Главная » Книги

Левберг Мария Евгеньевна - Жюль Ромэн. Преступление Кинэта, Страница 5

Левберг Мария Евгеньевна - Жюль Ромэн. Преступление Кинэта


1 2 3 4 5 6 7 8 9

ве Трелар больше не играет там главной роли?
   - Играет. Но он продержится только до тех пор, пока будет идти на поводу. Теперь вы понимаете?
   Он встал. Лицо его выражало бесконечное сожаление. Он добавил:
   - Начинает ли вам становиться ясно, почему, проходя сейчас по бульвару, я думал о Гюро, почему, когда я вдруг увидел на афише ваше имя, в моем уме сразу возникла вполне естественная ассоциация, и почему я решился зайти сюда?
   На физиономии его опять появилось жалостливое выражение. Он как будто взирал с моста на Гюро и Жермэну, двух несчастных, тонущих в водовороте и отталкивающих спасательный круг, который им бросили.
   Дерзость Жермэны выдохлась: выдохлось отчасти и мужество. Она чувствовала, что какая-то тайная и непреодолимая сила распространяется вокруг нее, проникая во все отверстия, щели, закоулки общества, и что рано или поздно эта сила поглотит ее, как струя смолы поглощает маленькую муху. Она думала о себе, а не о Гюро, и это было эгоистично. Но ей и в голову не приходило сказать себе, что для нее проще всего было бы отделить свою судьбу от судьбы Гюро. Таким образом самый эгоизм ее превращался в форму проявления глубокой привязанности.
   - Что же я должна сделать, по-вашему? - прошептала она.
   - Заставьте его призадуматься. Еще не поздно. Вы, конечно, знаете, как за это взяться. Я всегда к его услугам. Повторяю, никакой предвзятой вражды к нему нет. Напротив, кое-кто рад был бы обласкать его и способствовать его вполне заслуженному возвышению. Ибо, как я уже говорил вам, его считают человеком убежденным, но не фанатичным. Я действительно проникся искренней симпатией к его личности и к некоторым его разумным идеям. Однако, не станете же вы требовать от людей, чтобы они делали себе харакири. Я оставлю вам мой адрес. У вас нет телефона? У меня тоже. Вот что. В случае надобности пошлите мне записку пневматической почтой. Может быть, я опять загляну к вам. Так или иначе, мы должны поддерживать связь.
  

XII

НОЧЬ КИНЭТА

  
   В тот миг, как Жак Авойе вышел из театра и, несмотря на все свои заботы, с наслаждением глотнул бодрящий вечерний воздух, Кинэт снова зажег маленькую лампу, служившую ночником.
   Он лег рано, поддавшись крайней усталости и рассчитывая на целительное действие сна. Но сон не шел к нему. Зато бесчисленные смутные тревоги, постепенно накопившиеся за день в его груди, мало-помалу уступили место более связным размышлениям, в самой ясности которых было уже что-то успокоительное.
   Он принялся подводить итоги минувшего дня, перебирая в памяти каждый отдельный момент его. Одни моменты были хороши, другие сомнительны, третьи заслуживали порицания. Он добился очень четкой классификации. Испытующий взгляд его расчленил визит к Софи Паран на множество обстоятельств и эпизодов. Он прослеживал их в порядке последовательности, взвешивая отдельные звенья и стараясь дать им правильную оценку. Ему не приходило в голову, что событие само по себе является чем-то единым и цельным и что, составляя суждение о нем, бесполезно стремиться к выделению деталей. (Обстоятельство, почитаемое благоприятным, часто может возникнуть лишь благодаря другому, неблагоприятному обстоятельству.) Ему была присуща аналитическая точка зрения. И хотя ощущение какой-то глубокой фатальности, наверное, таилось в нем, хотя многое указывало ему на ее угрожающее присутствие, в мире, представлявшемся его разуму, царила свобода, каждый поступок являлся результатом определенного решения и, следовательно, всегда легко было допустить замену одного события другим, исправление одного события посредством другого.
   Работа мысли окончательно прогнала сон. Находя, что бодрствовать в темноте более утомительно, Кинэт зажег лампу.
   Кровать, покрытая безупречно чистыми простынями и одеялом, заполняла правый угол маленькой, скромно обставленной комнаты, тоже содержавшейся в образцовом порядке. На стуле лежала сложенная одежда; на ночном столике, рядом с часами и лампой, покоился электрический пояс.
   "Вопрос улицы Тайпэн ликвидирован. С некоторым опозданием, но довольно благополучно. Вот где меня не увидят больше. Завтра утром, в половине десятого, я встречусь с Легедри на углу улицы Бобур. Отвезу его на улицу предместья Сен Дени. Помогу ему устроиться. Он при мне же начнет вырезать обои.
   К сожалению, вопрос улицы Вандам далеко не так близок к разрешению. Смутный осадок. Тревожное чувство. Длительное осложнение. Нельзя успокоиться на этом. Нельзя поддаться лени...
   Мое посещение привратницы того дома? С одной стороны, это хорошо. С другой - плохо. Отныне я включен в число людей, приходивших или возвращавшихся на место преступления. Она имеет право указать на меня полиции. Но мне нужно было собрать кое-какие сведения. Я собрал сведения исчерпывающие. Она видела Легедри. За несколько минут до его вторжения ко мне. Может ли она описать наружность Легедри? Нет. Узнает ли она Легедри, если его приведут к ней? Вероятно, да. Существенное обстоятельство. Судя по ее словам, она еще никому не проболталась. Но если она скажет об этом даже в неопределенных тонах, дело примет очень серьезный оборот. Силуэт. Время. Место. А вдруг кто-нибудь видел, как Легедри вбежал ко мне в мастерскую?.."
   Мало-помалу мысли Кинэта, отстаивались. Легкие затруднения колыхались где-то на поверхности, все менее заметные, постепенно тающие. Наиболее тяжелые затруднения оседали книзу, приковывали взор.
   Кинэт кусал усы, устремлял пронизывающий взгляд на бумажный цветок, выделял из бороды волосок, сжимал его двумя ногтями и быстро выдергивал, подбадривая себя болью. Или же подолгу чесал бок, слегка натертый электрическим поясом, и с рассеянным любопытством вдыхал запах пота, остававшийся на пальцах.
   Одна мысль становилась все более неотвязной.
   "Приход ко мне Легедри во вторник, 6 октября. За несколько минут его видели в проходном дворе. Присутствие в переплетной Легедри, окровавленного Легедри".
   Днем эта мысль мелькала в ряду других. Она была лишь тревожной точкой и сливалась со многими другими точками, более или менее быстро проплывавшими через поле сознания. Но за последний час она превратилась в ядро, сосредоточившее в себе всю рассеянную опасность.
   Сперва Кинэт попробовал отнестись к ней с презрением.
   "Разумеется, если бы Легедри не зашел ко мне или зашел к соседу, в дальнейшем ничего не случилось бы; во всяком случае, ничего не случилось бы со мной. Глупо ломать над этим голову".
   Но мучило его вовсе не то, что случилось в дальнейшем, а само присутствие Легедри у него, Кинэта, утром 6 октября.
   Почему? Во-первых, невозможно было утверждать, что никто не видел, как Легедри вошел в переплетную. Во-вторых, беря вопрос шире, присутствие человека в определенном месте, в определенный час, является фактом раз навсегда совершившимся, оставившим бог знает какие следы. Абсолютно не доказано, что эти следы не обнаружатся, что этот факт не будет установлен. (Последующие встречи Кинэта и Легедри тоже являлись фактами, имевшими место, фактами, навсегда совершившимися. Но было бесконечно мало шансов на то, что о них узнают или даже заподозрят, если первоначальная встреча осталась бы необнаруженной.) Уничтожить факт, имевший место. Мысль соблазнительная. К какой бездне может привести эта мысль, Кинэт еще не догадывается. Он возбужденно кружит вокруг нее. Уничтожить событие, уничтожить вещь. Стереть всякий след "существующего" в широчайшем смысле слова. Кинэт не думает специально о существовании личном, о существовании человека. Он не испытывает также желания истреблять. Сила, которая влечет его на этот путь, обладает чисто интеллектуальной привлекательностью некоторых изысканий. Он чувствует призвание к таким изысканиям. Его ум жаждет работать в этой области. Он уже ощущает первый трепет творческой догадки.
   Но ему некогда предаваться мечтам. Навязчивая мысль грубо поворачивает его к определенному факту. Кинэту представляется, что с ним разговаривает полицейский. Начав с нескольких чисто официальных фраз, человек этот вежливо говорит:
   - Простите, сударь. Есть факт, который нам хотелось бы выяснить. В прошлый вторник, приблизительно в девять часов утра, к вам в магазин с испуганным видом вбежал некий субъект. Минутой раньше этот субъект вышел из проходного двора, обслуживающего флигель, в котором было совершено убийство.
   - Но, сударь...
   - Спорить бесполезно. Оба факта, о которых идет речь, установлены двумя свидетелями: привратницей дома N 18 и женщиной, вытряхивавшей тряпку (вопреки нашим постановлениям, кстати) из окна противоположного дома. Означенный субъект пробыл у вас по крайней мере полчаса. Что произошло за эти полчаса?
   Кинэт пытается ответить и постепенно делает уступку за уступкой.
   - Я не помню точно. Вы говорите, этот человек приходил ко мне? Пусть так. Вероятно, он говорил со мной на безразличные темы.
   Но на такой позиции удержаться трудно.
   - Ах, да! Помню. Он предложил мне купить у него гравюры. Я отказался. Он долго настаивал.
   Но полицейский ехидно усмехается.
   Кинэт вспоминает версию, придуманную им в первый же день.
   - Он будто бы поранил себя и ему нужно было вымыться. Конечно, это показалось мне немного подозрительным, но... И так далее.
   Полицейский возражает.
   - Почему же вы не заявили нам об этом происшествии?
   Еще вчера возможен был такой ответ:
   - Если бы до меня дошли слухи о каком-нибудь преступлении, о чем-либо сколько-нибудь серьезном, случившемся поблизости, я...
   С сегодняшнего утра его молчанию нет оправданий.
   Он подходит к вопросу с другого конца.
   "Допустим, что это правда, что "неизвестный" действительно зашел ко мне с намерением почиститься, но что он остался "неизвестным", что он ни в чем мне не признался, что я не видел его больше. Что бы я сделал в таком случае? Молчал ли бы я? Может быть. Но только до сегодняшнего утра. Прочитав утреннюю газету, я ужаснулся бы. Я схватил бы шляпу и пошел бы к комиссару".
   Он несколько раз повторяет:
   "Я пошел бы к комиссару".
   Голос логики, голос с металлическим тембром звучит в его голове.
   "Следовательно, ты должен пойти к комиссару".
   Он пожимает плечами, протестует.
   "Нелепость. Бредовая мысль. Плод усталости и возбуждения. Я отказываюсь вникать в нее".
   Однако он в нее вникает. Даже больше, он мысленно разыгрывает ее во всех подробностях. Он видит себя на следующее утро встающим рано, тщательно одевающимся, выходящим из дому, идущим по прохладным улицам. Он просит дежурного доложить о своем приходе.
   "Я хочу сделать важное сообщение".
   Комиссар принимает его, указывает ему на стул. Он ищет слов, с которых удобно было бы начать.
   В этот миг он сознает, что решение его уже принято, что завтра утром уже никто не может помешать ему встать рано, тщательно одеться, пойти к комиссару. Но он хочет знать, почему нужно идти к нему.
   Сперва ответы неясны.
   "Потому что я должен предупредить его. Я чувствую, если я не пойду к нему, он придет ко мне. Инициатива. Наступательная политика. Выбор поля сражения. Война на неприятельской территории".
   Потом аргументы становятся определеннее.
   "Следствие едва начато. Восприимчивость у них еще совсем свежая. Первые показания могут стать решающими. Мое вполне добровольное свидетельство не только выгородит меня, но и навсегда заметет следы. Что могут противопоставить ему другие свидетели? Сосед, в просонках слышавший какие-то звуки? Соседка, видевшая из окна, как Легедри покидал флигель? Расстояние от окна до флигеля слишком велико, чтобы ее слова приняли в расчет. Остается старуха-привратница. Вот это скверно. Но это скверно только в случае ареста Легедри. Ручаюсь, что с описанием примет она не справится, что ее описание совершенно разобьется о точность моего. Я твердо рассчитываю произвести на них большое впечатление. Кроме Легедри, я единственный человек в мире, знающий самую суть дела. Я тщательно обдумаю свое показание. Оно будет обладать именно той степенью ясности, согласованности и правдоподобия, которую я найду наиболее благоприятной. Я даже постараюсь обесценить им последующие показания".
   Он испытывал большое облегчение. Чувствовал себя в согласии с самим собой; почти радовался. Собственная постель перестала казаться ему враждебной. Бессонница продолжится, но это будет бессонница плодотворная, заполненная комбинированием, поисками наилучшего решения вопроса, такая бессонница, при которой незаметно летит время.
   Тягостная мысль все-таки пришла ему в голову.
   "Многие преступники пытались обмануть правосудие хитро построенными показаниями. Однако после некоторого периода блуждания в потемках они попадались и кончали жизнь на эшафоте... Особенно часто наблюдается это в семейных преступлениях. Таких преступников выдают их собственные показания, признанные ложными.
   Но как бы ни сложились обстоятельства, для меня не может быть и речи об эшафоте. Оставим эшафот в покое. К тому же, семейные преступления всегда основаны на знаменитой поговорке, смысл которой я позавчера проверил у Ларусса: Feci cui prodest. Это применимо и к соучастникам. Когда зять убивает тестя из-за денежной ссоры (а такие ссоры происходят повсеместно) и служанка, любовница зятя пытается выгородить его, у следователя с самого же начала создается определенное мнение. Показание несчастного выслушивают с улыбкой. Вдобавок, оно большей частью очень плохо обдумано. Сила моя в том, что мое участие в этом деле совершенно неправдоподобно. Даже Легедри, которому оно на руку, не может себе уяснить его. Сила моя и в том, что я исключительно умен. Ну, да. Почему не признать это? Практическая неудача моей карьеры ничего не доказывает. И потом, некоторые очень умные люди при известных обстоятельствах склонны терять голову. Я головы не теряю. Разумеется, с прошлого вторника у меня далеко не всегда бывало абсолютное хладнокровие. Но я могу его достигнуть. Сейчас, например, мой ум работает с такой же ясностью, с какой он работал над планом однорельсовой железной дороги. И если за ночь я хорошенько обдумаю форму моего показания, если я учту все, даже опасность, таящуюся в чрезмерной точности, если я сохраню налет чего-то странного и необъяснимого, как своего рода изюминку, чтобы случившееся казалось правдоподобным - тогда мне останется только выпить чашку черного кофе, более крепкого, чем всегда, но и я берусь провести всех комиссаров полиции и всех судебных следователей на земле".
   Между тем, предельная ясность, ощущаемая переплетчиком, ясность, в лучах которой перед ним как будто открывались тайные глубины его существа, оставляла в тени самые, может быть, решающие побуждения к намеченному на завтра шагу. Конечно, слепота его не была полной; он просто не стремился увидеть их. Он чтил в своих побуждениях то, что человек лелеет и бережет больше всего: применение самых сокровенных своих теорий, тайну фабрикации поступков, носящих на себе отпечаток личности.
   В этом отношении у Кинэта были слабости, в которых он избегал признаваться, например, некоторый страх, похожий на страх, вызываемый бездной, заставлявший его перед лицом грозной опасности идти прямо навстречу ей, не столько для того, чтобы бросить ей вызов или ее измерить, сколько для того, чтобы прикоснуться к ней, как многие прикасаются к железу и к дереву. Так что склонность к "предупредительным действиям", завлекшая его во флигель на улице Дайу и в магазин на улице Вандам, являлась скорее потребностью выполнить суеверный обряд, чем реакцией самосохранения. Он испытывал также почти непреодолимое желание пережить напряженную сцену, уже всплывшую в его фантазии. Так мало было нужно, чтобы она стала реальной! Кинэт мог приукрасить это желание лестным словом, назвать его любовью к риску, или, еще лучше, установить связь между ним и зудом предприимчивости, охватившим его еще утром после появления Жюльеты. Но в этот вечер, в одиночестве этой холодноватой комнаты, в этой постели, не совсем прогревшейся от тепла его тела, он не расположен был доверять прихотям настроения. Он положил себе за правило решаться только на поступки, казавшиеся ему вполне разумными. Он старался создать себе иллюзию бесстрастного повиновения холодным расчетам.
   Вот отчего ему трудно было понять, что сильнейшее побуждение его сводится к желанию поскорее связаться с полицией. В сущности, за последние шесть дней желание это беспрерывно росло. Теперь Кинэт с нетерпением ждал минуты, когда он очутится в тесной приемной, лицом к лицу с человеком, который будет для него "полицией" или, вернее, членом, щупальцем, одной из бесчисленных пар глаз одного из щупальцев полиции. За последние шесть дней он ни разу не сделал ее объектом своих размышлений. Но в нем постепенно зрел ее образ, становившийся все более живым, все более принимавший характер галлюцинации. Он чувствовал, как она скользит вдоль улиц, ощупывает стены, ищет. Неловкие движения, почти вслепую. Но они повторяются, упорствуют. Липкие прикосновения. Но во всем этом большом теле, от одного конца к другому, происходит движение мыслей, сведений, тайных приказов. Эта ползучая охота интересует далеко не всех. Кинэту вдруг делается ясно, что некоторые люди чувствительны к полиции, что между ними и ею существует взаимный ток. Они чувствуют, как она овладевает пространством и приближается. Она чувствует, как они съеживаются и бегут от нее. До утра 6 октября Кинэт не был чувствителен к полиции. Теперь у него эта чувствительность есть.
   Она проявляется еще не столько в сильном страхе, сколько в любопытстве, в симпатии, в страстном тяготении. Она требует, чтобы он не прятался от полиции, а наоборот, искал ее, "вешался ей на шею". Может быть, ради исцеления от страха. Может быть, ради очень смелого эксперимента. И еще потому, что инстинкт советует ему освоиться с полицией и, не теряя времени, научиться отражать ее приемы, ее угрозы, ее натиск. (Что-то говорит ему, что его отношения с ней уже не прекратятся.) Но особенно потому, что он ждет от встречи с ней какой-то особенной услады.
   Он думает:
   "Я мог бы работать с ними. Мне ничего не стоило рассказать об этом Легедри. Я вижу себя там. У меня есть все, что надо для этого".
   Его завтрашний шаг будет, конечно, маневром противника; но также и визитом влюбленного.
  

XIII

КОНТАКТ С ПОЛИЦИЕЙ

  
   - Господин комиссар! Простите, что я беспокою вас в такое неурочное время и так настойчиво добивался приема. Сейчас вы все поймете. Мне кажется, я могу дать интересное показание о деле, вызвавшем волнение во всем квартале. Да, об убийстве на улице Дайу.
   Комиссар, ожидавший какой-нибудь обычной жалобы и приготовившийся слушать одним ухом, поднял голову. Перед ним стоял несомненно один из самых почтенных буржуа пятнадцатого участка.
   - Представьте себе, господин комиссар, я не спал из-за этого почти всю ночь. Чуть было не пришел к вам вчера вечером. Но не решился. Человеку, издавна привыкшему к спокойному образу жизни, трудно покидать свою нору. Быть замешанным в таком деле, хотя бы самым косвенным образом, как нельзя более неприятно. Итак, вот. У меня художественная переплетная. Мастерская моя находится как раз на улице Дайу. Клиентура у меня небольшая, но отборная. Зря ко мне не ходят. Новых лиц мало. Я смотрю на мою переплетную, как на маленькое святилище труда. При случае, господин комиссар, я с удовольствием показал бы вам несколько образцов искусства, еще поддерживающего благородные традиции.
   - Да, я как будто припоминаю ваш магазин. По правой стороне, если идти с бульвара, не правда ли?
   - Совершенно верно, господин комиссар. Вы, наверное, знаете толк в книгах. Вам случалось засматриваться на красивые томики, выставленные у меня в витрине. В другой раз заходите, пожалуйста. Мы побеседуем. В частности, я покажу вам два-три иллюстрированных издания восемнадцатого века. Иллюстрации немного фривольные, но замечательно красивые. Итак, в прошлый вторник, мне кажется по крайней мере, что это было во вторник, ровно неделю тому назад, я погрузился в довольно сложную работу, как вдруг услышал, что наружная дверь магазина с шумом открылась. Бросаюсь навстречу. Вижу человека, одетого более или менее прилично, но в нескольких местах перепачканного, с пораненными или оцарапанными руками. Вид у него очень взбудораженный. Он сказал мне: "Я только что попал под экипаж. Позвольте умыться". Признаюсь, господин комиссар, в ту минуту мне в голову не пришло проверять его слова. Я бросил взгляд на улицу, но ничего не увидел. Потом повел неизвестного к кухонной раковине. В то время, как он приводил себя в порядок, я стал осторожненько задавать вопросы. Волнение его казалось мне совершенно естественным. "Что это был за экипаж?" "Это был автомобиль", - ответил он. "Где это произошло?" "В двух шагах отсюда". "И автомобиль не остановился? Вам не оказали помощи?" "Нет. Впрочем, виноват всецело я сам. Не знаю даже, заметил ли меня шофер". Право, господин комиссар, во всем этом не было ничего особенно странного. Даже в появлении этого человека у меня. Аптеки на нашей улице нет. И к тому же я по природе не мнителен. Одно удивило меня. Окровавленный платок, который неизвестный вытащил из кармана. Но в сущности и этому могло найтись объяснение. Я только сказал ему: "Вы потеряли много крови". Он ответил мне что-то вроде: "Это и лучше" или "Скорей пройдет". Примерно двадцать минут спустя он ушел, поблагодарив меня. Я о нем больше не думал. Я даже не удивился, что ничего не слышно о несчастном случае с автомобилем. Во-первых, я не поддерживаю знакомства с соседями. Во-вторых, мы уже привыкли к бесцеремонности автомобилей, к постоянным опасностям... Угадываете ли вы теперь, господин комиссар, какое сопоставление я сделал вчера утром, прочитав газету?
   Комиссар на мгновенье задумался, улыбнулся и спросил:
   - Вы думаете?...
   - О, я вовсе не утверждаю, что сопоставление тут неизбежно. Это настолько под вопросом, что вчера утром, или точнее, около полудня, впервые прочитав заметку о преступлении, я подумал обо всем, что угодно, в частности, об отсутствии безопасности в квартале, казавшимся мне таким спокойным, о том, что мне, человеку, одиноко живущему в изолированном доме, следовало бы завести из предосторожности большого сторожевого пса, но ни на минуту не подумал о посетителе, который был у меня в прошлый вторник. Только вечером, когда я снова взялся за газету, у меня появилась эта мысль. Повторяю, я чуть было сразу не пошел к вам. Меня удержало отчасти некоторое отвращение к шагам такого рода, отчасти желание обсудить эту гипотезу и дать ей созреть. Всю ночь, честное слово, вертелась она у меня в мозгу, и я решил прийти поговорить о ней с вами, рискуя напрасно обеспокоить вас.
   - Да нет. Вы хорошо сделали. Судя по первому впечатлению, я не думаю, чтобы существовало какое-либо соотношение между убийством старой ведьмы и появлением у вас этого человека. Уже число как будто не совпадает. Время тоже. ("Время тоже,- подумал Кинет. - Отлично. Привратница еще ничего не сказала. Или словам ее не придали значения"). Убийство вряд ли могло произойти среди бела дня. Однако люди, имеющие, как им кажется, улики, хотя бы очень слабые, поступают правильно, сообщая их нам. Разобраться в них наше дело. Знаете, инспектор полиции, установивший факт преступления, как раз вдесь, рядом. Мы попросим его высказаться.
   Инспектор, человек лет тридцати пяти, довольно высокий, с полными щеками, относительно приветливый и всей повадкой гораздо более напоминавший представителя торговой фирмы, чем полицейского чиновника, выслушал комиссара, вкратце изложившего показание переплетчика.
   - Разумеется, довольно мало вероятно, чтобы это был тот субъект, которого мы ищем. Но так как до сих пор нам не удалось напасть на след... ("Старуха еще ничего не сказала", - снова подумал Кинэт) ... мы не имеем права быть особенно разборчивыми. Не было ли у вашего незнакомца каких-нибудь пакетов?
   - Кажется, нет... Я даже почти уверен, что у него пакетов не было.
   - Правда, он мог отдать их своему соучастнику. Легко допустить, что таковой был. В котором часу это произошло?
   - Я уже успел немного поработать. На часы я не смотрел. Утро было в разгаре.
   - Часов десять?
   - Скорее половина десятого.
   Вмешался комиссар.
   - Я уж говорил, что время не совпадает.
   - Не совпадает с нашей предварительной гипотезой. Конечно; мы мало допускаем, что убийство было совершено днем. С другой стороны, убийца мог почему-либо задержаться близ места преступления.
   - Не совпадает и число.
   - Это врачи говорят про воскресенье. Что касается меня, то, знаете ли, ошибка в сорок восемь часов...
   Кинэт вежливо перебил его:
   - Я думал, у вас уже есть улики... или даже другие показания. Удивительно, что соседи ничего не слышали, ничего не заметили...
   Полицейские не отозвались. Казалось, они размышляли о чем-то.
   - Если мои сведения ни с чем не согласуются, то они в значительной степени теряют интерес.
   - Это не основание, чтобы пренебрегать ими, - возразил инспектор. У вас сохранилось сколько-нибудь определенное воспоминание об этом человеке? Можете ли вы описать его приметы?
   В голове Кинэта молнией пронеслась мысль:
   "Вот решительная минута. От нее, может быть, зависит все. Ко мне, раздумье всей бессонной ночи, ко мне, искусная дозировка!"
   Незадолго до рассвета Кинэт изложил на бумаге по пунктам описание вымышленных примет, на которых ему заблагорассудилось остановиться.
   Бумага лежала в кармане. Он как будто видел расположение строк. Но он должен был избежать тона человека, говорящего что-то наизусть. Или, вернее, делая планомерное и быстрое усилие памяти, должен был симулировать усилие, гораздо менее уверенное.
   - Кажется, да, - начал он, - хотя у меня и нет привычки к этому. Впрочем, лицо его невольно обращало на себя внимание. Особенно нос, с большой горбинкой, и черные глаза под косматыми бровями. Щеки худые, впалые. Вид, как бы это сказать? Не то, пожалуй, испанца, не то даже восточного человека.
   - Усы?
   - Да, черные, очень густые, довольно длинные.
   - Высокий или низкий лоб?
   - Скорее низкий.
   - Узкое лицо?
   - Да.
   - Приблизительно какой возраст?
   - Около сорока.
   - Какой рост? Какое телосложение?
   - Я хотел сказать, что рост высокий, но теперь спрашиваю себя, не показался ли он мне высоким благодаря худобе.
   - Подождите, я запишу все это. В общем - тип мулата?
   - Да... но не слишком.
   - Говорит с акцентом?
   - Нет. Голос довольно низкий... Ничего особенно характерного.
   - Нос, вы сказали, с горбинкой? Не сломанный? Может быть, в этом месте сильно выступает кость?
   - Нет, по-моему.
   - Не запомнились ли вам какие-нибудь приметы? Родинки? Родимые пятна? Оспенные следы? Рубцы?
   - Мне бросились в глаза две-три маленьких ямочки у него на лице, похожие на следы от оспы. Но в каких именно местах, не помню.
   - А уши?
   - Большие. Да. Очень даже большие.
   - Особой формы? Острые?
   - Пожалуй... да, кажется.
   (Кинэт старается представить себе собственные уши.)
   - Загнутые в верхней части? Вы обратили на это внимание?
   - Нет, признаться...
   И Кинэт прибавляет со смущенной улыбкой:
   - Я воображал, что лицо его запечатлелось в моей памяти, как фотографический снимок. На самом же деле, как видите, многие подробности вызывают во мне сомнения.
   - Вы описали его очень недурно. Мы привыкли к гораздо более неопределенным описаниям. Как он был одет?
   Кинэт погрузился в притворную задумчивость. Ночью он тщательно разработал этот вопрос. Он пришел к заключению, что целесообразнее всего не давать об одежде никаких точных сведений. Если кто-нибудь из соседей действительно видел, как Легедри вошел в переплетную, такой свидетель мог рассмотреть цвет и характер одежды лучше, чем что-либо другое. Зачем подвергать себя риску впасть в противоречие с ним?
   - Признаюсь, я опять в замешательстве. Единственное, что я осмеливаюсь утверждать, это то, что на нем был котелок... (Говоря о котелке, переплетчик без особого риска соглашался с возможным свидетелем.) ... Что касается одежды, она состояла, очевидно, из пиджачной пары самого обыкновенного покроя... Цвет от меня ускользнул совершенно.
   - По всей вероятности, это был заурядный серый цвет. Можете ли вы сообщить нам что-нибудь еще?
   - Ах, да! У него был очень заметный кадык.
   - Если бы вам его показали, вы бы, конечно, узнали его?
   - Я в этом убежден.
   - Ну, хорошо, посмотрим.
   Кинэт встал.
   - Я к вашим услугам, господа. И в то же время надеюсь, что я вам не понадоблюсь.
   Инспектор проводил его до коридора.
   - Это будет зависеть от хода следствия. Если мы добьемся результатов в совершенно ином направлении, у нас не будет никаких оснований заниматься вашим неизвестным. Но если в нашем распоряжении останется только этот след, придется разыскать его. И ваша роль на этом не кончится. Во веком случае, благодарю вас.
  

XIV

ВОЕННЫЙ СОВЕТ У ШАНСЕНЕ.

ПАПКА ГЮРО И СТРАННАЯ ЛЮБОВНАЯ СЦЕНА

  
   В кабинете г-на де Шансене на улице Моцарта сидят и курят трое мужчин. В виду раннего часа Шансене, только что кончивший завтрак, просит еще чашку кофе. Саммеко следует его примеру. Один Дебумье отдает предпочтение портвейну.
   - Авойе пришел ко мне, когда я одевался, и проводил меня сюда, - говорит Саммеко. Ему не терпелось отдать отчет в своей вчерашней миссии. Я чуть было не пригласил его. Но такого молодца лучше держать на почтительном расстоянии. Из сказанного мной уже следует, что рапорт скорее оптимистичен. По его мнению, свидание с Гюро состоится тогда, когда мы этого пожелаем. Не будем забывать, однако, что Авойе сомнительная личность. Удовольствие, которое он испытывает, играя какую-то роль, и туманные выгоды, ожидаемые им, могут вскружить ему голову.
   - По-моему, - заявляет Шансене, - он слишком много себе позволил. Ему удалось запугать женщину. Но отнюдь не доказано, что Гюро будет реагировать в том же духе и не сочтет вопросом чести не проявлять уступчивости в ответ на столь прямые угрозы. Во всяком случае, мы чересчур приоткрыли свои карты. Можно было действовать более вкрадчиво, более исподволь. Вы говорили с министром, Дебумье? Какое у вас впечатление?
   - Знаете, я поймал его только в кулуарах. Мы разговаривали пять минут. И, по-видимому, ему не очень-то хотелось, чтобы нас видели вместе.
   - Сказал же он хоть что-нибудь?
   - Он сказал: "Я бы не поднял этой истории, потому что мне не свойственно добиваться смерти грешников. Но, нужно признаться, ваши дела неважны. Если Гюро действительно выступит с запросом, я объясню, почему status quo продолжалось. Я сделаю все, чтобы оправдать прошлое. Свое прошлое мне оправдать удастся, но не рассчитывайте, что я воспротивлюсь изменению порядков, при которых вы благоденствуете. Не рассчитывайте и на людей, которые займут мое место. Мне придется даже сказать, и, между прочим, это правда, что у меня в министерстве соответствующая реформа уже разрабатывалась, и что запрос Гюро только опередил наши намерения".
   - Словом, крах! - говорит Саммеко.
   - Очевидно, - соглашается Шансене. - Эту тяжбу мы можем выиграть лишь при условии, что она не будет разбираться.
   - На прошлой неделе ты был настроен менее мрачно.
   - За это время я много думал. Да и Бертран разочаровал меня. Он уверяет, что мы сильно преувеличиваем парламентскую подкупность.
   - Как будто он сам не играл на ней!
   - Согласно его уверениям, ценою денег можно заставить депутата голосовать с энтузиазмом за то, за что он голосовал бы без энтузиазма. Или в лучшем случае, заставить его голосовать по такому вопросу, по которому он предпочел бы воздержаться. Или, наконец, можно добиться, чтобы он согласился не бесноваться, когда никто и ничто не принуждает его к этому.
   - Нам ничего больше и не нужно!
   - Да, поскольку речь идет о Гюро, об одном Гюро. А ведь становится все более и более ясно, что загвоздка именно в нем и только в нем. До такой степени ясно, что, по-моему, он сам не может не отдавать себе отчета в этом. Мы в его руках. Он очень умный человек и должен это чувствовать. Ему не понадобилось бы почти никакого усилия, чтобы задушить нас. Он уже схватил нас за горло. А ведь, пожалуй, в настоящее время во всей Франции не нашлось бы другого крупного объединения, которое оказалось бы столь легко уязвимым. Такой удар нельзя нанести наугад.
   - Не знаю, к какому выводу ты хочешь привести нас.
   - Я тоже не знаю. Я нащупываю... Вопрошаю факты. Ведь данный вопрос не имеет прямого отношения к кругу его деятельности. Выборные интересы непосредственно не затронуты. Может быть, он хочет насолить министерству? Нет. Повод неподходящий. Может быть, ему нужны деньги и он шантажирует нас? Может быть, кто-нибудь оказывает на него давление? Надеюсь, через час все это станет мне немного более ясно.
   - Каким образом?
   - Пусть только это останется между нами. Хорошо? Я дал слово сохранить тайну. Ровно в десять у меня свидание в Префектуре.
   Он пододвигает кресло, понижает голос.
   - Я получу сведения о Гюро. От маленького чиновника. Это обойдется нам в тысячу франков. Я счел возможным решиться на такой расход, не посоветовавшись с вами.
   - Я достал бы эти сведения даром от чиновника не маленького.
   - Хорошо. Я беру тысячу франков на себя.
   - Полно!
   - Впрочем, твой не маленький чиновник впоследствии тоже пригодится. Если он может оказать нам существенную поддержку... Без двадцати пяти десять. Пожалуй, мне пора. Не хотите ли воспользоваться автомобилем? Нет? У Дебумье свой? В таком случае, до половины первого в моем клубе. Будем надеяться, что я приду к вам не с пустыми руками.
  

* * *

  
   Прождав минут пять на кожаном диванчике, против застекленного помещения канцелярского сторожа, Шансене увидел, что по коридору с опаской пробирается тот чиновник, к которому он пришел.
   Это был уже очень пожилой человек с длинными седеющими усами и почти белыми волосами, подстриженными ежом. Довольно большие и как будто решительные глаза. Очки. Сильно потрепанный жакет. Двойной очень высокий воротничок и галстук-пластрон.
   Убедившись, что в помещении сторожа никого нет, чиновник необычайно вяло пожал руку Шансене.
   - Идите за мной, - прошептал он. Если кто-нибудь попадется навстречу, сделайте вид, что вы не имеете ко мне никакого отношения.
   Шансене почувствовал легкую досаду.
   "Сколько церемоний! Ему хочется раздуть ту маленькую услугу, которую он мне оказывает".
   Чиновник прошел два-три коридора, остановился перед дверью с матовым стеклом, послушал минутку и вошел в комнату, знаком предложив Шансене следовать за ним.
   Комната была самая банальная, рассчитанная на двоих служащих. В ней стояли два сдвинутых письменных стола.
   Собственноручно отодвинув на некоторое расстояние от своего стола стул, чиновник указал на него посетителю. Потом уселся в свою очередь, кашлянул и потер руки.
   - Я попросил вас зайти в это время, - сказал он совершенно беззвучно, потому что сегодня утром мой коллега занят в другом месте. Нечего говорить вам, какие последствия грозили бы мне, если бы все открылось.
   - В таком случае я в отчаянии, сударь, что причиняю вам столько огорчений и подвергаю вас опасности. Мой приятель мог без всякого труда добыть эти сведения у видного чиновника, с которым он знаком...
   - Сомневаюсь... Сомневаюсь...
   - Уверяю вас.
   - Не представляю себе, какие именно сведения были бы сообщены вашему приятелю. Папка папке рознь. Да и назвал ли ваш приятель интересующее его лицо? Ведь речь идет не о г. Дюране, продавце зонтиков.
   Он помолчал минутку, опять кашлянул.
   - Словом, как угодно. Если вы рассчитываете получить те же сведения иным путем, со мной, пожалуйста, не стесняйтесь. Для меня это будет даже облегчением. За напрасные хлопоты я не возьму ничего.
   Шансене, человек по натуре вспыльчивый, чуть не поймал чиновника на слове. Но он подумал, что Саммеко мог и прихвастнуть. Люди часто уверяют, что перед ними раскрыты все двери, но уверения эти сплошь и рядом оказываются пустой болтовней.
   - Нет. Я не хочу, чтобы ваши труды пропали даром. Но я думаю, что ваше начальство менее щепетильно. И потом, вы имеете дело не с мальчишкой и не с болтуном.
   Чиновник выдвинул левый ящик своего письменного стола и с поразительной ловкостью достал оттуда какой-то предмет, по всей вероятности, папку, ни размера, ни цвета которой Шансене не успел рассмотреть; затем, приподняв большой клеенчатый бювар, повернул его в сторону Шансене и заслонил им, как экраном, таинственную папку.
   - Вы слышите меня? - прошептал он. - Я не буду говорить слишком громко. Если кто-нибудь неожиданно войдет, я сразу же переведу разговор на угрожающие письма, которые вы будто бы получили. Не вздумайте удивиться.
   - Разве вы не позволите мне самому просмотреть эту папку? - растерянно спросил Шансене.
   - Нет... Нет...
   - Как же так?
   - Я прочитаю вам дело.
   - Простите, но я хочу прочитать его собственными глазами.
   - Неужели вы думаете, что я стану сочинять небылицы!
   - Нет, но может быть, вам придется делать выборки... Вообще, я не понимаю, абсолютно не понимаю. Остальные ваши предосторожности, пожалуй, только чрезмерны. Эта же предосторожность нелепа.
   - Будь вы на моем месте, вы нашли бы ее весьма разумной.
   - Почему?
   - Уверяю вас, сударь. Благодаря ей, вы лишены возможности сказать, что эта папка была у вас в руках.
   - Ребячество!
   - Может быть.
   У чиновника чувствовался такой прочный сплав упрямства и страха, что оставалось только подчиниться или уйти.
   - Вы слушаете меня? Пожалуйста - ничего не записывайте. Мне неприятно, что я вынужден противоречить вам. Но повторяю, все это гораздо серьезнее, чем вы, по-видимому, думаете.
   По-прежнему заслоненный большим прямоугольником клеенчатого бювара, он пробегал глазами дело, перелистывая страницу за страницей.
   - Ну, что же? Почему вы не читаете?
   - Сейчас. Я ищу, с чего начачть.
   - Читайте по порядку.
   - Порядок тут очень условный.
   "Еще одна предосторожность, - подумал Шансене. - Он не желает даже, чтобы я ознакомился с общим характером дела. Наберемся терпения. Если его издевательство зайдем слишком далеко, я дам ему всего-навсего двести франков".
   - Вот... Здесь говорится о происхождении известного вам лица. Вряд ли это особенно интересно. Отец - секретарь суда. Родился он, т.е. отец, в Бельфоре. Семья эльзасская, а, может быть, даже и немецкая, из великого герцогства Баденского.
   - Позвольте! Да это очень интересно. Немецкое происхождение! У человека, специализирующегося на иностранной политике!
   - Не так громко!.. Это вовсе еще не доказано. Для вас не тайна, что в наших делах масса

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 432 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа