Главная » Книги

Левберг Мария Евгеньевна - Жюль Ромэн. Преступление Кинэта, Страница 3

Левберг Мария Евгеньевна - Жюль Ромэн. Преступление Кинэта


1 2 3 4 5 6 7 8 9

ому выбору. О, не я один думаю об этом. И не я первый, далеко нет. Живя около Монмартра, вы имели возможность наблюдать, что сделали за двадцать лет Лакур, Вигье, госпожа Вильди, не говоря уж о Давале и об остальных. Я не претендую на какие-либо открытия. Но мой инстинкт говорит мне, что эта отрасль деятельности таит мощную жизненную силу, и силу на редкость здоровую. Выигрыш может быть огромным, а риск приблизительно равен нулю. На протяжении столетия мы не видели случая понижения стоимости земельных участков в Париже. Однако в некоторых местах повышение шло медленно, почти незаметно; ведь нельзя упускать из вида регулярное обесценивание денег. Ах, будь у меня капиталы, я составил бы неотразимый план. Но я вынужден лавировать. Мы начнем весьма скромно. Сперва я буду работать за счет моих клиентов - клиентов, которых еще нужно найти. Зато я уверен, что, имея клиентуру, можно предпринимать значительные операции и пользоваться почти такой же свободой действия, как если бы в ход пускались собственные капиталы. Необходимо уметь себя поставить, завоевать доверие. Для этого надо убедить людей в своей дальновидности и сразу же дать им нажиться. Начинаете ли вы понимать, в какую сферу деятельности я собираюсь вовлечь вас? Это интереснее, чем мыть кисти. Может быть, это несколько выше вашего разумения. Ничего. Если у вас есть способности, вы что-нибудь да усвоите. При таком начале я не могу обойтись без сотрудника, понимающего мои планы и полного энтузиазма. У меня больше шансов найти это в молодом уме, чем в старом и притупившемся. Не вы, так другой. Это зависит от вас.
   Они проходили мимо почтового отделения у Коммерческого суда. Вазэм чуть было не сказал, что ему нужно зайти туда. Но не посмел. Аверкамп шел вперед, разглядывая дом на углу улицы Лютеции.
   - Недурно, правда? Здесь мог бы жить известный адвокат. Сзади Префектура полиции. По ту сторону бульвара - Дворец Суда. Ничего похожего на тайный вертеп.
   Он поздоровался с привратницей.
   - Столяр только что ушел, - сказала она ему. - Он вернется только к четырем.
   - Когда уже почти стемнеет. А почему так?
   - Не знаю. Наверное, у него какая-нибудь другая работа.
   Они поднялись по лестнице.
   - Вот один из ужаснейших недостатков Франции. Невозможно добиться исполнения работы. Казалось бы, поскольку заказ дан, он должен был бы исполняться автоматически. Нет. Приходится настаивать, умолять, сердиться. И к назначенному сроку ничего не готово. У них нет даже оправдания откровенной лени. Нет. Они тратят время по пустякам. Они не умеют действовать планомерно. Они работают то здесь, то там, по воле случая. Обслуживают того, кто последний схватил их за полу куртки. И плохо обслуживают. Ни одна работа не делается основательно. Заказчик или начальник расходует свои нервы на контролирование жалких деталей. Во Франции нельзя всецело положиться даже на человека, взявшегося вбить гвоздь в стену. Вы должны разика два-три вернуться на то же место, вежливенько сказать "помните ли вы про мой гвоздь?", а когда гвоздь будет вбит, прийти туда еще раз, ибо в девяти случаях из десяти его вобьют криво или он останется у вас в руках при первом же прикосновении. Точка зрения рабочего, вбившего наконец гвоздь, такова: вы надоели ему с этим гвоздём; он хочет, чтобы вы оставили его в покое. Если гвоздь держится хотя бы для виду, вам больше нечего с него требовать; в тот день, когда этот гвоздь вам понадобится, вы как-нибудь устроитесь, а он, рабочий, будет уже далеко.
   Вазэм, имевший солидные основания узнать самого себя в этой картине профессиональной недобросовестности, тем не менее малодушно поддакивал. Или, вернее, открывал новые горизонты. Он начинал искренне разделять заботы правящих классов.
   Аверкамп открыл красивые двери с большими медными ручками, крупной резьбой и двойным запором. Он улыбался от удовольствия.
   - Я прибью сюда медную дощечку в девять сантиметров на двенадцать, по крайней мере. "Агентство по недвижимостям. Ф.Аверкамп". Две строки. Я подумывал было о названиях вроде "Недвижимости Сены" или "Immobilia". Но пришел к выводу, что простое определение как-то внушительнее. Мне незачем завлекать широкую публику. Люди, на которых я мечу, не глупцы. Несомненно, что в глазах капиталистов банк Сен-Фал, например, ничего не выиграл бы, назвавшись "Европейским и Американским банком".
   Помещение состояло из довольно большой квадратной передней и трех просторных комнат правильной формы: две из них, с дверями против входа и маленьким балкончиком, выходили на бульвар. Это были гостиная и столовая. Двустворчатая дверь соединяла их. Третья комната, с дверью налево от входа, выходила на двор. Маленькая дверь направо от входа вела на кухню и в другие служебные помещения. Передняя не была темной. Свет проникал в нее через застекленную дверь столовой и овальное слуховое окно, выходившее на лестницу.
   - Видите, как здесь светло и весело! Как хорошо все задумано! Какая передняя, а? Я поставлю сюда несколько стульев. Здесь будут ждать приема обыкновенные посетители, типа служащих и посредников. Или вообще все те, кого мы еще не знаем. Прием начинается. Вы предлагаете каждому написать на листке бумаги свое имя - да, необходимо завести какое-нибудь подобие стола, - имя и цель прихода. Вы приносите листки мне. В случае надобности я прошу вас проводить посетителя сюда. (Он открыл дверь в гостиную.) Пока что мы обойдемся двумя самыми обыкновенными креслами и простым столом, который я покрою ковровой скатертью. Да, стол и на нем несколько старых журналов; я куплю их на набережной. Потом я зову к себе посетителя. Приоткрываю дверь, как врач. Это отлично действует на публику. Со временем у нас будет шикарный салон. Теперь я прилагаю известные старания только для обмеблировки кабинета. Вот знаменитые полки. Они сравнительно недурны. Столяр принесет резные украшения. Настоящее красное дерево. Послезавтра мне пришлют большой письменный стол, вернее, бюро красного дерева с бронзой, кресло и два стильных стула. Я чуть было не согласился на стол стиля модерн, знаете, на колонках, светлого дерева. Но такой стол годится для промышленного предприятия или для обыкновенной конторы. С таким столом не произведешь впечатления человека, стоящего во главе большого дела. Необходимо, чтобы наше агентство в ближайшем будущем уже имело вид очень старой фирмы. Смотрите, как удобна эта дверь, ведущая прямо в вашу комнату. Да, я хочу поместить вас здесь. А? Вот-то вам будет хорошо! Двор светлый, как улица. И из окна красивый вид на префектуру полиции. Впоследствии мы наймем для конторы слугу, который будет находиться в передней, открывать двери, записывать имена и т.д. Времено этим займетесь вы.
   - А когда я буду в городе? Вы говорили, что мне предстоит много беготни...
   - Да, это затруднение. Придется, очевидно, принимать посетителей главным образом в те часы, когда вы будете здесь. Но, с другой стороны, назначая время приема, я обязан считаться с моими клиентами. А ведь мне может понадобиться послать вас с поручением в любое время... Там будет видно.
   Бывают дни, когда жизнь словно запутывается в ряд узлов и затруднения кажутся неразрешимыми. Этот день не был таким для Аверкампа. Он не только верил в судьбу. Он как будто делал даже короткую передышку, чтобы поблагодарить ее. Обычно молчаливый, он так и сыпал словами. Он радовался, что близ него находится молодое существо, которому некоторое простодушие в радости едва ли покажется смешным. Но и перед Вазэмом он не мог открыться до конца. Вазэм уже не был настолько юн, чтобы Аверкамп отважился доверить ему самые опьяняющие свои мысли. Это были мысли ребенка. "Как хорошо иметь это. Такое помещение - мне! Эти резные украшения! Эти карнизы! Красивое слуховое окно наружной двери. Гостиная с большой розеткой на потолке, как у богачей. Мне хотелось бы, чтобы дядя Максим из Вормкуда увидел меня сейчас. Стол, который мне пришлют. Красное дерево. Превосходное дерево. Куда лучше дуба. Приятно сидеть здесь. Я встаю, открываю двустворчатую дверь... Красивые обои нужно купить при первой же возможности... Вазэм докладывает о посетителе. Мой секретарь!.."
   Он мог бы сидеть так часами, разглядывая и мечтая. Он с наслаждением открывал бы двери, затворял бы их, представлял бы себе, как входят к нему клиенты. Будут ли у него клиенты? Об этом позаботимся потом!
   "А это все уже есть. Это не отнимется. Что бы ни случилось, сейчас я этим владею. И получаю за это деньги. Ни гроша долгу. Наоборот. По оплате всех счетов остается еще семнадцать тысяч. Даже семнадцать тысяч четыреста. Я мог бы поселиться здесь. Места сколько угодно. Деньги, которые я плачу за комнату, остались бы у меня в кармане. Диван в углу моего кабинета или в комнате Вазэма. Но это было бы уже не то. Потеряли бы вид прекрасные прямоугольные комнаты. Потеряла бы вид просторная и строгая контора Агентства, это было бы мелочно. И потом, куда девать весь скарб: одежду, чемоданы и прочее? В коридор около кухни? Нет. Я хочу устроить там впоследствии уборную и раздевальню со всеми удобствами. Да и как быть с женщинами? Я не желаю, чтобы здешняя привратница когда-нибудь отпустила мне на этот счет замечание... "Господин Аверкамп? О, воплощение корректности!..." Я не желаю, чтобы она закрывала на это глаза. К тому же, у меня правило: не давать женщинам возможности совать нос в мои дела. Им незачем иметь сведения о моих источниках дохода и даже знать точно мою профессию. Лучший способ предупреждать осложнения".
  

* * *

  
   Когда они вышли на улицу, Вазэм собрался с мужеством.
   - Мне нужно забежать на почту. Не ждите меня, сударь. Если вы пойдете по этому тротуару, я догоню вас.
   - А, а! Вы жаждете получить письмо от вашей подружки?
   Вазэм открыл двери почтового отделения. Он испытывал тревогу, смешанную с горечью. Это чувство, казавшееся ему сложным и неожиданным, удивляло его.
   "Опять ничего не будет. Наверное, она смеется надо мной. Однако никто не заставлял ее спрашивать мой адрес. Ну и пусть. При том положении, которое я займу, случаи представятся, не беспокойтесь!"
   В прошлый четверг, в девять часов вечера, как было условлено, он постучался в дверь дамы из автобуса. Более уверенный в себе и в то же время более оробевший, чем за два дня до этого. Умеренно надушенный. Сперва никакого ответа. Потом приглушенные звуки шагов, задетого стула, двери, захлопнувшейся где-то в глубине квартиры. Наконец, наружная дверь приоткрылась и появилась дама, закутанная в пенюар. Она прошептала:
   - Ах, это вы! Как мне досадно! Я не могу сегодня. Право, не могу. Приходите в субботу. Да, в это же время... Но для большей верности загляните сюда днем. Спросите у привратницы... Скажите ей "я пришел за заказом для дамы с пятого этажа". Она вам передаст от меня записку. До скорого свидания. Бегите.
   С этими словами она быстро приложила свои ярко красные губы к губам молодого человека и закрыла за собой дверь.
   В субботу он зашел к привратнице на улице Ронсар сразу после завтрака.
   - Ах, да! Заказ для дамы с пятого этажа? Пожалуйста. Передайте это вашему хозяину.
   Письмо на голубой переливчатой бумаге в сокращенном виде гласило: "Я в отчаяньи. Сегодня опять невозможно. Удобнее всего было бы, если бы я знала, куда вам писать. Укажите мне какой-нибудь адрес. Во избежание дальнейших переговоров с привратницей напишите его на клочке бумаги и завтра, в воскресенье, как можно раньше подсуньте записку под коврик у двери. Ответ вы получите в понедельник утром, в случае надобности пневматической почтой. Я постараюсь быть свободной в понедельник вечером. Но по крайней мере мне не придется напрасно беспокоить вас".
   Свой субботний досуг Вазэм посвятил повторному чтению этого письма, и разочаровывающего и лестного, изучению его внешнего вида и стиля. Это было первое любовное письмо, которое он получил. Но оно отличалось сухостью коммерческой переписки. Без обращения. Перед подписью "Вся ваша", и вместо подписи даже не целое имя, а скорее уменьшительное "Рита". Бумага и имя показались Вазэму изысканными и даже великолепными. Стиль непринужденным и гладким. Бывший ученик школы Кольбера не нашел ни одной орфографической ошибки. Едва две-три небрежности в знаках препинания. Но почерк удивил его. Скверный почерк, неровный, грубый: одни слова написаны как попало, а другие выведены неизвестно для чего. Прачка с улицы Рошшуар лучше бы начертала буквы. Может быть, так пишут светские женщины? Или "кокотки"? Вазэму вспомнились врачи; говорят, несмотря на все свое образование, они пишут на рецептах неразборчивые каракули. Он то и дело задавался вопросом, какой ему дать адрес. До востребования, разумеется. Не говоря уже об удобствах, до востребования как-то сродни любви. Оно подчеркивает ее таинственность. Оно увеличивает ее прелесть. Перебрав в памяти все почтовые отделения своего квартала, он вспомнил про отделение на бульваре Палэ, в двух шагах от новой квартиры Аверкампа. И в воскресенье утром подсунул под коврик у дверей дамы сложенную вдвое записку такого содержания: "211-Г, до востребования. Бульвар Палэ".
   В то время в письмах до востребования разрешалось заменять имя адресата инициалами или шифром. Обозначение "211-Г" пленило Вазэма тем, что оно могло бы служить номером автомобиля, автомобиля, принадлежащего ему.
   - Нет ли у вас письма для 211-Г?
   Поиски продолжались довольно долго. Вазэм боялся, что почтовый чиновник не принимает его всерьез. "Он воображает, что я жду письма от девчонки. Он смотрит, рассеянно".
   - Пожалуйста.
   Открытка, посланная пневматической почтой. Старательно выписанный адрес.
   "Мой милый,
   На этот раз не опасайтесь отмены. Приходите ровно в девять часов. Я приняла все меры к тому, чтобы нам удалось провести вместе приятный и долгий вечер. Не сердитесь на меня за несостоявшиеся свидания. Если бы вы знали, до какой степени я тут ни при чем! Разорвите эту записку, а также мое первое письмо, если вы его сохранили. Нежно целую вас.
   Ваша Рита"
   Пожалуйста, не опаздывайте!
  

* * *

  
   - Ну что? Ваша подружка еще не забыла вас?
   Вазэму хотелось ответить что-нибудь остроумное, но вместо этого он лишь покраснел. К тому же его занимала шляпа Аверкампа, на которую он только что обратил внимание. Это была мягкая шляпа темно-зеленого цвета, с двойной стежкой на опущенных полях и с лентой, перевязанной бантом сзади: продукт самой последней моды. Вазэм живо почувствовал, что было бы опрометчиво рассчитывать на успех у женщин, не имея шляпы такого фасона. Он дал себе слово купить точно такую же сразу по получении первого жалованья; будь у него побольше смелости, он попросил бы своего нового хозяина дать ему денег вперед. Подумал он также и о том, что ему нужно как можно скорее начать брить щеки и подбородок. Пушок, еще покрывавший их, походил на пуб-личное признание в невинности. Но он пребывал в нерешимости относительно выбора бритвы. Пристрастие к современным изобретениям склоняло его к так называемым безопасным бритвам, которые как раз только начали входить в моду. Но в рекламах этих инструментов его покоробила фраза: "Бритва для робких и нервных". Он неоднократно слышал, как товарищи по мастерской высмеивали неловких людей, не решающихся пользоваться традиционной бритвой. "А кроме того, - говорил Пекле, - держу пари, что на бороду вроде моей уйдет целая дюжина ножей прежде, чем удастся сбрить хотя бы один волосок". Борода Пекле не отличалась особой жесткостью. Жалуясь на это, он просто тешил свое самолюбие. Жесткость бороды сочетается с представлением о силе.
   - Есть еще одна область, - сказал Аверкамп, - которую я с некоторых пор изучаю. Я собираюсь взяться за нее вплотную. Или воображение обманывает меня, или это первоклассные россыпи. "Недвижимости конгрегации". Вы слыхали об этом? Дело не новое. Нажиться тут как будто уж нечем. Однако в газетах продолжают печататься те же объявления. Чувствуется, что промывка идет. Вот уже несколько месяцев, как я слежу за этим уголком глаза. Понимаете? Соль в том, что к нормальной игре спроса и предложения примешивается вопрос религиозный. В одном вы меня не разубедите: многие с восторгом набросились бы на кое-какие возможности, если бы им указали подходящую лазейку. Щепетильность в жизни чаще всего сводится к вопросам формы. И нужно поставить себя на место капиталиста, который принужден считаться со своей женой, матерью, тещей, со всем своим окружением. Даже имея в виду большую наживу, он не захочет попасть в список отлученных. И даже нащупав обходный путь, он по собственному почину на него не ступит. Если мои собратья ждут, чтобы к ним пришли за такой услугой, они ошибаются. Вот чем я объясняю себе явный недостаток покупателей. Я уважаю искреннюю веру. Но вы никогда не заставите меня поверить, что Франция населена одними только убежденными католиками. Остаются во всяком случае протестанты, евреи, вольнодумцы. Однако те из них, которые принадлежат к известной среде, тоже колеблются, так как на это косо смотрят. А немногие, у которых хватает решимости, требуют в награду за беспокойство неправдоподобных барышей. Все это открывает перед нами простор действий.
  

VII

КИНЭТ У ФЛИГЕЛЯ

  
   Расставшись с Легедри, Кинэт спросил себя: "С чего начать?" Пойти на улицу Вандам?.. Но время было неподходящее. Муж, несомненно, приходил завтракать домой. Даже если бы Кинэт успел переговорить с женой до прихода мужа, он оставил бы ее более или менее потрясенной, неспособной в несколько минут овладеть собой. Кинэт давал себе слово быть осторожным. Но как измерить волнение, причиняемое ближнему? Муж удивился бы. Начались бы расспросы. Жена потеряла бы голову.
   Переждать время завтрака, не предпринимая ничего, ограничившись закуской в каком-нибудь ресторане? Но призраки неотложных дел, овладевшие Кинэтом, измучили бы его в течение этого перерыва. Ему удавалось защищаться от них только благодаря тому, что он непрерывно поддерживал в себе иллюзию активности.
   "Не прогуляться ли к флигелю?" Он не хотел признаться себе, что в этом желании есть доля безрассудного влечения.
   "Потребность вернуться на место преступления? Нет. Мне предстоит серьезная борьба с полицией. Мое следствие должно вестись так же основательно, как и следствие противной стороны. Только тогда я буду в состоянии бороться с ней".
   Кинэт смотрел на сквозные ворота и на проход, тянувшийся между двумя низкими домами перпендикулярно улице. Глубина прохода как будто закупоривалась стеной, но слева, по-видимому, был выход, может быть, во двор, о котором писали в газетах.
   "Где же флигель? Там, вероятно, в том дворе, которого не видно".
   Один из двух низких домов, левый, загораживал проход глухой стеной. Другой, правый, выходил на него дверью, окном первого этажа и двумя окнами второго. У окон второго этажа ставни были закрыты.
   Переплетчик обернулся. Фруктовая лавка, куда он заходил тогда и где ему пришлось пережить такое волнение... "Когда я поднял его, он еще дышал"... Эта фруктовая лавка была как раз напротив.
   "Из лавки, из окон, выходящих на улицу, люди видят, что я остановился здесь, смотрю по сторонам. Мое любопытство понятно. Они думают, что я, как они, прочитал газету. Но в поведении моем не должно быть ничего особенного. Вид человека, простодушно зевающего по сторонам. Почти веселая улыбка".
   Он решился перейти улицу. Смело вошел в фруктовую лавку. Хозяин пересыпал в ящик мешок белых бобов.
   - Скажите, преступление было совершено там, напротив?
   - Кажется.
   - Ах, как интересно! Но не видно флигеля, о котором говорится в газетах.
   - Он, кажется, сзади, в углублении.
   - Я живу в том же квартале, но никогда не замечал этого коридора между двух домов.
   - Я знаю его, потому что он у нас весь день перед глазами. Но дальше помещения привратницы мне ходить не случалось.
   - Здесь есть привратница?
   - Да, в доме направо.
   - О, как интересно! Мне хочется выпытать у нее некоторые подробности.
   - Это старая дура. Я очень удивлюсь, если она расскажет вам что-нибудь интересное. Но пойти к ней, конечно, можно.
   Подбодренный этим первым шагом, Кинэт снова перешел улицу, открыл сквозные ворота и действительно увидел слово "привратница", написанное маленькими черными буквами на плохонькой двери.
   - Простите, сударыня. Извините, что я беспокою вас. Я ваш сосед. Тут поблизости переплетная, знаете. Я прочел в газетах... Должно быть, вы здорово переполошились.
   Привратница оказалась маленькой старушонкой, очень худой, очень сгорбленной, с крючковатым носом и живыми глазами. У нее был поразительно громкий металлический голос.
   - Вы живете по соседству? Очень возможно. Мне кажется, я уже видела вашу бороду.
   Она разглядывала его внимательно, без всякой симпатии.
   "Старая дура? - думал Кинэт. - Нисколько. Напротив, еще очень бойкая женщина. Я напрасно пришел сюда".
   Ему немного трудно было продолжать разговор. Он сделал усилие над собой.
   - Я тоже живу в небольшом и довольно уединенном доме. Вроде вашего. Признаюсь, это произвело на меня гнетущее впечатление. Мне вдруг стало ясно, что и моя судьба в руках какого-нибудь бандита. Я считал эти места более надежными. Правда, когда долго живешь в одном и том же квартале, в конце концов начинает казаться, что он не такой, как другие. Поневоле спрашиваешь себя, - не правда ли, сударыня? - добросовестно ли исполняет свои обязанности полиция? Подумать только, что мы полагаемся на их защиту! Произвели ли они, по крайней мере, обстоятельное дознание?
   - Они наложили печати.
   - Вот как! И, разумеется, опросили соседей?
   - Они сделали то, что полагается делать. Я в их дела не вмешиваюсь.
   - Да, я вас понимаю. Неприятностей и так достаточно. Я не имею понятия об этом флигеле. Интересно знать, виден ли он из моего дома. Он во дворе?
   - Да. Это отдельный дом, больше моего. И гораздо более пригодный для жилья. Только деревянный.
   - Вам не кажется удивительным, что никто из соседей ничего не слышал?
   - А как вы хотите, чтобы я услышала что-нибудь на таком расстоянии? Во-первых, я туга на ухо, и как раз на левое ухо. И когда я сплю, а сплю я немного, не знаю даже, спала ли я в то время, но ведь если человек привык лежать на правом боку, в моем возрасте себя не переделаешь, у меня, конечно, привычка зарываться ухом в подушку. Не могу же я в самом деле бодрствовать днем и ночью!
   - Я не это хотел сказать. Я говорил о ближайших соседях, если они есть.
   - Заметьте, однако, что теперь мне вспоминается одно необычайное обстоятельство. Только я не думаю, что это произошло раньше среды, четверга. По ихнему же преступление было совершено в воскресенье или в понедельник. Тогда это меня порядком взбудоражило. Я только что вошла в мою комнату: было примерно девять, десять часов.
   - Вечера?
   - Нет, утра. Кажется, я пришла из заднего чулана. Собственно говоря, прав у меня на него нет. Потому что этот домишко рассчитан еще и на жильцов. Верхний этаж сдается. И чулан заодно с ним. Сейчас жильцов нет. Вот почему закрыты ставни. С одной стороны, мне так спокойнее. Но в смысле опасности я гораздо более подвержена ей, живя так одиноко, да еще в моем возрасте.
   - Вы говорите, с вами что-то произошло?
   - Да. Прихожу я и вижу... Взгляните на эту стену позади вас. Так. Отступите на несколько шагов. Еще немножко. Ну, предположим, что вы совсем прижались к стене. Надо вам сказать, что я не стояла здесь, на пороге моей двери. Нет. Я шла к себе в комнату. Мне и в голову не приходило смотреть туда. Да и занавески были задернуты. Так или иначе, я увидела человека, вплотную прижавшегося к стене. Это меня поразило. Я тихонько подошла к окну. Чуть-чуть приоткрыла занавески. Видел ли он меня? Или нет? Во всяком случае он скрылся.
   "Только бы не побледнеть", - думал Кинэт. Он боялся также, что голос изменит ему. Но волнение его объяснялось не столько страхом, сколько крайней сосредоточенностью внимания.
   - Вы полагаете, что это был... тот самый человек?
   - В первую минуту, знаете, я растерялась. Было уже совсем светло. Улица полна народу. Никто не приходил жаловаться на что-либо. Я должна была бы подумать об этой женщине. Должна бы верно. Но к ней так часто ходили всякие подозрительные люди. Скажу вам еще одно. Потом я решила, что этот человек хотел там помочиться. Но увидев меня, испугался, что это запрещено. И что я устрою ему скандал. Только мне следовало бы обратить внимание на то, что поза у него была для этого неподходящая.
   - Вы бы узнали его?
   - Возможно.
   - Вы говорили об этом полиции?
   - Нет. Ведь я этого не помнила. Но скажу.
   - Им покажется странным, что вы не сказали этого сразу. Они придерутся к вам.
   - Вы думаете? Ну, да я не боюсь их. Мне себя упрекнуть не в чем. По-моему, они заявят, что одно не имеет никакого отношения к другому. Так как случилось это утром. А может быть, и не заявят. Ведь они мне строго наказывали смотреть в оба за всеми приходящими. Они объяснили, что люди, взявшие на душу такой грех, норовят вернуться на место преступления или подсылают кого-нибудь. Если убийство было действительно совершено в воскресенье или около того, может быть, убийца и приходил посмотреть, что здесь делается.
   - Каков он из себя?
   - Трудно сказать. Однако, если бы его привели ко мне и поставили вот сюда, чтобы восстановить всю картину полностью, я бы, пожалуй, сказала, он это или не он.
   - Ну, мне вас жаль. Вы еще не покончили с неприятностями. В таких случаях очень рад бываешь, что ничего не видел, ничего не слышал. Однако, мне пора в мастерскую. Болтать очень приятно. Но работа от этого не двигается.
   - Может быть, вы хотите, чтобы я вам показала дом, где было совершено преступление? Снаружи. Проникнуть внутрь невозможно.
   Кинэт колебался между противоречивыми мыслями почти до головокружения.
   - Идемте же. Я закрываю дверь. Минутка-то еще у вас найдется.
  

* * *

  
   Очутившись во дворе, налево от прохода, он прежде всего постарался уловить, измерить уединенность флигеля, расстояние и безмолвие, окружавшие его, концентрические зоны опасности и безопасности, основные свойства места преступления.
   "Он не обманул меня. Ближайшие соседи в пятнадцати метрах. Стена с единственным слуховым окном в счет не идет. Стена конюшни. Очень вероятно, что никто не слышал стука опрокинутого стола и даже стонов. Сейчас где-то воркует голубь. Если бы я дремал на рассвете у этого окна, там, наверху, и до меня долетели заглушённые стоны, я решил бы, пожалуй, что это голуби. Двери выходят на глухую стену. При осторожности было бы легко уйти незамеченным. Но он, наверное, бежал, как сумасшедший. Из окна, сверху, его могли увидеть".
   Старуха наблюдала за ним, как бы ожидая лестного замечания о том месте, которое она показывала.
   - В общем, - сказал он, - впечатление неплохое. Ваша жилица выбрала спокойный уголок. Даже слишком спокойный.
   - Помещение освобождается.
   Он поспешил с беспокойством достать часы.
   - О, больше двенадцати. А я занимаюсь пустяками.
   Он спрятал часы и машинально засунул большой и указательный палец в нижний левый карман жилета. Он нащупал вещь, которой там быть не полагалось: коробку спичек. Приготовившись вынуть ее, он вспомнил: "кусочек ваты". Дрожь, не вполне неприятная, пробежала у него по спине.
  

VIII

ХОЗЯЙКА ПИСЧЕБУМАЖНОГО МАГАЗИНА НА УЛИЦЕ ВАНДАМ

  
   Мужество чуть не покинуло переплетчика, когда он свернул на улицу Вандам. Он вдруг увидал цепь своих поступков в образе катка, ведущего к пропасти по ряду точно рассчитанных зигзагов. Он усомнился не в своем личном разуме, а в разуме вообще.
   "Все, что я делаю, разумно. Пусть мне докажут, что я совершил ошибку, настоящую ошибку. По крайней мере, с сегодняшнего утра".
   Конечно, прогулка на "место преступления" казалась спорной. Кинэт не дерзал поклясться, что им не руководил тот же слепой импульс, который толкает преступников в силки полиции. Однако, если поступок вытекал из сомнительного побуждения, задним числом он себя как будто оправдывал. Не лучше ли знать, чему была свидетельницей привратница, чему могли быть свидетелями люди, находившиеся у верхнего окна, какой степенью точности и уверенности будут, в случае чего, отличаться их показания? Единственным неудобством этого шага было то, что благодаря ему образ Кинэта сочетался в уме привратницы с идеей преступления. Но некоторая склонность к парадоксальности мысли влекла переплетчика к ряду предупредительных действий, состоящих в смягчении большой грядущей опасности, не зависящей от воли человека, опасности в настоящем, допускающей собственный почин и более или менее поддающейся контролю. Если он окажется замешанным в дело, привратница первая скажет: "Господин, живущий по соседству, с черной бородой, такой симпатичный? Вы с ума сошли. Через неделю после убийства он не имел понятия о месте, где оно произошло. Я сама все объяснила, все показала ему".
   И все-таки мужество изменяло Кинэту. Трусливый здравый смысл нашептывал дрожащим голосом: "Остерегайся дерзкого разума. Еще не поздно. Чем дальше ты заходишь, тем труднее повернуть назад".
   "21, 23. Это за несколько домов отсюда. Я вижу магазин".
   Он замедлил шаги. Однако, поравнявшись с 31 номером, не решил еще, войти или нет. Ему хотелось подумать и, кроме того, привыкнуть к месту нового действия. Он дошел до 37 номера. На ходу разглядел магазин. Фасад метра в три. Дверь не по середине. В наиболее обширной из двух витрин, правой, иллюстрированные журналы, небольшое количество писчебумажных и галантерейных принадлежностей; за стеклом, внизу, рукописные объявления на маленьких карточках. В другой, значительно меньшей витрине, несколько самых простых игрушек и банки с леденцами. Дверь прикрыта щитом, на котором деревянными зажимами укреплены в два ряда иллюстрированные журналы.
   Кинэт пошел обратно.
   "Можно сделать предварительную разведку, посмотреть, что это за женщина. Никто не дергает меня за язык".
   Он открыл дверь. В щите с журналами и зажимами от сотрясения поднялись стуки и звоны, переликающиеся, словно колокола.
   Пухленькая женщина лет тридцати, с улыбающимся ртом, слегка вздернутым носом, наивными глазами и светлорусыми волосами, очень недурненькая, в немного зябкой позе сидела за кассой, накинув на плечи черный вязаный платок.
   Кинэт не испытывал больше никакого страха. Он отвесил изысканно вежливый поклон.
   - Имею ли я честь говорить с госпожей Софи Паран?
   - Да, сударь.
   Он с достоинством погладил свою буржуазную бороду, обвел взглядом все четыре угла магазина и перешел на конфиденциальный тон нотариуса.
   - Мне бы хотелось побеседовать с вами, сударыня, о вопросе, довольно важном. Можем ли мы говорить здесь без помех?
   - О, да, сударь. Мне кажется.
   Лицо Софи Паран внезапно исказилось тревогой. Она заговорила первая:
   - Что-нибудь очень серьезное?
   - Во всяком случае, достаточно серьезное. И никого не касающееся.
   - При магазине есть комната...
   Он бросил взгляд на загроможденный чулан, который она называла комнатой.
   - По правде говоря, сударыня, мы можем с таким же успехом побеседовать и в самом магазине. Вы специально никого не ожидаете? Нет опасности, что ваш муж явится неожиданно?
   - О, нет. И покупателей в это время у меня почти никогда не бывает. Они появятся не раньше, чем часа в четыре, когда матери пойдут в школу за детьми.
   - Хорошо. Впрочем, на случай, если бы пришел какой-нибудь докучливый посетитель, уговоримся, что я представитель крупной бельгийской фирмы, предлагающей вам свои услуги.
   Он взял соломенный стул, отложил в сторону картонную лошадку, лежавшую на нем, и уселся, облокотившись на стойку.
   - Вот в чем дело. Я очень заинтересован в судьбе Огюстена Легедри.
   - Ах, боже мой!.. Да, я так и думала, что вы пришли из-за него... Господи!
   - Не пугайтесь, сударыня. Я друг Легедри. В настоящее время его лучший друг. И больше, чем друг: адвокат. Если я пришел к вам, то потому, что я посвящен во все, имеющее к нему отношение. И еще потому, что сам он прийти не может... Вы знаете почему?
   - Нет.
   - Правда?
   - Нет... Хотя мне показалось в последний раз, что у него странный вид, но...
   - Он ничего вам не сказал?
   - Нет.
   Переплетчик испытующе смотрел на Софи Паран своими впалыми глазами. Судя по ее лицу, она не лгала.
   - Назначил ли он вам новое свидание?
   - Нет. Он обещал написать.
   - Куда именно? До востребования?
   - Да.
   - Вы еще ничего не получили?
   - Сегодня утром я заходила на почту, и ничего не было.
   - Вы не расспрашивали его относительно тех странностей, которые вы заметили?
   - Я решила, что он опять озабочен какими-нибудь семейными делами. Мне не хотелось его мучить. Да и встретились мы очень не надолго.
   - Именно тогда он и отдал вам то... знаете?
   Она покраснела, моргнула несколько раз и попыталась ответить естественным тоном:
   - Нет... что?
   - Бумаги и прочее... Повторяю вам, я в курсе всего, до мельчайших подробностей. Вы понимаете, что я не взялся бы защищать интересы Легедри, если бы он со мной скрытничал.
   Он понизил голос.
   - Вы прочли письма?
   - Письма? Нет...
   Она добавила, протестуя.
   - Я не знаю, что в этом пакете. Он заставил меня поклясться не развертывать его. Я не развертывала его, уверяю вас.
   - Это очень хорошо. Я заговорил о письмах потому, что содержание их помогло бы вам уяснить себе, какое значение мы придаем пакету... Да. Об этом-то я и решил побеседовать с вами. Пакет не может оставаться у вас.
   - Да я вовсе не хочу, чтобы он у меня оставался. Наоборот.
   - На мне, как на адвокате, лежит ответственность. Я всецело разделяю доверие, которое Легедри питает к вам. Но вы не одна. У вас есть муж.
   - О, он никогда не ходит в сберегательную кассу. Там все на мое имя.
   - До тех пор, пока ему не придет в голову какое-нибудь подозрение. Предположим, что противникам Огюстэна удастся столковаться с вашим мужем...
   - О! Вы думаете?
   - Это было бы катастрофой и для вас и для нас.
   - Но в таком случае что же делать? Скажите, сударь.
   - Что делать? Немедленно поехать за пакетом и отдать его мне.
   Она посмотрела украдкой на Кинэта, заколебалась.
   - Я предпочла бы отдать пакет ему.
   - Нельзя.
   - Почему?
   - Он не может больше выходить из дому. Он прячется.
   Кинэт повернулся к задней комнате, как будто чуя там невидимую погоню.
   - Прячется? Значит, он сделал что-нибудь дурное?
   - Он раздобыл бумаги... и прочее... Ну скажем... несколько рискованным способом. Вопреки моим советам. Противники его подали жалобу. Это осложняет положение. Надо, чтобы он не попался в ловушку и чтобы бумаги были в надежном месте. Послушайтесь меня, и мы сразу же покончим с этим.
   Он встал. Для этой женщины с невинными глазами авторитет его был неотразим. Она встала тоже.
   - Мне придется закрыть магазин.
   - На ключ только. Ставни трогать не стоит. Мы возьмем такси. Через каких-нибудь полчасика вы вернетесь.
  

* * *

  
   Когда автомобиль проезжал через Сену, она сделала большое усилие над собой и сказала:
   - Послушайте, сударь. Мне так тяжело, если бы вы только знали! Я поклялась Огюстэну, что никто не притронется к пакету, что я сохраню его неприкосновенным в моем ящике, пока он ему не понадобится. Напрасно я утешаю себя тем, что вы пришли ко мне по его просьбе... Войдите в мое положение.
   Кинэт ответил мягко:
   - Прекрасные чувства, сударыня, прекрасные чувства. Я понимаю вас как нельзя лучше. В сущности вы меня не знаете... Как же нам быть?
   - Не придете ли вы в другой раз вместе с ним?
   - Во-первых, мы не располагаем временем. Во-вторых, за ним следят. Нас всех поймают. Бумаги попадут в чужие руки. Мы окончательно проиграем игру. Не говоря уже о неприятностях, грозящих вам лично. Допросы... очные ставки... и так далее...
   - Что делать? Боже мой, что делать? Мы сейчас приедем.
   - Попытаемся прийти к обоюдному согласию. Вас смущает, что я собираюсь забрать пакет, который вы справедливо рассматриваете, как неприкосновенную святыню?
   - Да, сударь.
   Она еле удержала слезы.
   - А я боюсь, что малейшая неосторожность, малейший промах могут навести врагов на его след. В этом сейфе хранятся и ваши вещи?
   - Да, моя сберегательная книжка и ценные бумаги.
   - Как закрывается ящик? Кроме ключа есть, вероятно и шифр?
   - Да шифр из трех знаков.
   - Я нашел выход.
   - Какой?
   - Вы возьмете из ящика все ваши вещи. До завтра они полежат у вас. Не украдут же их за одни сутки! Завтра вы абонируетесь на ящик сейфа в банке. Так как я ввожу вас в непредвиденные расходы, вы позволите мне возместить их. Кажется, в отделениях банка нашего района самые дешевые ящики стоят двадцать франков. Чтобы получить от мужа новую доверенность, вам придется выдумать какой-нибудь предлог. Скажите, например, что вы слышали про ограбления сберегательной кассы или что вас больше устраивает банк этого района. А ключ вашего прежнего ящика, в котором останется лишь пакет Легедри, вы отдадите мне.
   - Но ведь это то же самое, что отдать вам пакет!
   - Вовсе не то же самое. Вы прекрасно знаете, что к сейфам допускаются лица, предъявившие свои документы и подписавшие соответствующий листок. Могу ли я выдать себя за госпожу Софи Паран? К тому же я не поднимаю вопроса о вашем шифре. Я не хочу его знать. Следовательно, если бы даже мне удалось пробраться к дверце сейфа, я бы не мог открыть его моим ключом.
   - В таком случае, зачем вам этот ключ?
   - Я хочу быть увереным, что без меня никто его не откроет. Разумеется, вы могли бы заявить о потере ключа и просить специалистов взломать ящик. Но чего бы вы достигли? Это повлекло бы за собой расспросы, массу формальностей, большие издержки. Раздосадованный муж захотел бы, пожалуй, ведать ящиком самолично и для начала обследовал бы его содержимое. Не забывайте также, что о пакете уже заявлено. Я бы нисколько не удивился, если бы в случае потери ключа, при взломе пожелала присутствовать полиция. А? Вы представляете себе, какими это грозило бы последствиями Легедри и вам?
   - Все так запутано... так страшно...
   - Нет! Только не надо делать глупости... Ваш муж решит, что вы вернули ключ в управление кассы. У вас как будто и в самом деле не будет больше этого ящика.
   - Я даже могла бы постараться вносить плату немного раньше срока, чтобы мне не посылали извещений на дом...
   - Вот и прекрасно. Впрочем, я скоро приведу к вам Легедри, и он сам попросит вас отдать мне пакет. Или возьму у него записку.
   

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 410 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа