Главная » Книги

Мориер Джеймс Джастин - Похождения Хаджи-Бабы из Исфагана, Страница 13

Мориер Джеймс Джастин - Похождения Хаджи-Бабы из Исфагана


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

тьми. Ахун не пришёл. Мать моя уклонилась от присутствия, под предлогом навещания больной приятельницы. Итак, без них пошли мы толпою к насыпи. Тиз-нигах приступил к ней с таинственным благоговением, произнося известные священные воззвания.
   - Увидим, что сделали ночью мои дивы и пери, - сказал он далее, воскликнул: - Во имя аллаха! - и погрузил кинжал свой в землю. Откопав несколько, он нашёл большой камень, отвалил его и, к общему изумлению нас всех, указал на тяжёлый холстяной мешок. Он поднял его с неизъяснимою радостью, погладил, поцеловал, называл "своим сердцем, своею душою" и вручил мне торжественно, прося пожаловать ему что-нибудь "за работу".
   Свидетели окружили меня с любопытством. Я развязал мешок, на котором находилась ещё печать моего отца, вытиснутая на воске, и огорчился, увидев в нём только серебро. В мешке заключалось пятьсот риалов. Я отсчитал пятьдесят риалов для колдуна и, отдавая их ему, сказал:
   - Вот вам за работу. Да процветает ваш дом! Если бы я был богаче, то не такой дал бы вам подарок; теперь довольствуйтесь и этим. Хотя вы возвратили мне малую только часть имения покойного родителя, но спасибо вам и за это: да процветает ваш дом во всяком случае!
   Дервиш был весьма доволен наградою и удалился с благодарностью. Вскоре за тем ушли и прочие гости; старый привратник один остался со мною.
   - Славное дело состряпали мы сегодня! - сказал он. - Не говорил ли я вам, что эти колдуны делают чудеса?
   - Тиз-нигах подлинно мастер своего дела, - отвечал я. - Да что пользы? Пятьсот риалов не большой клад: это едва десятая доля того, что оставил покойный батюшка. Я хочу идти к казию.
   - Поверь мне, Хаджи, не ходи к этому мошеннику! - возразил Мухаммед-Али. - Как тебе хочется выпустить из рук верное в надежде на неверное? Что ты выиграешь у казия? Он исторгнет у тебя твои четыреста пятьдесят риалов, возьмёт столько же или вдвое с твоих противников и отпустит с обыкновенным его решением: "Мир с вами! Ступайте с богом и не смущайте города вашими несогласиями".
   По зрелом рассуждении, я послушался совета опытного привратника. Преследуя судебным порядком свою мать и учителя, я вооружил бы против себя полчище ханжей и лицемеров и разве выиграл бы то, что ожесточённая чернь разбила бы мне череп камнями.
  
  
  

Глава X

Распоряжение наследством. Выбор звания

  
   После всякого несчастия, неудачи или важной ошибки с удовольствием предаёмся мы нравственно-созерцательным рассуждениям о свойствах человеческого сердца и пагубных следствиях страстей. Это лучшая минута для точной оценки собственного своего достоинства. Так и я в счастии воображал себе, что с моим умом, проворством трижды обойду весь свет в двое суток; что в целом Исфагане нет человека, которого не мог бы я, обернув кончик бороды его кругом своего мизинца, вертеть мельницею над своею головою; а теперь, лишась места, денег, наследства, должен был, в покорности духа, сознаться перед самим собою, что между любезными моими земляками есть плуты в тысячу один раз искуснее меня. Отдав им и себе эту справедливость, я решился распорядиться отцовским наследством как можно повыгоднее и за сто фарсахов бежать от исфаганцев, с твёрдым намерением не прежде к ним возвратиться, как тогда, когда - иншаллах! - достигну до того, по крайней мере, значения, что буду в состоянии пожечь отцов их порядком. Привратник в полной мере одобрил мои предположения, имея в том личные виды. У него был сын бородобрей, которого он хотел поселить в той же лавке, где столько лет процветал мой родитель. Она лежала возле главного карадан-сарая, в лучшей части города и в таком удобном месте, что ни одна правоверная голова не могла из южных областей государства проникнуть в северные, не пройдя под бритвою её хозяина. Итак, Мухаммед-Али предложил мне уступить ему эту лавку со всею находившеюся в ней утварью. Мы согласились избрать оценщиков из среды почетнейших бородобреев и совершить сделку по их решению. Таким образом, получил я от привратника, славившегося также искусством своим копить полушку, пятьсот пиастров за лавку с бритвами, ремнями и тазами и свалил с себя одну тяжесть.
   На дом не так легко мог бы я приискать покупщика. С другой стороны, я чувствовал крайнюю нужду стяжать себе доброе имя - для всякого случая. На этом основании счёл я за лучшее оставить этот дом в пожизненное владение моей матери, несмотря на последний поступок её со мною, и только вытребовал от неё купчую, удостоверяющую, что дом собственно принадлежит мне.
   Имея около ста двадцати туманов в кармане, я издержал вскорости часть этого ограниченного запасу на покупку платья и лошака. Это животное достаточно уже даёт уразуметь читателям, что я решился променять ремесло "владетеля сабли" на почётное звание "владетеля пера" [113], писца, иди законника, которое чрезвычайно понравилось мне со времени пребывания моего в Куме.
  
   [113] - ...променять ремесло "владетеля сабли" на почётное звание "владетеля пера". - Это выражение отражает принятое в иранской верхушке деление на две категории: ахл-е шамшир - владетель сабли, то есть воины, и ахл-е калам - владетель пера, то есть чиновники.
  
   "Полно мне носить ружьё, пистолеты и саблю! - сказал я про себя. - Что я выиграл на поприще военной славы, хотя ловко двигал шапку набекрень, вгибая глубоко её верхушку в середину, покручивая отменные кудри за ухом? Вместо пистолетов, заткну я за пояс чернильницу и свёрток бумаги; в лядунку положу Коран; не буду ни ходить на цыпочках, ни вертеться, ни подбивать вверх пояса, ни выгибать плечей назад, ни качать руками кругом себя. Словом, оставлю все приёмы франта, какими старался отличать себя, будучи помощником помощнику главноуправляющего благочинием, а обверну лоб шалью; спрячу кудри, чтоб доказать свету презрение моё к его суете; сгорблюсь дугою, опущу вниз голову, потуплю глаза и буду держать руки закинутые за пояс спереди или отвесно прижатые к лядвеям, без всяких признаков гордости и тщеславия. При такой учёной и благочестивой наружности какая собака догадается, что я осёл или вольнодумец? Если и случится сказать глупость, то довольно вслед за тем вздохнуть, воскликнуть: "Нет бога, кроме аллаха!" - или: "Он один мудрость и истина!" - пошевелить тихонько губами и пропустить сквозь пальцы десяток шариков чёток - и та же самая глупость покажется чудом ума и познания людям, привыкшим предполагать, что под чалмою и кислым лицом муллы - все совершенства человеческой природы. К тому ж, списав собственною рукою весь Коран, приобрету я уважение у народа, а сам получу ту пользу, что усовершенствую свой почерк и буду в состоянии чётко и красиво писать другим прошения, договоры, заёмные, а в ином случае и любовные письма, на которые уж не пожалею ни гипербол, ни красных чернил!"
   "Но куда и к кому мне обратиться? - подумал я после некоторого соображения. - Чтоб вступить на поприще законника и святоши, надобно иметь сильное покровительство. Иначе богословы загрызут, заклевещут, затравят ханжами меня, бедного грешника. Вот как сделаю. Поеду наперёд в Кум, к благодетелю моему, муджтехиду. Кажется, что я поселил отличное о себе мнение не только в его уме, но и его учеников. Авось они отрекомендуют меня кому-нибудь в катибы, или писцы! Притом же я оставил муджтехида так внезапно, что прежде всего надобно исправить невольно сделанную в отношении к нему неучтивость и доказать ему свою признательность. Для этого куплю теперь молебный ковёр, который имел в виду представить ему в подарок, когда жил в ограде святилища. Эта вещь представляла мне двойную выгоду. Сложив ковёр вчетверо и положив на седло, мне мягче будет сидеть, пока доеду до Кума; разостлав же его перед муджтехидом, найду себе богословское его благоволение, и - кто знает? - может статься, залечу на нём далее, нежели Аладдин на своём волшебном ковре!"
   Сказано и сделано. Я купил прекрасный коврик, искривил лицо как только мог жалче и, готовясь в дорогу, нарочно ничего не ел три дня сряду, чтобы казаться бледным, истощённым постоянными умерщвлениями плоти. Одно только мучила меня недоумение: заплатить ли мне, до отъезду, издержки на погребение покойного родителя или же вымыкнуться тишком из Исфагана и заставить Ахуна и мать свою удовлетворить их из утаённого ими имения? Сердце моё сильно клонилось к последнему образу очистки расчётов моих с муллами, плакуньями и умывальщиками; но благоразумие одержало верх над скупостью. Не желая заслужить от них имени падар-сохтэ, я пошёл и заплатил каждому, что следовало.
   С матушкою простился я, не пролив ни одной слезинки. Она также не слишком была опечалена новою со мною разлукой. У неё были свои виды, у меня свои; по роду же наших соотношений, казалось, что чем менее будем мешать друг другу, тем будет для нас лучше. Нетрудно было предвидеть, что, прибрав вместе с Ахуном большую часть чужого наследства, они, когда приступят к его разделу, то не иначе кончат дело, как соблазнительною ссорою или супружеством. Последнее соединяло в себе более вероятностей, и я, сказав им: "Бог ваш покровитель!" - закинул ногу через лошака и уехал.
  
  
  

Глава XI

Свидание с богословом. Хаджи-Баба определяется в писцы к знаменитому чиновнику

  
   Я оставил Исфаган на заре и к полудню далеко уже очутился по кумской дороге. Не теряя напрасно времени в путешествии, я отказался даже от наслаждений, которые представлял мне город Кашан, если бы я пожелал отдохнуть в нём дня два. Я ехал безостановочно, пока не увидел позолоченного купола гробницы Фатимы.
   Оставив лошака в караван-сарае, я взял ковёр под мышку и отправился к муджтехиду. Дверь его была всегда отворена, потому что он не держал буйной толпы слуг, которою наши персидские вельможи отгораживаются от желающих говорить с ними. Положив ковёр у дверей, я скинул туфли и вошёл в приёмную комнату, где добрый старец сидел уединённо в углу и читал книгу.
   Муджтехид тотчас узнал меня, приветствовал вежливо и просил садиться. Я сел с должным почтением, на самом краю войлока. Он спрашивал меня, где я был всё это время, чем занимался и что думаю делать. Я рассказал ему об исфаганских своих приключениях с тою же откровенностью, с которою некогда описывал ему несчастное происшествие с Зейнаб, утверждая, что чувствую в себе непреодолимое рвение к святой жизни, и просил его доставить мне место и возможность доказать ревность свою к вере.
   Он подумал несколько и отвечал, что сегодня именно получил из Тегерана письмо от муллы Надана [114], который нигде не может сыскать себе человека, способного быть при нём полуписцом и полуслугою, хоть берётся обучить его всему нужному и со временем вывесть в муллы.
  
   [114] - Мулла Надан - то есть мулла-невежда, глупец.
  
   Сердце забилось во мне от радости, потому что такое именно место было предметом мечтаний моих во всю дорогу. "Полуучёность и полупроворство - это картина моих дарований!" - подумал я и тотчас же просил муджтехида не оставить меня своим покровительством. Охотно согласясь на моё желание, он собственноручно написал записку к мулле Надану, приложил к ней свою печать, обстриг ножницами, свернул и, отдавая мне, примолвил:
   - Поезжайте прямо в Тегеран, не теряя времени: вы получите это место и будете им довольны.
   Я был в таком восхищении, что поцеловал руку и край полы муджтехида, превознося похвалами доброе его сердце.
   - У меня есть ещё одна просьба к моему господину, - присовокупил я. - Презренный раб ваш просит осчастливить его благосклонным приёмом небольшого подарку. Я привёз для господина моего из Исфагана молебный ковёр: если вы удостоите чтения на нём богоугодных молитв ваших, то смею льстить себя надеждою, что не забудете в них и о вашем доброжелателе.
   - Да процветает дом ваш, Хаджи! - отвечал богослов умильно. - Благодарен за вашу обо мне память! Будьте только праведным мусульманином, любите аллаха, подвизайтесь против неверных и размозжите лоб камнем первому суфию, которого поймаете, - вот всё, о чём я вас прошу. Ведя себя примерно и благочестиво, можете быть уверены, что никогда о вас не забуду.
   Тут я представил святому мужу ковёр, который очень ему понравился, и, простясь с ним, возвратился в караван-сарай. Я так спешил в Тегеран, что не имел времени ни навестить кумских своих знакомых, ни поклониться гробнице, спасшей меня от смерти: оседлал лошака, пустился в путь и около полуночи прибыл в Пули-Деллак.
   На другой день, вечером, я приплёлся в Тегеран. Чтоб не видеть места, где покоится тело Зейнаб, я поворотил с исфаганской дороги налево и вступил в город через Казвинские ворота. Мне было приятно заметить, что сидящие у ворот ратники не узнали меня под скромною одеждою муллы, тогда как прежде вид мой мгновенно приводил их в движение. В самом деле, можно ли было подумать, чтоб бедный, смиренный, со страдальческим лицом и учёною чалмой, странник был тот же самый грозный, кичливый, деятельный насакчи, который недавно наполнял все рынки и базары важностью своей особы? Так я проехал главнейшие улицы, не обратив на себя ничьего внимания. Мулла Надан был лицо всем известное, и мне тотчас показали дом его. Как уже было слишком поздно, то я не поехал к нему прямо, остановился в небольшом караван-сарае, лежащем поблизости его дому.
   Поместив прилично своего лошака и подкинув ему корму, я уснул крепким сном после трудов путешествия. На другой день, поутру, я пошёл в баню, освежил бороду, выкрасил хною ладони и подошвы и отправился к мулле Надану, в лестной надежде, что наружность моя должна ему понравиться.
   Дом его находился между шахскою мечетью и казармами верблюжьей артиллерии, у входу в базар, которого один конец примыкает к мечети, а другой к дворцовому валу. Внешний вид его был довольно скудный, но небольшой двор, на который я вошёл, был выметен чисто и хорошо полит водою. Выходящее на него огромное открытое окно указало мне на приёмную комнату муллы. Стены её были только выбелены скромною известью; но ковры и софы, хотя не обнаруживали богатства, доказывали, однако ж, безбедное состояние хозяина.
   В комнате сидел кто-то из духовного звания, бледный, лихорадочный мулла, которого принял я за хозяина. Но это был один из домашних или, по крайней мере, приятелей, потому что он с поспешностью объявил мне, что мулла господин ещё в своём андаруне, однако же вскоре пожалует.
   Чтобы дать ему уразуметь, что я не слуга, но также некто, я сел без церемоний на софе и вступил с ним в разговор, из которого тотчас приметил, что мой собеседник находится у муллы в каком-то роде услужения. Он хотел непременно узнать, зачем я пришёл к его хозяину, и поддевал меня разными странными вопросами; но, по милости пророка, съел грязь и не добился у меня толку.
   - Вы, видно, недавно прибыли в Тегеран?
   - Вчера только, к вашим услугам.
   - Долго ли вы изволите здесь оставаться?
   - Не знаю.
   - Не ищете ли места?
   - Никак нет.
   - Так вы приехали сюда за собственными делами?
   - Точно так.
   - В Тегеране скучно жить одному, даже неделю, хоть это столица земных наслаждений. Могу ли быть вам полезным? На мой глаз и на мою голову! Я готов услужить вам.
   - Да не уменьшится никогда тень ваша! Я пришёл за делом к мулле Надану.
   - Мулла Надан или я - это всё равно: мы все дела обделываем вместе. Если хотите, я вам открою к нему путь; но я сам в состоянии услужить вам так, что, буде угодно аллаху, душа ваша будет совершенно довольна. У нас есть товар всех сортов и на всякую цену.
   - Я не купец.
   - Какая нужда быть непременно купцом? Довольно того, что вы приезжий, притом мужчина молодой, красивый, машаллах! Хотите ли на год, на месяц, на неделю или подённо - в том у нас нет затруднения; а только могу вас уверить, что приятно проведёте время в столице. Клянусь своим глазом, будете благодарны.
   Я только что сбирался спросить его, о чём он мне тут толкует, когда сам хозяин вошёл в комнату, и я поспешно вскочил на ноги. Мулла Надан был высокий, миловидный мужчина, лет около сорока, с чёрною, лоснящеюся бородою и прекрасными глазами, которых века и брови натёрты были сурьмою. Огромный тюрбан из белой кисеи украшал его голову; на плечах свободно развевался обширный арабский плащ, с широкими, белыми и чёрными полосами. Судя по крепкому, здоровому его телосложению, он скорее годился бы в солдаты, нежели в толкователи небесного закона. За всем тем, наружность его была чужда той чистосердечной откровенности, свойственной военному знанию, и просто казалась искусным составом притворной набожности и записного плутовства, с примесью некоторой весёлости.
   Я подошёл к нему почтительно и вручил записку муджтехида. Он раскрыл её, взглянул на почерк и на меня, как будто желая угадать, что мне нужно, и стал всматриваться в печать, заменяющую подпись руки. Лишь только разобрал на ней имя святого мужа, он вежливо улыбнулся, сказал:
   - Добро пожаловать! - и просил меня садиться. - Потом пошли расспросы о здоровье муджтехида и его приятелей, на которые я отвечал с такою достоверностью, как будто был их домашним лекарем. Мулла Надан внимательно прочитал записку и не сказал ни слова об её содержании.
   - Извините, что не могу предложить вам кальяна, потому что я не курю табаку, - проговорил он после некоторого молчания. - Мы, строгие блюстители заповедей веры, не употребляем никаких предметов роскоши. Добрый мусульманин не должен искушать свои чувства ни малейшими удовольствиями, чтобы не отвлекать их от славы всевышнего. Аллах запретил правоверным всё, что заключает в себе хмельное начало. На этом основании я отказываю себе в курении табаку, который хотя в общем употреблении на Востоке, но принадлежит к числу веществ, смущающих понятие.
   Мулла Надан долго говорил о себе и молитвах, о суровости своей жизни и своих умерщвлениях плоти. Во всех его речах я не замечал никакого соотношения с теми наслаждениями, которые служитель его вызвался доставить мне так же хорошо, как и он сам. Но, сличая румяные щёки муллы со строгою диетою, которую соблюдал он на словах, всяк невольно подумал бы, что испод бороды его должен быть не одного цвета с лицевою стороною и что его образ мыслей построен по общему плану персидских домов, в которых наружное отделение бывает для свету, а внутреннее для личных удовольствий хозяина.
  
  
  

Глава XII

Дружеская беседа с муллою Наданом. Законное средство к предохранению людей от разврату

  
   Лишь только ушёл услужливый "пустодом", с которым беседовал я до прибытия хозяина, мулла Надан вынул из-за пазухи записку муджтехида и сказал, что охотно принимает меня в свою службу по уважительной рекомендации святого мужа, его приятеля. Осведомясь потом о моих способностях и получив удовлетворительный ответ, он продолжал:
   - Я давно искал такого, как вы, человека и брал многих на опыт; но все пошли не по руке. Этот, например, который теперь ушёл отсюда, он человек способный и сладил мне кое-какие дела; но, по несчастью, нечист на руку, мне нужно иметь такого, который строго соблюдал бы мои пользы, довольствуясь тем, что ему следует по силе условий.
   Я отвечал мулле, что хотя много нагляделся в свете, но буду ему верным слугою и готов насквозь проникнуться его правилами, решась вести жизнь примерную и сделаться зеркалом мусульманской веры.
   - О! касательно этого, - возразил мулла Надан, - можете душевно поздравить себя со знакомством со мною: я считаюсь здесь образцом питомцев Мухаммедова закона. Я могу назваться живым Кораном. Никто правильнее меня не совершает пятикратной молитвы; никто чаще не ходит в баню, ни строже бережёт себя от всего, что только может быть признано осквернительным. В одежде моей вы не найдёте ни золота, ни серебра. Мои умовения слывут в столице самыми совершенными, и весьма многие следуют моему образу утирания - в известных канонических случаях. При людях я не курю табаку и не пью вина: в шахматы, в карты и ни в какую игру не играю, чтобы не отвлекать ума от умозрительного созерцания девяноста девяти свойств аллаха. В отношении к постам я верх благочестия и воздержанности и, когда настанет рамазан, не делаю послабления никому в свете: толпы голодных постников не дают мне покою, прося, под разными предлогами, распространить на них законные изъятия; я прогоняю их от себя беспощадно и говорю: "Не смейте ни есть, ни пить, ни курить, ни нюхать табаку, ни даже обонять чего-нибудь благовонного с самого утра до закату солнца. Лучше умереть с голоду, чем хоть немного нарушить благопосланный закон о неедении".
   Хотя неумолимость его в рассуждении поста не весьма мне понравилась, но я в полной мере одобрил и так удачно бросил несколько восклицаний среди порывов удивления своего к необыкновенной его святости, что мой мулла был столько же доволен мною, сколько и тем, что имел случай отдать справедливость своим добродетелям.
   - По тому самому правилу строжайшего самоотвержения на пользу веры я никогда не вступал в брачный союз, - продолжал мулла, - и в этом отношении, невзирая на свойственную мне скромность, вправе считать себя совершеннее самого пророка (да благословит его аллах!), у которого жён и наложниц было более, нежели у самого Сулейман-ибн-Дауда [115]. Но хотя я не женат, люблю, однако ж, женить других и по этой-то части хочу испытать вашу ко мне преданность и усердие.
  
   [115] - Сулейман-ибн-Дауд - то есть библейский царь Соломон (сын Давида).
  
   - Как же это? - спросил я. - Вы хотите женить меня, что ли? Мирза Абдул-Касем не говорил мне о том ни слова.
   - Вас женить? Упаси, аллах! - отвечал он. - Вот в чём дело. Вам, без сомнения, известно, что здешняя столица всегда была наполнена распутными танцовщицами. Но, в последние годы, число этих женщин и влияние их на нравственность мужского полу увеличились до такой степени, что брачные узы стали почитаться тягостными и излишними. Шах, человек благочестивый, уважающий нас, улемов, и святость супружеского союза, нередко жаловался на такой разврат нашему мулле-баши, главе духовного сословия. Наконец он сделал ему строгий выговор за его нерадение и приказал немедленно приискать действительные меры к поддержанию общественной нравственности. Наш мулла-баши, будь сказано между нами, настоящий осёл в квадрате и не более сведущ в тонкостях несомненного закона, чем, например, вы в делах Фарангистана и хитростях Народа проклятия [116]. Но я - я, который есмь мулла Надан, вдруг присоветовал ему такое средство, которое в равной мере и спасительно для нравственности, и удобно для правоверных, и притом нисколько не противно Корану. Вы, будучи Хаджи-Бабою, вероятно, знаете, что наш несравненный закон позволяет вступать в брак на известные, даже самые короткие сроки [117] и что в таком случае жена называется не супругою, а наложницей. Поэтому я сказал мулле-баши: "Зачем бы нам не запастись достаточным числом женщин, согласных вступать в подобные браки, и не выдавать замуж за холостяков, желающих позабавиться некоторое время с милою подругой? Это легко сделать, и я, мулла Надан, берусь осуществить на деле такую законную и полезную меру".
  
   [116] - Народ проклятия. - Имеются ввиду турки-сунниты.
   [177] - ...наш несравненный закон позволяет вступать в брак на... короткие сроки. - Речь идёт о религиозной, мусульманской юриспруденции - шариате, который именуется выше "несомненный закон", а здесь - иронически "несравненный". По шариату можно иметь только четыре законных жены, остальные считались временными (сиге).
  
   Мулла-баши, глава мулл, настоящий болван-баши на всё другое, но сметливый, как обезьяна, на дела, представляющие малейшую прибыль, присвоил себе моё изобретение, с тем чтобы из этого составить себе источник значительного доходу. Он приобрёл покупкою несколько домиков в разных частях города и населил их женщинами, которых теперь выдаёт замуж за приезжих и местных пустодомов, со всеми правами и преимуществами, присвоенными срочным бракам, и берёт с женихов богатые подарки. В городе вдруг нашлось такое множество охотников до кратковременной женитьбы, что несколько человек мулл работают у него днём и ночью: они, без умолку, читают да пишут новобрачным условия супружеского их союзу. Вообразите, что этот падар-сохтэ устранил меня совершенно от участия в своих барышах и один пользуется выгодами меры, мною придуманной! Но я решился устроить на свой счёт точно такое же заведение искательниц супружеских благ и подорвать предприятие муллы-баши, Соперничество в промышленности всегда полезно для публики; в этом же случае оно будет тем полезнее, что за гораздо дешёвейшую цену восстановит её нравственность. Но мы должны скрывать наши действия в величайшей тайне, потому что если о том узнает мулла-баши, то он в состоянии употребить всю свою власть, чтобы уронить мои обороты, и готов ещё меня самого прогнать из Тегерана.
   В продолжение этой нравоучительной беседы я только окидывал его изумлённым взглядом с ног до головы и спрашивал себя, точно ли это тот самый мулла Надан, прославленный поборник веры, опора несравненного закона, о котором добрый муджтехид говорил со мною с таким уважением. Но, будучи совершенным новичком на поприще святой жизни, я не дерзал сомневаться в законности и благочестии его предположений и смиренно одобрял редкое его усердие к чистоте мусульманских нравов. Мулла продолжал:
   - Я уже припас трёх пригожих невест, пламенно желающих выйти замуж, хоть на самое короткое время, и хочу теперь употребить вас к приисканию для них супругов. Они живут недалеко отсюда, в нанятом мною домике. Вы будете ходить по караван-сараям и подстерегать вновь приезжающих в столицу купцов и других путешественников. Приметив между ними любителей прекрасного полу, вы искусно растолкуете им, что вне брака нет ни спасения в будущей жизни, ни истинного удовольствия в настоящей; вызоветесь доставить им срочных жён за самую сходную цену, дешевле, чем берёт мулла-баши, и, сообразно с состоянием жениха, условитесь о следующем мне вознаграждении. Жалованья вам никакого не назначаю, так как я даю вам случай приобресть в моей службе пропасть важных и глубоких познании, с которыми будете со временем в состоянии сами поступить в муллы и руководствовать правоверных по "прямому пути". Стол, квартиру и всё нужное найдёте у меня в доме, а ходатайствуя по моим делам, улучите возможность подобрать копейку и для своего кармана, разумеется, честным образом. Если случатся у меня гости; то во время моего шама с друзьями вы будете отправлять должность старшего слуги; когда же никого не случится, можете сидеть в моём присутствии и беседовать со мною в качестве моего писца.
   Кончив речь, мулла Надан посмотрел на меня, как будто ожидая ответу: но я так был поражён обширностью поля, открывающегося для моей деятельности, что попросил несколько времени, чтоб собраться с мыслями. Я полагал наверное, что буду вести жизнь затворническую, сидеть весь день в углу, читать Коран и бормотать молитвы; что занятия мои будут ограничиваться слушанием богословских чтений в медресе и духовных поучений в мечетях; что поступлю в ученики к мужу, презирающему мирские блага и заботящемуся единственно о спасении души своей и заслужении как можно большего числа гурий в раю; а тут, вдруг, я связался с человеком, которого все мысли и желания устремлены к приисканию мужей для смертных женщин, к достижению богатств и почестей! "Что ж делать? Попробую, - подумал я. - Положение моё отчаянно, и я не могу колебаться в выборе. Впрочем, быть питомцем одного из знаменитейших законников в столице - вещь довольно завидная".
   - Так и быть! - сказал я мулле. - Согласен на ваши условия и жду приказаний.
   Мулла Надан отвечал мне на это, что теперь недосуг ему входить в подробнейшие объяснения, потому что спешит к мулле-баши; но поговорит со мною о делах позже. Сбираясь уходить со двора, он намекнул мне, что у него людей немного: всего один повар и один слуга, который отправляет тройную должность: дворецкого, лакея и конюха.
   - Отказавшись от суеты мира, я не могу держать большого числа служителей, - примолвил он. - Конюшня моя состоит из одного белого осла. Я долго бился, пока приискал себе скотину именно этой шерсти, потому что, как вам известно, белый осёл удивительно облагораживает своего всадника. Но теперь, при умножении моих занятий и личной важности, думаю купить себе лошака.
   Я тотчас подхватил, что у меня есть очень хороший лошак, которого могу уступить ему за сходную цену. После некоторых рассуждений мы признали необходимым держать лошака и осла, с тем, что мулла Надан, как высшее духовное лицо, будет ездить на лошаке, а белому ослу препоручится обязанность облагородить меня, бедного простолюдина, и снискать мне необходимое для успеху в делах уважение.
  
  
  

Глава XIII

Свидание с тремя невестами. Хаджи-Баба составляет им обстоятельный список. Известие об участи мирзы Ахмака

  
   До начатия моих действий по караван-сараям мулла Надан желал познакомить меня с тремя своими невестами. Мне надобно было лично их освидетельствовать, чтобы составить им надлежащий список, с показанием возрасту, высоты и тонкости стану, величины глаз, белизны зубов и нравственных качеств каждой. С этим списком я должен был подстерегать приезжих и заманивать их в тенеты супружеского счастия.
   Я пошёл сперва на базар и купил себе плащ духовного покрою, кафтан с рядом пуговок на груди и половинку белой кисеи, которую толсто насучил на голову. В этом наряде отправился я к невестам, которых мой начальник предварил уже насчёт цели моего посещения.
   Они сидели в бедной, неопрятной комнатке и курили кальяны. Покрывала их были небрежно накинуты на головы. Но только что я вошёл, они, по старой привычке, плотно завесили ими свои лица, оставив незакрытыми только глаза и верхнюю часть носов.
   - Мир с вами, ханум! - сказал я им почтительно.
   - И с вами мир, мулла! - отвечали они в один голос. - Пришестие ваше принесёт нам счастье!
   Приветствия, лестные речи и нелепые шутки полились из их уст рекою и, верно, не кончились бы до вечера, если бы я не приостановил болтливости моих собеседниц и не сказал:
   - Полно, сударыни! Я прислан сюда муллою Наданом предложить вам мои услуги. Если цель моего прибытия вам известна, то извольте отбросить покрывала и дайте мне полюбоваться вашими личиками.
   Две из них в ту же минуту открыли лица, на которых когда-то цвели розы и лилии. Невзирая на сурьму, румяны и голубые звёздочки на лбу и на подбородке, я мог бы с точностью сосчитать их морщины и внести в свою опись, если бы учтивость не заставила меня воскликнуть при виде нежных их улыбок:
   - Машаллах! Машаллах! Сам Фархад не видал ничего подобного! Ради пророка, не смотрите на меня с таким напряжением взору! Я сгорю, превращусь в кебаб, в уголь. Что за глазки, носики, ротики! Право, я должен возложить на аллаха моё упование! Но зачем третья ханум не благоволит снять своего покрывала? Она считает меня, бедного муллу, недостойным её лицезрения. Не стыдитесь, почтенная, и позвольте мне увидеть лицо ваше.
   - К чему это жеманство? - промолвила одна из её подруг. - Он наш сват и должен знать нас наизусть, чтоб отрекомендовать женихам. Время не терпит: решись, сестрица.
   - Так и быть! - отвечала закрытая женщина и скинула покрывало. - Я не без причины не хотела показывать ему лица. Ведь мы старые знакомцы.
   - Нет божества, кроме аллаха, и Мухаммед пророк его! - вскрикнул я вне себя от изумления. - Сон ли это или чары? Это должна быть работа дивов, клянусь своею бородою!
   - Нет, Хаджи, это сущая правда, - отвечала она хладнокровно. - Вам кажется странно, что находите здесь прежнюю вашу госпожу? Судьба - вещь удивительная! Так точно: я жена мирзы Ахмака. Но вы, сударь, как попали в муллы, убив моего мужа?
   - Я убил вашего мужа? Это что за речи, ханум? - возразил я. - Неужели ваш муж умер? Расскажите, ради аллаха, как это случилось. Хаким-баши был мой господин, благодетель: я любил его, как отца. Как же я мог убить его?
   - Не притворяйтесь напрасно невинным, - сказала вдова главного врача сварливым своим голосом. - Хорошо! Будто вы ни о чём не знаете? А кто причиною тому, что шах отправил на тот свет Зейнаб? И что велел выщипать бороду мирзе Ахмаку? Потеря бороды повлекла за собою немилость шаха, а немилость низвергла бедного мирзу в могилу. Всему этому виновник вы.
   - Что за пепел валите вы на мою голову? - вскричал я с негодованием. - Не бросайте пустых слов в воздух. Мог ли я убить человека, находясь в то время в ста фарсахах от места, где он скончался? Таким образом, вы скажете, что я был причиною смерти благословенного Хусейна, который погиб назад тому тысячу лет!
   Мы спорили несколько времени, когда две другие женщины, которым нужнее было достать мужей, нежели знать, кто убил хакима-баши, вмешались в наши разговоры и заставили меня приступить к составлению описи их прелестям. Сама даже ханум охотно оставила предмет нашего спору, потому что говорила всё это единственно по страсти своей говорить, а не из любви к покойному супругу, которого душевно ненавидела в живых и по смерти. Воспоминание о прежнем значении и богатстве, по-видимому, не слишком было ей приятно, и она просила меня заняться делом.
   Из уважения, что она некогда была моею госпожой, я начал ею и список свой невестам.
   - Итак, ханум, извольте рассказать мне о себе кой-какие обстоятельства, - примолвил я. - Если тот, кого изберу для вас в женихи, потребует от меня подробных сведений о вашем происхождении и прежней жизни, я должен буду удовлетворить его любопытству. Желал бы, однако ж, исполнить это основательно и в выгодном для вас свете.
   - Что мне сказать? - отвечала она. - Вам известно, что я была розою земного рая, около которой летал соловей сердца повелителя правоверных. Я славилась первою красавицею в его гареме и была страшилищем для своих соперниц. Но судьба человеческая непостижима! В гареме появилась новая женщина, у которой, видно, талисман был сильнее моего, и овладела бородою шаха. Она боялась, чтобы красота моя опять не привлекла на мою сторону высочайшего благоволения и происками своими достигла до того, что шах согласился удалить меня из дворца. По несчастию, он вздумал облагодетельствовать мною своего хакима-баши. Таким образом, из роскоши и величия перешла я в объятия гадкого, отвратительного пластыромаза, провонявшего ревенём и удручённого недугами. Но зато, слава аллаху, я ему так надоела, что он будет помнить меня и на том свете! Несчастное происшествие с Зейнаб низвергло его в гроб. По смерти хакима пыталась я возжечь в сердце шаха прежнюю страсть его ко мне, но все мои усилия были безуспешны. Пройдя разные степени нищеты и бедствия, я, которая прежде водила за нос Средоточие вселенной, теперь доведена до необходимости искать мужа - изволите видеть! - через посредство вот таких руфиянов, как вы с муллою Наданом, - При этих словах она начала рыдать и проклинать свою судьбу; но я обещанием вознаградить претерпенные потери молодым и хорошеньким мужем несколько усмирил её.
   - Вы сами видите, что я могу ещё считаться красавицею, - вскричала она в ответ на моё обещание. - Я молода, лет двадцати, не более. Посмотрите, какие у меня глаза. Где вы видали такие брови, как мои? Такой стан, который можно обнять пяденью? Ужель ваша Зейнаб, чёртова дочь, была лучше меня?
   Вдова главного врача исчислила по порядку все свои прелести, силясь уверить меня, что она красивее знаменитой любовницы царя Бахрама [118]. К собственной моей досаде, я видел в ней только толстую, раздутую жиром и злобою ведьму, которой искренне желал отомстить при этом случае за жестокое и зверское обращение её с бедною невольницею.
  
   [118] - Царь Бахрам - царь из династии Сасанидов (420-438), о котором сложено много преданий.
  
   Две другие невесты также сообщили мне свои жизнеописания. Одна из них была вдова золотых дел мастера, которым выстрелили из мортиры за утаение части золота, отпущенного ему на подсвечники для Двора. Другая поступила в наложницы от нечего делать, так как муж её, заслужив гнев шаха, принуждён был бежать к русским. И они также не отказывались от притязаний на красоту и молодость. Когда, составив опись, я простился с ними, они ещё проводили меня за двери пронзительными своими наставлениями:
   - Не забудьте, что мне лет восемнадцать!
   - Помните, ради Али, что я ещё дитя!
   - Опишите как следует мои глаза, брови, ротик!.. - кричала прежняя моя госпожа.
   - На мой глаз! - вскричал я, уходя в двери, и, захлопнув их, плюнул налево и предал всех троих проклятию.
  
  
  

Глава XIV

Новая нечаянная встреча. Успехи Хаджи-Бабы в сочетании браков. Объяснение с обманутым супругом

  
   Расставшись с тремя прелестницами, я направил шаги к одному из многолюднейших караван-сараев столицы. Улица, ведущая к этому зданию, была набита лошаками и верблюдами, тяжело навьюченными. Это был караван. В числе путешественников приметил я многих с белыми повязками, отличительным знаком богомольпев, возвращающихся из Мешхеда, и узнал от погонщиков, что караван действительно пришёл из Хорасанской области. Я обождал несколько времени, пока погонщики не выбранились и не въехали со скотом на двор караван-сарая. Наконец улица очистилась для проходящих.
   Лица всех мешхедских жителей были мне знакомы. Набивая для них кальяны, я изучил было наизусть все малейшие черты и движения их, и если бы мне случилось не узнать с первого взгляду кого-нибудь из мешхедцев, то стоило только воткнуть ему чубук в зубы, и я тотчас сказал бы наперечёт его имя, прозвание, ремесло, дом или лавку, им занимаемые, и даже сорт табаку, каким его потчевал. Хотя со времени достопамятной палочной расправы протекло много годов и месяцев, но встреча с хорасанским караваном вдруг возобновила в моём воображении такую живую картину города Мешхеда, что казалось, будто вижу всё его народонаселение, сидящее передо мною на пятках, с рожами, съёженными чубуками, со странно искривлёнными губами, одним залпом испускающее на воздух огромное облако табачного дыму.
   В таком волшебном обольщении ума вошёл я в караван-сарай и приступил к обозрению щёк, носов и бород путешественников, истощённых усталостью, покрытых толстым слоем пыли. К досаде, все лица были совершенно для меня новые. Один только приплющенный, грушеобразный нос состоял, казалось, в связи с прежними моими воспоминаниями. Сочетав этот нос с торчащею клином бородою и огромным животом, медленно движущимся на коротких гусиных ногах, я наконец успел восстановить в уме полное, хоть не совсем ясное, понятие о какой-то некогда мне знакомой человеческой фигуре. Я применял её к разным именам, толпившимся в моей памяти, но никаким образом не мог попасть на подлинное, когда нечаянно услышал слова:
   - Ради имени аллаха, вы идёте на базар: узнайте, какая была в Стамбуле последняя цена бухарским мерлушкам?
   - Ей-ей! - вскричал я. - Это должен быть Осман-ага или его брат, а не то сам чёрт!
   Не понимая, каким образом мог он освободиться из плена у туркменов, я подошёл к нему и припомнил о нашем знакомстве. Осман-ага с такою же трудностью поверил мне, что я тот самый Хаджи-Баба, которого взял он к себе на службу от покойного отца в Исфагане, с какою я незадолго перед этим успел из его носа, бороды и живота составить мысленно один человеческий образ.
   После чувствительных приветствий и некоторого рассуждения о непостижимости судьбы мы отняли от губ своих пальцы изумления и приступили к взаимному обозрению наших особ. Я позволил себе сделать замечание насчёт седины, убелившей его бороду; он поздравил меня с отменным чёрным цветом моей собственной. Он вообще говорил о прошедшем весело и беззаботливо, называл всё суетою и твёрже, чем когда-нибудь, верил в предопределение.
   Осман-ага свойственным ему сокращённым образом описал мне похождения свои со времени нашей разлуки. Едва только первые впечатления неволи, бедствия и нищеты изгладились из его памяти, он стал проводить время у туркменов неожиданно приятно: ничего не делал, не двигался, даже ни о чём не думал, сидел себе весь день в горах с верблюдами, которых тяжёлый, бесчувственный, философский нрав удивительно как сходствовал с турецким его образом мыслей. Всякий род пищи был для него равен; но зато он пил такую превосходную воду, какой в Стамбуле сам даже отец Кровопийца никогда и во сне не пивал. Один только недостаток табака был для него немножко ощутителен. В этом блаженном состоянии он просидел несколько лет и, убедясь, что на "досках предопределения" назначено ему жить и умереть с верблюдами, забыл даже, что на свете есть свобода, вино и мерлушки, когда появление между туркменами нового пророка потрясло всю Кипчакскую степь. По принятому обычаю, пророк должен был наперёд показать два или три блистательные чуда. Как Осман-ага проживал уединённо в горах, в совершенном забвении, то пророк и воспользовался этим обстоятельством: он вошёл с ним в связи и склонил его появляться каждую ночь у самого улуса верхом на огромном верблюде, в качестве ангела, наряженного аллахом к нему на посылки. Переодевшись в дивное платье, напитанное каким-то составом, которым они вымазали и скотину, багдадский купец сиял ночью, как луна, и на огненном верблюде ристал кругом стана, где приятель его, пророк, в то самое время проповедовал хищникам своё учение. Знаменитейшие туркменские грабители признали этого плута истинным посланником неба, и все улусы поднялись по его мановению. Утвердив своё могущество над диким, суеверным народом, пророк рассудил за благо дать ангелу отставку и приказал Аслан-султану, главному своему приверженцу, отпустить его на волю без выкупа. Осман-ага рассказывал мне об этом забавном событии с неподражаемым равнодушием, быв искренне уверен, что в том нет ничего необыкновенного и что соучастие его в плутовском деле до него нисколько не касается: ему, видно, было суждено представлять ангела, - так кого ж мог он представлять более, несмотря на своё безобразие?
   Вырвавшись от туркменов, Осман-ага пешком добрался до Мешхеда, где, по счастью, нашёл своего зятя, который одолжил его небольшим капиталом. С этим пособием он опять начал торговать. Счастье поблагоприятствовало ему в Мешхеде и Самарканде. Он съездил даже в Оренбург, где закупил значительное количество русских товаров, которые выгодно продал в Бухаре, и года через три сделался богаче прежнего. Навьючив цепь лошаков бухарскими изделиями и купив в Мешхеде кашимирских и персидских тканей, он вёз их в Стамбул, с тем, чтоб продать там всю партию и с чистыми деньгами возвратиться на родину, в Багдад - Дом спасения [119]. За всем тем, он не слишком спешил туда: он хотел дождаться отъезда весеннего каравана, зиму же провести в Тегеране, чтоб отдохнуть после трудов беспрерывных путешествий, сделать порядочный кейф и попользоваться удовольствиями персидской столицы.
  
   [119] - Багдад - Дом спасения - Так называли Багдад, центр Аббасидского халифата.
  
   Могло ли быть что-нибудь более кстати, как предложить ему в это время взять себе законную подругу сроком до отъезда весеннего каравана? Мысль прекрасная, единственная, промелькнула в моей голове - женить его на вдове хакима-баши. Она, как самая жирная в числе троих вверенных мне невест, будет как раз впору для его оттоманского пкуса. Притом же, какая удивительная игра обстоятельств: нечаянно встретиться, узнать и тут же на месте сочетать браком прежнего моего хозяина с бывшею хозяйкою! Забавнее этого и само предопределение выдумать не в состоянии.
   И я немедля вступил в переговоры с ним о женитьбе. Предоставив турку честь и странность иметь в Персии временною супругою любовницу самого шаха кызыл-башей, я расхвалил ему её глаза, поуменынил число лет, преувеличил объём тела и, в довершение картины редких прелестей невесты, нарисовал углём на стене огромную дугу, назначенную изображать две её брови, соединяющиеся над носом в одну черту. Осман-ага был в восхищении и просил меня состряпать для него это дело.
   Я поспешил к мулле Надану с донесением о своих успехах и рассказал ему все подробности старинного знакомства моего с ханум и Осман-агою. Он смеялся от чистого сердца и сам изъявил желание непременно соединить их браком хоть по редкости случая. Тут мулла объявил мне, что для важности брака нужно наперёд иметь двух человек уполномоченных, одного от имен

Другие авторы
  • Диккенс Чарльз
  • Шеллер-Михайлов Александр Константинович
  • Аничков Евгений Васильевич
  • Козырев Михаил Яковлевич
  • Барыкова Анна Павловна
  • Руссо Жан-Жак
  • Гашек Ярослав
  • Каменский Анатолий Павлович
  • Парнок София Яковлевна
  • Козачинский Александр Владимирович
  • Другие произведения
  • Горбунов Иван Федорович - Очерки о старой Москве
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Минский
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Литературные мечтания
  • Лаубе Генрих - Графиня Шатобриан
  • Мериме Проспер - Жемчужина Толедо
  • Иванов Вячеслав Иванович - Взгляд Скрябина на искусство
  • Страхов Николай Иванович - Плач Моды об изгнании модных и дорогих товаров, писанный сочинителем Переписки мод
  • Розанов Василий Васильевич - К. И. Чуковский о русской жизни и литературе
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - О температуре тела Ornithorhynchus paradoxus Blumenb
  • Горбунов-Посадов Иван Иванович - Г. Алёткин, В. Адаменко. Отказ от военной службы в первые годы Советской власти
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 290 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа