от него только по условиям жизни, а не по существу. Они любят, когда и мы признаем равенство всех перед лицом смерти, и они одобряли герцогиню де Гриньи за то, что, умирая, она вспомнила про общий для всех нас удел. Но, когда они увидели наше появление, на минуту они были поражены. Им было бы понятно, что за телом знатной дамы идут семеро нищих, так как перед правосудием Божиим она сама не более как нищая, просящая его о милосердии. Но что они могли подумать о представившемся их глазам зрелище? Почувствовали ли они все его неприличие и издевательство? Я не ручаюсь за это, но при нашем появлении пробежал глухой ропот, заставивший поднять голову герцога, стоявшего в глубоком трауре за гробом своей жены, уже водруженным на дроги.
   Минута была странной, сударь. У меня мелькнула мысль, что в нас запустят камнями и стащат с нас наши тряпки. Факелы, высоко поднятые слугами, ярко освещали все наше скоморошество. Я уже поднес руки к своей короне из золотой бумаги, как вдруг посреди наступившего молчания раздался взрыв смеха, за ним другой, третий, пятый, десятый, рты раскрылись, лица побагровели; переходя от соседа к соседу, смех заразил всю площадь, женщин, стариков, мужчин, детей, факельщиков, наконец, нас самих.
   Да, сударь, Сластолюбие, изображаемое Люси Робин, и горбун Жан Гильбер - Скупость - надрывались от смеха, Шарль Лангрю - Зависть, толстый Лардуа - Гнев и Жак Рагуар, олицетворяющий Чревоугодие,- держались за бока, у Жюстины Лекра - Лености - трясся огромный живот от хохота; все хохотали, кроме герцога де Гриньи, который не смеялся и дал знак кучеру трогать в гущу толпы, забывшей, что за нашим маскарадом таится тем не менее подлинное лицо смерти.
  
   Г-н Эрбу перевел дыхание и продолжал:
   - Повозка, на которой я находился, следовала непосредственно за дрогами, где помещался гроб герцогини де Гриньи. Четверо герцогских слуг с факелами верхами ехали за ним по неровной мостовой, на которой он ужасно колыхался. Я не мог еще прийти в себя от нашего отъезда. Этот смех, эти крики звенели еще у меня в ушах. Мне было жарко. Я вытер пот с лица и вспомнил, что на мне корона. Мало-помалу вспомнил и роль, которую я исполнял в этом мрачном фарсе. Мне сделалось очень стыдно, и, чтобы отогнать мысли, я огляделся вокруг.
   В глубине повозки сидел толстый Лардуа рядом с толстухой Жюстиной Лекра; на передней скамеечке вместе со мною - Жак Рагуар: Гнев, Леность, Чревоугодие и Гордость путешествовали в компании. От отвращения у меня перехватило горло, и я стал смотреть в дверцы. Улицы, по которым мы проезжали, были почти безлюды. Повозка катилась все время по скверной мостовой. Иногда прохожий останавливался, пораженный странной нашей процессией, и исчезал во мраке.
   Наконец мы выехали из Парижа. Факелы освещали придорожные деревья. Мы встречали кареты, которые уступали нам дорогу. Я слышал, как чертыхались кучера, слышал свист кнутов и в ответ ругательства герцогских лакеев. Мои спутники сначала молчали, потом начали переговариваться. Языки у них развязались. Лардуа - Гнев - вытащил из своих тряпок бутылку вина. Они вели беседу не стесняясь. Я думал, что, полные событий, свидетелями которых им пришлось быть, они о них и будут разговаривать; но, к моему великому удивлению, они толковали об уловках своего ремесла, о ссорах и всяких мелочах своего жалкого существования так же спокойно, как если бы они находились на паперти с чашкой в руках, а не участвовали в необычайном приключении, толкнувшем меня в их общества. Об этом они не обронили ни слова. Я последовал их примеру, и, пока они болтали о своих делах, я молча сидел в углу.
   Хорошо, если бы так продолжалось во время всего пути и мне не пришлось бы вам рассказывать о гадостях, при которых я должен был присутствовать и от описания которых я бы охотно вас избавил!.. Между тем мы продолжали наш путь; дорога была неважной, и на ухабах мы валились один на другого. Рагуар пользовался случаем и щипал при этом Жюстину, которая негодовала и давала ему отпор. Вдруг весь цуг остановился, одна из лошадей у погребальных дрог упала и порвала постромку. Когда ее подняли, оказалось, что она охромела. Старший лакей объявил, что мы дотащимся до первого постоялого двора, где постараемся добыть новую лошадь.
   Скоро мы добрались до деревни. В гостинице все спали, но мы принялись колотить в двери и подняли весь дом на ноги. Трактирщик показался у окна в вязаном колпаке. При виде факелов и карет он несколько смягчился. Он подумал, что имеет дело с каким-нибудь именитым путешественником, и поспешно спустился отворить нам.
   Нельзя описать его остолбенения при виде нашего маскарада. Пришлось старшему лакею серьезно объяснять ему, что мы - грехи герцогини де Гриньи, которую мы сопроваждаем к месту последнего упокоения. Этот непристойный шут гороховый так задурил голову дворнику, что тот, ничего не поняв из того, что ему тут толковали, счел за лучшее низехонько раскланяться и пригласить на кухню тех, кого он учтивейшим образом называл "господами грехами".
   Сами понимаете, что, как только зажгли свечи, все потребовали вина. От герцогской щедрости у всех карманы были полны звонкой монетой. Представляете себе, какой поднялся шум и гам? Собственного голоса не слышно было, и уж что делалось, глаза бы не глядели! Толстая Жюстина, сидя на коленях у Жака Рагуара, опорожняла свой стаканчик. А Люси Робин легла на стол, и ее накачивал вином Шарль Лангрю. Сами лакеи разошлись и пили за здоровье герцога. Вытащили трубки и закурили, так что дым над нами стоял облаком. Присоединились к ним и кучера и стали щелкать бичами над головами у всех. Странность общей картины усиливалась еще от мишурного блеска наших костюмов, так что случайные постояльцы гостиницы, потревоженные от сна нашим шумом, спустились, чтобы с порога залы позабавиться нежданной потехой.
   Наконец меня стало мутить от вина и табачного дыма, и я вышел на двор освежиться. От освещенных окон гостиницы на землю падал беглый фантастический свет, и этот деревенский кабачок, в оконных рамах которого вырисовывались причудливые тени, напоминал преисподнюю, где мы были бы очень уместны в наших убранствах и дьявольских облачениях.
   Не имея желания возвращаться в это пекло, я скрылся в одной из отпряженных карет. Там размышлял я о своей злополучной затее, но тем не менее испытывал громадное желание довести ее до конца и проводить до места упокоения гроб герцогини. Увы, сударь! Звон стаканов, разлитое вино приводили мне на память другое пиршество, более изысканное и более чувственное, и я снова увидел в полуобнаженной прелести ту, что лежала теперь меж четырех тесных досок, колыхаясь на каждом ухабе и сопровождаемая оскорбительной свитой, которою в виде издевательства после смерти снабдил ее тот, чье имя теперь выкликивалось крикливыми и хриплыми голосами.
   Занималась заря, когда решили продолжать путь. Лакеи шатались и едва могли попасть в седла. Со мной в повозку на этот раз сели Люси Робин, Шарль Лангрю и Жан Гильбер - Любострастие, Зависть и Скупость. Все трое были до того пьяны, что сейчас же уснули. До конца жизни не забуду, сударь, сколь отвратителен был их сон, прерываемый икотой и рычанием. Робин была особенно мерзка. Смокшее от вина платье прилипало к худому ее телу, и вокруг закрытых глаз ясно обозначились кровавые круги. Уже совсем рассвело, и при дневном свете она казалась еще ужаснее.
   Утро обещало быть превосходным. Дорога шла среди прекрасно возделанных полей и лугов, покрытых легким туманом, который с наступлением дня мало-помалу рассеялся. Мы ехали вдоль речки, текущей под ивами то ровно, то по камушкам. Я дышал здоровым и чистым воздухом. Я хотел бы выскочить из повозки, зачумленной от грязи и спертого воздуха, где Робин спала разиня рот и Лангрю с Жаном Гильбером храпели вовсю. Да, сударь, я хотел бы вырваться, пуститься бежать по траве, сбросить свою позолоченную корону и выкупаться в этой свежей и прозрачной воде. В первый раз за долгое время я вспомнил о своей флейточке, чистой и звучной, из которой я извлекал когда-то мелодичные ноты. Отчего ее не было со мною? Я бы растянулся под деревом и музыкой подражал бы журчанию вод и щебетанию птиц.
   К трем-четырем часам пополудни мы должны были добраться до местности, которую в своем завещании герцогиня де Гриньи обозначила как место, где она желала, чтобы упокоилось ее тело, покрытое землей, по которой еще ребенком она бегала, играя с господином де Сераком. У Солиньяна дорога сворачивает к замку господина де Барандэна. Было уже два часа, а мы все еще не добрались до этого городка. Когда мы выехали из гостиницы, никто из кучеров и лакеев не потрудились спросить, по той ли дороге мы едем, так как от ночных возлияний голова у них была не в порядке. Расспросы отложили они до ближайшей деревни; скоро она показалась в глубине долины. Достигши, мы услышали звуки музыки и, выехав на плошадь, увидали, что жители были заняты танцами под липками при звуках волынок и тамбуринов.
   Ряд наших повозок удивил несколько танцующих, а когда они увидели верховых лакеев, то посторонились, чтобы дать дорогу. Акробаты и актеры приостановили свою работу. Кто пил, не допил бутылки. Когда мы очутились посреди всего этого народа, удивление на лицах сменилось заметною радостью, и один из сельчан, казавшийся вроде ихнего старшины, вежливо раскланялся перед старшим лакеем. При взгляде на наш маскарад добрым людям пришло в голову, что мы - труппа странствующих актеров, и выборный из них пришел нас просить показать свои таланты на их деревенском празднике. Пришлось их вывести из заблуждения и признаться, что компания наша совсем не та, за что они ее принимают, и что нам не до танцев и представлений, что в большом сундуке, что едет перед нами, - не костюмы для переодевания, а тело герцогини де Гриньи, которое нужно кратчайшим путем доставить до места вечного упокоения.
   Тут-то мы и узнали, что ошиблись дорогой и что нужно пересечь наискосок, если мы засветло хотим доехать до замка господин де Барандэна. Известие это в повозках было встречено с большим неудовольствием. Седоки жаловались, что они очень устали от дороги. У них пересохло в горле, а вид бутылок только возбуждает жажду. Так что дальше мы тронулись, сделав большой запас, к большому соблазну всех этих добрых людей, крестившихся, когда мы проезжали мимо них, причем у них мелькала мысль, что, быть может, мы - полоумные, которых везут в какой-нибудь сумасшедший дом и которым для удобнейшего выполнения этого намерения придумали роли, подходящие по роду их безумия.
   Меж тем, по мере того как мы продвигались прямой дорогой, указанной нам, характер местности изменялся. Природа становилась дикою, высокие скалы меж кривых деревьев чередовались с песчаными, бесплодными равнинами. В самых возделанных государствах встречаются такие неблагодарные места, которые могут приводить в отчаяние трудящихся людей незначительностью результатов от их трудов. Местность, где мы находились, мало-помалу начала нам казаться ужасной, тем более что сумерки придавали ей странный вид и все предметы принимали несвойственные им очертания. Люси Робин перестала пить, и Шарль Лангрю выбросил пустую бутылку через дверцы кареты. Что касается Жана Гильбера, он все склонялся под тяжестью своего горба и бормотал молитвы беззубым ртом. Я сам поддался неприятному впечатлению, особенно усилившемуся, когда мы въехали в аллею высоких кряжистых дубов, кривые ветки которых, казалось, нам угрожали и под покровом которых было темно, как в узкой, длинной пещере.
   Дорога эта кончалась бедной деревушкой, скучившейся вокруг маленькой церкви. Вдали видны были остроконечные башни от замка господина де Барандэна. Неприветливый был вид, сударь, у этого старого жилища с его постройками и башнями; окружен он был зеленоватою водою, где мрачно он отражался. Довольно обширные службы высились в некотором расстоянии. Лягушки квакали в поросших тростником рвах. Летучие мыши чертили темный воздух. С трудом я мог поверить, что из этого непривлекательного места могло произойти привлекательное златокудрое создание, превратившееся из барышни де Барандэн в герцогиню де Гриньи. Покуда я размышлял об этом, лакеи старались у замка докричаться. Держа зажженные факелы, они подняли страшный шум у подъемного моста. Наконец у окна показалась какая-то странная фигура. Это был седой человек, казавшийся очень недовольным, что его потревожили; так что, когда старший лакей прокричал, что от него требуется, человек грубо ответил, что им от господина де Барандэна распоряжения не получено, что людям, ему неизвестным, дверей он не откроет и что, если мы будем топтаться там у рва, он нам сумеет доказать, что нет никакой выгоды находиться от него в таком близком расстоянии. При этих словах он навел на нас свой мушкет и, без всякого сомнения, выстрелил бы, если бы назойливые негодяи не отскочили и не спрятались за кареты. В это время деревенские жители, привлеченные криками и светом факелов, прибежали к нам на помощь.
   Узнав, что в гробу нашем барышня де Барандэн, они очень этим опечалились. Герцогиня в память дней, проведенных ею в этих местах, присылала обильные пожертвования. Добрые крестьяне эти уверили нас, что от замкового смотрителя ничего не добьешься и что, если с ним продолжать переговоры, он снова примется за пальбу. С другой стороны, по их словам, деревенский священник в отлучке и вернется только завтра, а у него с собой ключ от церкви. Остаются только службы, где можно найти пристанище. Они предложили принести туда корма для лошадей, а для нас соломы. Утром священник вернется и совершит погребение, относительно которого герцог де Гриньи не сделал никаких распоряжений, так же как и господа де Барандэн не озаботились, чтобы тело их дочери принято было надлежащим образом в замке. В глубине души они не могли простить ей сумасбродного завещания, сумасбродно выполненного герцогом, и смиренномудренной причуды истлевать в провинциальной глуши, отправясь туда в сопровождении компании грехов в маскарадных костюмах.
   Г-н Эрбу умолк. Г-н де Брео хотел поторопить его с окончанием, но тот сам продолжал:
   - Нам пришлось расположиться в конюшне, сохранившейся лучше других полуразвалившихся построек. Втащили в какой-то сарай дроги с гробом герцогини. Солома, которую нам дали деревенские жители, к счастью, оказалась сухой, но такими же сухими оказались хлеб и сыр, которыми они нас снабдили. Съев несколько кусков, я растянулся на спине и закрыл глаза. Крестьяне нам оставили два больших роговых фонаря. Они кое-как освещали конюшню. По временам я открывал глаза. Я видел, как вповалку лежали участники нашей странной поездки. Маски храпели. Неподалеку от меня покоилась Люси Робин рядом с Лардуа. Чревоугодие, Зависть, Гнев, Леность, Сластолюбие и Скупость спали, один другого крепче. Жюстина Лекра и Жан Гильбер, горбун, лежали бок о бок. Глаза у меня снова закрылись, веки стали как свинцовые.
   Не знаю, долго ли я спал; проснулся оттого, что зашуршала солома. Немного погодя поднялся Жан Гильбер и вышел тихими шагами. Горбатая тень прогримасничала по стене и исчезла. Через минуту я увидел, как Жак Рагуар сделал то же самое; потом все успокоилось. Маленькая летучая мышь все прилетала к огню от фонаря. Лошади глухо били копытами о землю. Жан Гильбер и Жак Рагуар не возвращались. Так прошло некоторое время, как вдруг я вздрогнул от подозрения. На четвереньках я дополз до двери.
   Ночь была темной, но звездной. Я медленно вдыхал воздух. Глаза мало-помалу привыкли к темноте. Через минуту я заметил слабый свет у поворота стены, за которым как раз находился сарай, где стоял гроб герцогини. Я медленно направился в ту сторону. Мокрая трава заглушала мои шаги. Я еще ступил вперед и вышел на полный свет... и вот что, сударь, я увидел:
   Жан Гильбер, горбун, с факелом в руке стоял перед гробом, на который Жак Рагуар поставил ногу, Чтобы взломать гробовую крышку, он воткнул туда острие алебарды, входившей в состав костюма Гнева для Клода Лардуа. Рагуар пользовался им как ломом. Время от времени он пыхтел от усилия. Горбун пальцем указывал ему, в каком месте следует нажать, то поднимая, то опуская факел, от которого по земле шевелились страшные тени. Негодяи, надеясь, что на герцогине, без сомнения, надеты какие-нибудь драгоценности, задумали украсть перстни и подвески, которые, по их мнению, не могли не украшать столь именитую покойницу, и, чтобы вырвать их от могилы, не остановились перед отвратительным предприятием. При виде этой кощунственной работы я почувствовал омерзение. Я хотел позвать на помощь, но ни звука не вышло у меня из горла, и я остался недвижно, без сил, без слов.
   Они продолжали свое гнусное занятие. Доски трещали от нажимов. Я отчетливо видел каждое их движение. Мало-помалу крышка начала поддаваться. Я онемел от ужаса и едва дышал от любопытства. Та, которою я так часто восхищался в ее нарядах, которую я видел полуобнаженной в ту ужасную ночь, одна мысль о которой приводила меня в трепет, та, останки которой я сопровождал до этого места в постыдном маскарадном костюме, она, сударь, готова была предстать предо мною в последний раз в погребальном убранстве. От этой мысли, сударь, холод проникал до мозга костей.
   Вдруг крышка отскочила, и Рагуар упал навзничь. Жан Гильбер бросился вперед; высоко подняв факел одной рукою, другою он стал шарить в открытом гробу; я видел, как двигалась его длинная рука. Горб придавал ему вид паука, чудовищного и свирепого. Рагуар тоже наклонился над гробом и вытягивал оттуда что-то вроде золотой кудели, навив на кулак; это он тянул волосы герцогини.
   Я хотел накинуться на негодяев и споткнулся о большой камень. Не помню как, я бросил его под ноги Жану Гильберу, который выпустил факел из рук. Рагуар глухо крикнул. Я слышал их дыхание. Они пробежали мимо, не заметив меня, и скрылись в ночном мраке. Факел на земле трещал, угасая.
   Мои руки так дрожали, что я едва мог схватить его. Медленно я приблизился. Герцогиня лежала в гробу, покрытая таким тонким саваном, что все формы ее тела были заметны. Смерть не лишила ее гибкости. Она лежала на боку; я не видел ее лица, а только распущенные пышные косы, которые, казалось, тянулись ко мне, хотели обвиться вокруг рук, колен, окружить меня бесчисленными извивами. Они росли и приближались. Они были из золота, из пламени... Привлекали, как клад, сияли, как костер...
   Догоревший факел обжег меня, я тоже его бросил; золотые косы угасли.
   Я отскочил. Как добрался я до конюшни, где стояли лошади, сам не знаю. Когда я пришел в себя, я уже несся по полю, уцепившись за гриву лошади. Край неба белел от зари. Топот копыт раздавался у меня в ушах. Я был не бог весть каким наездником, так что нужно приписать чуду, что я так долго продержался на лошади. Она метнулась в сторону, и я свалился. Головой я стукнулся о пень, и только много часов спустя люди графа де Рагьера подобрали меня и, давши подкрепительной настойки, отвели к своему господину, думая его позабавить странной личностью, размалеванной, как скоморох, и одетой, как карточный король.
  

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЧТО Г-Н ЭРБУ, ПАРТИЗАН, ДОБАВИЛ К ПОВЕСТИ, РАССКАЗАННОЙ Г-НУ ДЕ БРЕО.

  
   Г-н Эрбу перестал говорить. Г-н де Брео тоже пребывал в задумчивости и молча осматривался. Все вокруг достаточно ясно говорило, какой путь г-н Эрбу совершил с того утра, когда люди графа де Рагьера подобрали его на дороге в костюме греха. Г-н де Брео вывел заключение, что никогда не нужно отчаиваться, так как у судьбы есть свои пути, которыми она ведет нас к желанной для нее, часто нам самим неожиданной цели. Благодаря удивительному капризу рока, и г-н Эрбу, начавший свое существование в лачуге бедного обойщика, оканчивал его в доме, украшенном драгоценнейшей обстановкой среди всех ухищрений роскоши и наслаждений. Г-н Эрбу был богат и, без сомнения, был счастлив. Мог ли он спустя столько времени испытывать настоящее волнение от приключения ранней юности, только что рассказанного г-ну де Брео? А между тем, последний в течение рассказа не раз замечал у г-на Эрбу признаки взволнованности, как будто память об этой истории была совсем свежей и горячей.
   Г-н де Брео раздумывал об этом, как вдруг г-н Эрбу прервал эти размышления довольно неожиданно.
   - Вы задаете себе вопрос - я уверен в этом,- как мог я так живо вспомнить эту историю, когда после нее было столько всевозможных приключений? Действительно, воспоминание об этом обладает удивительной живучестью, которая должна была бы утратиться во время длинного, исполненного превратностей, пути, совершенного мной с той минуты до настоящего времени. Деньги трудней приобретаются, чем слава. Искусство разбогатеть не легко, сударь, и я очень рано узнал лишения, налагаемые необходимостью на тех, которые ничего не имеют и ничего собою не представляют. К числу их я отнесу то, что мне пришлось поступить в услужение к графу де Рагьеру, потому что свой карточный костюм я сменил на ливрею, которая, нужно признаться; была как бы первым указанием судьбы. Из такого положения не выберешься, сложив руки, и вы можете себе представить, чему мне пришлось подвергаться и что предпринимать, чтобы добиться известного вам чуда. Не будет хвастовством сказать, что тут требуется не только удача, но и смелость и известная способность. Как угодно представляйте себе этот подъем по лестнице без ступеней. Удался ли бы он мне без помощи тайной силы? Эта сила пришла ко мне как раз из только что рассказанной истории.
   Г-н Эрбу помолчал с минуту и вздохнул.
   - У меня родилось, сударь, безумное желание сделаться богатым.
   Г-н де Брео взглянул на г-на Эрбу.
   - Да, сударь, и овладело оно мною помимо моей воли, покуда я мчался почти без сознания, уцепившись за гриву своей лошади. В своих глазах я уносил цвет золотых кос герцогини. Они сияли в моей памяти, как воспоминание о красоте, и в эти минуты, сударь, я постиг раз навсегда ужас быть бедным.
   Г-н Эрбу заговорил с новым воодушевлением:
   - Действительно, разве не бедности и ничтожному положению я обязан был ужасными сожалениями, которые терзали мне сердце и заставляли слезы течь по щекам? Ах, как хотел бы я быть не скромным флейтистом из труппы мэтра Пюселара, а молодым вельможей, вроде господина де Бертоньера! Конечно, я добился бы знаков расположения со стороны герцогини де Гриньи, которой руководила не столько жажда наслаждений, сколько чувство мести. Как всякий другой, и я мог бы помочь ей удовлетворить досаду на герцога, убившего молодого господина де Серака! Должен прибавить, что сожаление это, длившееся не одну минуту, а всю мою жизнь, еще и теперь чувствуется мною с силой и горечью, которых время не ослабило. Тогда же я решил избегать всяких поводов для подобных сожалений и, как только получил возможность, постарался поставить себя в этом отношении в такое положение, в каком нахожусь и до сей поры.
   Я дал себе клятву, раз я почувствую к женщине какое-либо желание, употребить все усилия, чтобы удовлетворить его, особенно если тут замешана так называемая любовь. Мне не хотелось еще раз пережить ужасные муки и постоянную скорбь, что я испытывал оттого, что лишен был герцогини де Гриньи. В этих целях я поставил себе безумной задачей разбогатеть, что есть лучшее средство добиться исполнения своих желаний. Благодаря моим деньгам мне не случалось любить без того, чтобы по крайней мере не делали вида, что отвечают на мою любовь. Не скажу, чтобы это обходилось дешево, но у господина Эрбу достаточно средств, чтобы дать прекраснейшей все, что она запросит, и ни одна из них не подумала просить так дорого, чтобы я не мог еще повысить этой цены.
   Таким образом, я могу не таить в своей душе бесплодных и неразделенных желаний, причиняющих жестокие мучения, и пользуюсь вплоть до лет, которые нельзя назвать юными, хорошим расположением духа и хорошею внешностью, пусть в мыслях я и возвращаюсь иногда к этому приключению, о котором советую вам поразмыслить, так как оно содержит в себе небесполезный урок, хотя для меня это одно из самых тяжких воспоминаний, раз ничто в мире, сударь, не может сделать бывшее не бывшим.
   Когда г-н Эрбу перестал говорить и г-н де Брео хотел с ним распроститься, явился лакей с докладом, что князь де Тюин желает видеть г-на Эрбу.
   - Вот и прекрасно! - воскликнул г-н Эрбу, обращаясь к г-ну де Брео, после того как велел лакею просить князя де Тюина, остававшегося в своей карете.- Он приехал кстати, чтобы рассеять нас от мыслей, в которые мы погрузились и которые рассказ мой вам навеял, а во мне разбудил. Тем более что то, что нам сейчас расскажет господин Тюин, может служить добавлением к моим словам. Я вам указывал средство избежать любовных опасностей; бьюсь об заклад, что господин Тюин обучит вас другому способу, так что вы сможете выбрать из них любой, чтобы излечиться от некоторой меланхолии, которая видна у вас в глазах и не предвещает ничего доброго.
   Выход князя де Тюина был великолепен. Наконец-то г-н де Брео мог вблизи лицезреть этого вельможу, которого до сих пор видел только издали. Итак, г-н де Брео рассмотрел его внимательно. Нельзя было представить себе человека более статного и более надменного, чем князь де Тюин. Естественно, что разговор касался любовных дел. Наконец г-н Эрбу задал вопрос г-ну де Тюину, по-прежнему ли он влюблен в г-жу де Горб.
   - Влюблен! Влюблен! - ответил тот.- Но вы задались целью выставить меня в глазах вашего друга смешною и отсталою личностью!
   И князь де Тюин в шутку принял оскорбленный вид.
   - Не правда ли, сударь,- продолжал князь, обращаясь к г-ну де Брео,- ничего не может быть отвратительнее и ничтожнее, как влюбиться в женщину, как приставать к ней, умолять, обещать, лгать, чтобы добиться от нее такой вещи, которой она первая должна была бы желать с вашей стороны? Вот самое противное в мире занятие! Кроме того, ведь это еще не все: а назначать свидания, устранять препятствия, делать встречи безопасными,- скорей это служба для лакея, чем развлечение для дворянина! Как можно с легким сердцем опуститься до такого положения? Если женщины предъявляют права на любовь, пускай они принимаются за дело иначе, а не только требуют от нас исполнения этих скучнейших обязанностей, сделавшихся прямо невыполнимыми! Если бы еще сопротивление их было искренним, то была бы хоть заслуга с их стороны, что они действуют наперекор своей воле; но ведь представьте себе, что самое заветное их желание и состоит в том самом, добиваться чего они нас принуждают с такими трудами и заботами! Любить? Признайтесь, сударь, что стоит труда лишь позволять себя любить! Быть любимым - это единственно что можно выносить, если делать осмотрительный выбор. Действительно, настала пора женщинам показать себя такими, какими они должны быть, а нам оставаться самими собой; и я не думаю, сударь, чтобы вы, недавно приехавший в столицу и обладающий известной внешностью, увеличили собою ряды устарелых глупцов, которые следуют еще старой моде, меж тем как существует более новая и более удобная, для которой вы мне кажетесь созданным. Во всяком случае, надеюсь, что если у вас будут планы насчет какой-нибудь женщины, то вы ей дадите понять, что отнюдь не противитесь ее намерениям относительно вас.
   Покуда князь де Тюин так говорил, г-н де Брео, почтительно слушая его слова, смотрел в окно, выходившее в сад г-на Эрбу. Среди подстриженных кустов фонтан распускался в сияющих струях, и г-ну де Брео казалось, что он видит влажную и обнаженную фигуру обитающей там нимфы, приведшей ему на память струящееся и серебристое очарование прелестной г-жи де Блион.
  

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

В КОТОРОЙ СНОВА ПОЯВЛЯЕТСЯ, ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ ИСЧЕЗНУТЬ, Г-Н ФЛОРО ДЕ БЕРКАЙЭ.

  
   То, что испытывал г-н де Брео к хорошенькой Маргарите Жеро, было совсем не похоже ни на жаркое и безудержное желание, подобное тому, какое ему описывал г-н Эрбу, партизан, в своей повести о герцогине де Гриньи, ни на длительное и меланхолическое чувство, которое в нем самом возбуждало лицезрение прекрасной г-жи Блион; но тем не менее ему доставляло некоторое удовольствие смотреть на полное и улыбающееся лицо этой молодой женщины. Ее любезность простиралась до того, что г-ну де Брео не возбранялось продолжить это лицо белой и бархатистой шеей и в меру полной грудью, скрытыми косынкой, и далее скрытыми уже под платьем круглым станом, ровными бедрами, гладким животом и крепкими ногами, стройными, с изящными ступнями.
   Чтобы получить возможность наслаждаться всеми этими прелестями, г-ну де Брео достаточно было несколько раз сходить в лавку Жеро, лютника, под вывеской "Серебряная лира". Случайно он зашел туда однажды и смог убедиться, что посетители встречают там хороший прием. Любезная Маргарита Жеро старалась угодить каждому и дать представление, что "Серебряная лира" по богатому выбору товара и обходительности первая лавка в околотке.
   Г-н де Брео был приблизительно такого же мнения. Действительно, испытываешь некоторое удовольствие, когда при покупке какой-нибудь вещи видишь, что продают вам весело, услужливо, и деньги, следуемые за купленный предмет, переходят не в скрюченные пальцы, которые того и гляди вас оцарапают, а в руки, которые берут их с таким видом, будто принимают их на память о вас, а не как должную плату. Именно такое впечатление умела производить ловкая продавщица у лютника - с такой охотой выполняла она свои обязанности. Так что г-н де Брео довольно часто захаживал в "Серебряную лиру".
   К тому же он обратил внимание на превосходное качество струн для лютни, которые там отпускали, и что звук, издаваемый ими, был полон и нежен. Жеро выражал благодарность за похвалы его товару, а любезная Маргарита Жеро не презирала комплиментов по поводу ее наружности. Даже мэтр Жеро не особенно оскорблялся, когда до его ушей кое-что долетало, хотя слух его более тонко воспринимал звуки настраивавшихся инструментов, чем то, что говорилось вокруг. Он был человеком покладистым и занятым своими делами. Он возился в своей лавке, покуда ухаживали за его женой. Он сметал пыль, перетирал свои инструменты и приводил их в порядок, а г-жа Жеро за выручкой отвечала на любезности.
   Лавка мэтра Жеро была очень приятным местом. Всевозможные инструменты составляли естественное ее украшение, в одно и то же время необычайное и пышное по разнообразию форм и по материалу, который иногда бывал очень ценным. Некоторые были сделаны из редкого дерева с инкрустациями из перламутра и слоновой кости, другие были занятны на вид причудливостью своего построения. Закругленные вырезы скрипок чередовались с круглыми тамбуринами, разделяя соседство со стройной или узловатой тонкостью флейт и пикколок. Все эти инструменты гирляндами, в ряд, висели вдоль стен, а некоторые даже были подвешены к потолку и еле заметно качались. Толстопузая лютня казалась бескрылой птицей, готовой снести свое звучное яйцо.
   Это зрелище очень развлекало г-на де Брео, и он довольно часто мечтательно его созерцал. Мало-помалу ему начинало казаться, что все эти инструменты оживают; ему чудился беззвучный концерт, к которому присоединялся серебристый смех хорошенькой продавщицы, у которой белые зубы были словно из слоновой кости, достойной в виде инкрустации занять место в ручке виолы или в боках лютни, а светлые волосы должны были бы прелестно вибрировать под смычком. Это наводило г-на де Брео на мысль о наружности молодой женщины. Направление этих мыслей, очевидно, слишком ясно отражалось на его лице, так что она могла заметить их ход. Маргарита, казалось, не была этим недовольна. Мало-помалу присутствие г-на де Брео сделалось настолько ей приятным, что она стала придумывать, как бы встретиться с ним не при народе и не на глазах у мэтра Жеро, который, не будучи ревнив, тем не менее был мужем и, хотя был поглощен своими занятиями, не мог не заметить, чем занимается его жена, переглядываясь с г-ном де Брео.
   Мэтр Жеро гордился тем, что в его лавке в точности можно найти все, чего захочет человек, играющий на каком-нибудь инструменте; потому он был несколько раздосадован, когда в один прекрасный день г-н де Брео спросил у него струн известного сорта, которых случайно в лавке не оказалось. Сначала он начал божиться, что ничего подобного не существует, но под конец, смущенный неполнотой своих товаров, стал уверять, что отлично понимает, что ему нужно, и к следующему дню достанет. Г-н де Брео вежливо отвечал, что это не так спешно, и забыл было про обещание лютника, как вдруг на следующий день, после полудня, он услышал, что к нему стучатся. Двери открылись, и с удивлением он увидел на пороге самое Маргариту Жеро, с опущенными глазами, державшую в руке маленький сверточек.
   Скромно она ступила вперед. Она не так живо и быстро взглядывала, как когда она за выручкой встречала покупателей. Г-н де Брео церемонно начал благодарить ее за то, что она потрудилась побеспокоиться, и запутался в словах, как вдруг, громко расхохотавшись, она прикрыла за собой дверь и поцеловала его в губы...
   Она довольно часто приходила навещать г-на де Брео, и каждый раз они оставались довольны друг другом. Маргарита была пламенна и благочестива. Она охотно предоставляла в распоряжение возлюбленного часы обедни и время, определенное на покупки, предлоги для которых она придумывала, чтобы объяснить мужу свое отсутствие в лавке. Это составляло более или менее порядочный запас времени, которым они пользовались как могли лучше: то г-н де Брео делал беспорядок в костюме молодой женщины, ровно настолько, насколько это было необходимо, то он раздевал ее донага, чтобы насладиться всем ее телом. Насмотревшись на ее белизну, пока она стояла, он укладывал ее на свою кровать и сам растягивался рядом с нею. Ему доставляло удовольствие чувствовать своей кожей ее кожу не потому, чтобы он по-настоящему любил свою любовницу, но он был молод, стояла весна, и нет никакой неприятности испытывать желание, длящееся настолько лишь, чтобы ощущать, легкое нетерпение.
   Однажды, когда они дошли до минуты, следующей за более сладкими, в дверь внезапно постучали. Г-н де Брео едва поспел вскочить на ноги, а Маргарита - натянуть на голову простыню, как на пороге показался г-н Флоро де Беркайэ. То, что предстало его взорам, не оставляло никакого сомнения, что он пришел не вовремя; но он не показал виду, вошел в комнату, держа шляпу в руке, и раскланялся по всем правилам голому телу Маргариты и г-ну де Брео, наспех надевавшему кальсоны; потом, не смущаясь, сел на стул, стоявший поблизости, и, помолчав минуту, обратился к г-ну де Брео. Тот примирился с положением дел, подумав, что в конце концов во время вердюронских празднеств г-н Беркайэ принял его тоже в постели, лежа с рыжей служанкой, и что природные потребности для всех одинаковы. Поэтому он не мог удержаться от смеха, когда г-н де Беркайэ сказал ему:
   - Как, сударь, вы все такой же, и вкус к подобным ребячествам у вас еще не прошел?
   И г-н де Беркайэ указал на то, что прекрасная лютница старалась как можно лучше скрыть от нескромного посетителя.
   - Конечно,- любезно продолжал г-н Флоро де Беркайэ,- если у вас сердце еще лежит к подобным забавам, я могу только рукоплескать вашему выбору. По-видимому, у этой молодой женщины, лица которой я не вижу, прекрасная внешность. Я редко встречал с восхищением более свежую кожу, хотя и не всегда - а я имею в этом кое-какой опыт - лучшие плоды бывают безопасны. В конце концов, если я имею основание поздравить вас, то и мое несколько внезапное появление имеет некоторое извинение. Может быть, я прервал вас в тот момент, на котором не любят задерживаться. Умоляю вас, сударь, продолжать, не обращая внимания на мое присутствие. У меня так много важных тем для раздумья тем временем, что вид ваш меня не смутит. Так что, сударь, поступайте так, как если бы меня здесь не было, а когда вы кончите, я объясню вам цель своего посещения.
   Г-н де Беркайэ положил на стол свою шляпу. Видя, что, по-видимому, г-н де Брео не собирается ничего другого делать, как только его слушать, он прибавил:
   - Вы должны, сударь, дать мне пятнадцать экю взаймы.
   Г-н де Брео попробовал опустить руку в карман, забыв, в каком костюме он находится.
   - Да, сударь, пятнадцать экю,- продолжал г-н де Беркайэ.- Уверяю вас, что это не для того, чтобы пропить их в кабаке или чтобы исполнить какую-нибудь причуду. С тех пор как мы виделись с вами, я от многих вещей отказался, и образ мыслей у меня совсем не тот, как тогда; но все-таки нужно есть, сударь, потому что человек жив и хлебом тоже, а не только словом, исходящим из уст Божиих.
   Г-н де Бэркайэ испустил глубокий вздох из глубины впалого живота.
   - Вы удивляетесь, сударь, видя меня в таком состоянии? - продолжал г-н Флоро де Беркайэ.- Что у меня нет денег, это не должно вас удивлять: поэты обычно не взысканы фортуной. Но вам кажется странным, что я не одушевлен более пламенем нечестия, которое некогда не допускало меня произнести имя Божие, не сопровождая его насмешками, что так нравились князю де Тюину и передавались из уст в уста. Таковы были мои привычки, когда в прошлом году мы встретились с вами на постоялом дворе, и я был счастлив, найдя в вас человека, который сходился приблизительно со мной во взглядах на сущность вещей, хотя и по-другому выражал свои мысли.
  
   Слова г-на де Беркайэ заставили улыбнуться г-на де Брео. Они привели ему на память последствия этой встречи с г-ном де Беркайэ. Он был многим ему обязан и, в частности, знакомством с маркизой де Преньелэ, а на ее празднике в Вердюроне он беседовал с г-ном Ле Варлоном де Вериньи и видел танцующей г-жу де Блион. Конечно, тело молодой женщины, которая лежала здесь на постели и которую он поглаживал рукою, чтобы она запаслась терпением, было нежно, стройно и прелестно на вид. Он заключил это по взглядам, которые украдкой бросал в ту сторону г-н Флоро де Беркайэ. Г-н де Брео вполне ценил наслаждение располагать этим телом по своему усмотрению, но он хорошо знал, что, как только прекрасная Маргарита покроет себя материей и придет в обычный вид, он через минуту перестанет об этом думать. Г-н де Брео часто уже испытывал, как легко забывает он о своей любовнице. Тогда он с живостью начинал мечтать о другом, не ее теле. Оно предстало ему на мгновенье, словно нагое, под серебристой прозрачностью наряда, оживленное музыкой и светом, будто в волшебном, танцующем видении. И г-жа де Блион с такою точностью, с такою остротою пришла ему на память, что он закрыл глаза и ему стоило труда отвечать на слова г-на Флоро де Беркайэ.
   - Действительно, сударь, перемена, происшедшая в вас, достойна удивления, но мне кажется, что она началась уже тогда, когда я навестил вас, чтобы попросить вас любезно преподать г-ну Ле Варлону де Вериньи тот образ мыслей, от которого теперь вы так далеки. Уже тогда профессия безбожника, как вы выражаетесь, начала казаться вам не столь прекрасной, и вы давали мне понять, что в конце концов могли бы быть способным, как и любой человек, веровать в Бога. И если, действительно, вы приняли подобное решение, мне бы очень интересно было узнать от вас самих, как с вами случилось то, чего, по правде сказать, я все-таки не ожидал.
   - Я сейчас все вам расскажу,- скромно ответил г-н Флоро де Беркайэ,- и в подробностях, с условием, что эта прекрасная дама прикроется одеялом, потому что вид ее начинает меня волновать и...
   Маргарита Жеро, держа все время лицо тщательно закутанным, натянула с помощью г-на де Брео простыню на остальные части тела. Г-н Флоро де Беркайэ, по-видимому, удовлетворился этим и продолжал следующим образом:
   - Вы должны знать, сударь, что некоторые события, о которых я умолчу, очень повредили мне во мнении некоторых особ. Нам прощают все, что касается наших собственных удовольствий, но не любят, чтобы мы занимались удовольствиями других; вам самим известно, как в таких случаях называют нашу услужливость. Случай с г-ном Ле Варлоном де Вериньи пошатнул мое положение в обществе. Если бы я для себя приберег эту маленькую Аннету Курбуан, все обошлось бы как нельзя лучше... Ну, да все равно... Прибавьте к тому же, что кошелек маркизы де Преньелэ открывался все с большим и большим трудом. Она довольно кисло принимала мои произведения, объявив, что воображение у меня иссякло и утратилась та пламенность, которая придавала блеск моим писаниям. Правда, что шипучесть моя приутихла. Обычно я от простых смертных заимствовал черты, которыми наделял своих богинь, а жалкое состояние, в которое привела меня вердюронская служаночка, не давало мне возможности поддерживать свое вдохновение привычным питанием. И вот я в своей норе - совсем один, с высохшей чернильницей и кувшином взвара. Нездоровье удерживает меня от посещения кабаков. Прощай, вино, питье залпом, трубка, яичница с салом и все распутства, служащие привилегией и как бы отличительным признаком вольнодумца! От нечестия у меня осталось только само нечестие. Что же это за нечестивец, который ложится спать с курами, встает с петухами, не предается плотским грехам и живет как любой бедняк? Хорошее занятие, надо признаться, не веровать в Бога, если это не сопровождается разрешением того, чего другие лишают себя в ожидании будущей жизни, где им сторицей воздастся за воздержание здесь, на земле! Это чистейшее надувательство, сударь, и, не желая больше быть в дураках, я решил поскорее вывести дело начистоту!
   Г-н Флоро де Беркайэ сделал движение, будто перескочил ручей, и продолжал:
   - Признаться, что своим обращением я рассчитывал восстановить свое блестящее положение в обществе. Мне казалось, что этим я завоюю все сердца и добьюсь всеобщего расположения. Этим возвращением к Богу я оказываю поддержку религии, которая должна была бы ответить тем же. Что же может более прибавить ценности вере, как не пример возвращения к ней человека, до сей поры столько напоказ обходившегося без нее? Таково было мое мнение, сударь, тем более что обращение мое не было следствием особой милости Божией, на которую, без сомнения, трудно рассчитывать, но проистекало из вполне рассудительного побуждения, находящегося, так сказать, у каждого под рукой; не порыв, где сам собой не управляешь, а определенная и серьезная наклонность, пробудить которую может всякий человек, исполненный добрых намерений.
   Г-н де Беркайэ на минуту умолк.
   - Вы ждете, сударь,- насмешливо начал он опять,- что я вам буду живописать все затруднения, которые пришлось мне одолеть в себе самом, чтобы дойти до теперешнего состояния? Вы воображаете, что я с трудом искоренял в себе долголетние и глубокие корни нечестия и цепкие пни мыслей, к которым я привык? Вам хотелось бы испытаний, порывов, новых падений, покаяний, подвигов" - всего, что принято в подобных случаях? Не обольщайтесь надеждой, сударь. Нет ничего легче и удобнее, и я уверен, что, когда придет для вас срок, вы сами этого не заметите, как и я.
   Г-н де Беркайэ остановился. Маргарита Жеро начинала терять терпение под простыней. Она сделала движение, причем одна нога опять открылась. Г-н де Беркайэ продолжал:
   - Все дело, как я имел честь вам докладывать, в наступившей минуте. Не трудитесь рассуждать и доказывать. Доводы за веру и против нее совершенно равны. Мы имели свои для того, чтобы быть безбожниками, другие имеют свои, чтобы не быть ими. Одни стоят других, сударь, все дело в выборе, причем не следует рассматривать эти доводы слишком подробно. Уверовать в Бога почти то же самое, что проглотить пилюлю, относительно которой не спорят и не разбирают, из чего она составлена, а просто ожидают счастливого результата.
   Г-н де Беркайэ сделал горлом движение, будто проглотил довольно крупный предмет, отчего на худой шее его поднялся кадык.
   - Не смейтесь, сударь,- снова начал г-н Флоро де Беркайэ.- Делать, так делать! И я решил сопровождать свое обращенье всеми признаками, чтобы доказать, что оно бесповоротно и чистопробно. Начал я с того, что видоизменил свою манеру выражаться. Быть может, нас судят скорее по словам, чем по делам. Я отрекся от резких и живых выражений, к которым я имел привычку, и заменил их языком елейным, основательным и убежденным. Везде я появлялся крайне благопристойно, стал посещать церкви, присутствовал на проповедях и церковных процессиях. Начал злоупотреблять таинствами. Я излишествовал за трапезой Господней. Сочинял гимны и кантики. Наилучшие я носил к маркизе де Преньелэ. Она выслушала их рассеянно, очень похвалила и не дала ни копейки. Везде повторялось то же самое; вот почему я и явился к вам в надежде встретить у вас лучший прием.
 &

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 350 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа