Главная » Книги

Левберг Мария Евгеньевна - Жюль Ромэн. Преступление Кинэта

Левберг Мария Евгеньевна - Жюль Ромэн. Преступление Кинэта


1 2 3 4 5 6 7 8 9


Жюль Ромэн

Преступление Кинэта

  
   Перевод М. Левберг
   Ромэн Жюль. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 4. Кн. 1: Люди доброй воли: Шестое октября. Преступление Кинэта: Романы / Перевод с французского И. Мандельштама, М. Левберг. - М.: ТЕРРА. 1994
  

I

МОРИС ЭЗЕЛЕН ЧИТАЕТ ГАЗЕТУ

  
   Жюльета Эзелэн кончает расставлять на столе принадлежности раннего завтрака. Муж ее читает газету, которую привратница приносит каждое утро вместе с молоком. Выпив белого кофе и съев два ломтика хлеба с маслом, то есть через четверть часа, он уйдет на службу.
   Свои блеклые и неровно белокурые волосы он порядочно отпускает и тщательно причесывает, употребляя при этом немножко помады. Глаза у него голубые, вылинявшие. Лицо - производящее впечатление дряблости, несмотря на резкость некоторых черт. У других такой подбородок казался бы "упрямым". У него это лишь нескладный выступ, за который ребенок охотно ухватился бы, как за бороду. На другом лице такой нос был бы дерзким и чувственным. У него он бестактен. Он наводит на мысль, что нос есть орган, который втягивает воздух и который нужно шумно сморкать, а после этого мешкать миг-другой с платком, прочищая впадину каждой ноздри.
   Его зовут Морис. Жюльета в ужасе от этого имени; оно ей всегда не нравилось, по крайней мере она так предполагает, но безобразие его она хорошенько почувствовала только со времени замужества. Теперь это имя вызывает в ней представление об одном из наименее приятных цветов, доступных ее фантазии, о цвете, который подразумевают, говоря о волосах рыжих, как морковь. Имя Мориса следовало бы присвоить исключительно золотушным неудачникам с веснушчатой кожей и полусонным видом. Жюльета признает, что волосы ее мужа иного цвета. Но она им за это не благодарна. Она как будто ищет за их пресной белокуростью ту морковную красноту, которой они не имеют мужества выставить напоказ. "Морис" напоминает ей еще и "Жокриса", Жокриса, радующегося жизни без увлеченья, шафера, лезущего вон из кожи, чтобы рассмешить гостей, приглашенных на свадьбу. Однако, и тут у нее хватает справедливости признать про себя, что муж ее не является олицетворением этого персонажа. Он почти не смешон. Он радуется жизни как раз в меру и смотрит на нее порой довольно грустым взглядом. Он слишком робок, чтобы дерзать забавлять своих ближних.
   Морис Эзелэн внимательно читает газету. Те двадцать минут, которые он каждое утро посвящает этому, превращаются с помощью кофе со сливками и бутербродов в один из приятнейших моментов его дня. (Он продолжает читать по дороге на службу, но без такой сосредоточенности и без такого удовольствия. Он оставляет на дорогу неинтересные статьи, заметки, объявления.)
   Конечно, этот род чтения ему нравится. Но, может быть, он ищет в нем еще и спасения от самого себя. Чем дальше, тем больше избегает он оставаться наедине со своими мыслями. На службе его защищает то работа, то болтовня товарищей. Он заметил, что книги часто нагоняют на него грусть. Если одной из них удается его развлечь, многие другие снова навевают ему мысли, от которых он хотел бы отдалиться, и даже придают этим мыслям смущающую точность, мучительную очевидность (и отблеск чего-то рокового, поскольку они касаются предвидения и предчувствия будущего).
   Иногда он читает вслух Жюльете какой-нибудь газетный отрывок. Ей не нравится эта привычка, усвоенная им. Она находит, что он читает плохо, с каким-то глуповатым усердием, словно разбираясь в значительном тексте. На свое горе он подчеркивает самыми почтительными интонациями самые жалкие пошлости. И потом, у него маловыразительный, обыденный голос, кажущийся еще более банальным от легкого парижского акцента. "Голос подчиненного", - думает Жюльета. Она старается слушать как можно меньше.
   Между тем он не пытается придать себе весу и не считает каждый прочитанный им отрывок особо интересным. Просто он всегда боится, что Жюльете скучно. Он считает одной из своих обязанностей не быть молчаливым в ее обществе. Даже если газетные новости не увлекательны, они, во всяком случае, стоят того, что Морис Эзелэн рассказал бы по собственному почину. Да и трудновато блистать в разговоре, который собеседник еле-еле поддерживает. Часто впрочем, когда речь идет о происшествиях, Морис Эзелэн довольствуется кратким изложением прочитанного или формулировкой двух-трех лаконических размышлений.
   - Какой сегодня день? - спрашивает Жюльета.
   - Да понедельник же, ты отлично знаешь. Понедельник, 12 октября.
   - Верно.
   Она думает о книге, которая ей обещана к сегодняшнему дню. Но она уже не помнит, просил ли ее переплетчик зайти в то же время, что и прошлый раз, или попозже, к середине дня. Она пойдет утром. Ни за какие блага не хотелось бы ей оказаться вечером в этом магазине. Если бы она подождала завтрашнего утра, ею овладело бы искушение отложить это дело на еще более долгий срок. В конце концов у нее просто не хватило бы мужества пойти к переплетчику с впалыми глазами. Но где же он живет? Она забыла посмотреть название улицы. Это неважно. Очутившись на остановке авеню Сюфрэн, она без труда найдет дорогу.
   - Живительно, как противоречивы показания свидетелей.
   - Что такое?
   - В деле кровавого поезда. Вчера только и писали, что про блондина, который при отъезда из Парижа сел будто бы в купе Летро и, убив мэра, вышел в Монтро после полуночи. Сегодня о блондине ни слова. Все они видели кого-то, но не найдется и двоих, видевших одно и то же.
   Чуть-чуть приподняв веки, Жюльета смотрит на бедного малого, который говорит о кровавом поезде, вдыхая пар кофе со сливками. Он не лишен даже и этой вульгарной черты: всякое уголовное дело его занимает.
   - Постой-ка! В сущности, это недалеко от нас.
   - Что?
   - Довольно далеко все-таки. Улица Дайу, в Вожираре. Между, прочим это доказывает, что люди мало обращают внимания друг на друга, за исключением тех случаев, когда почему-либо привязываются к кому-нибудь.
   "...Вчера вечером в означенном деревянном флигеле, на нижней площадке лестницы, около дверей, обнаружен труп женщины лет пятидесяти. Смерть последовала примерно неделю тому назад. Осмотр тела быстро привел к заключению, что мы имеем дело с убийством. По-видимому убийца, пользовался одновременно и тупым, и острым оружием. Между прочим, около трупа найден нож со следами крови. Покойная жила одна, и разнообразные профессии ее трудно установить. Она спекулировала ломбардными квитанциями. Она гадала также на картах. Может быть, у нее были и еще менее почтенные источники доходов. В деревянном флигеле найдено некоторое количество золотых и серебряных изделий и мельхиоровые вилки и ножи, упакованные дюжинами. Хотя есть данные предполагать, что преступление было совершено с целью грабежа, злоумышленник не счел нужным унести с собой всю добычу. Возможно, что он удовольствовался звонкой монетой и несколькими наиболее ценными вещами. Если только ему не помешали и он не был вынужден обратиться в бегство, не успев похитить все.
   Мы немного удивлены, что преступление не было обнаружено раньше. В деревянный флигель заглядывали не часто, но тем не менее туда время от времени ходили люди. Почему ни посетителей, ни обитателей дома не поразила необычайность столь затянувшегося отсутствия? По-видимому, мяуканье кошки, запертой в деревянном флигеле, привлекло в конце концов внимание соседей и заставило их вызвать полицию".
   Жюльета не слушала.
   - Ты не опоздаешь? - говорит она.
   - Да, да. Ты права.
   Он складывает газету, целует Жюльету, которой удается отвести губы, и торопливо уходит.
  

II

ПЕРЕПОЛОХ У КИНЭТА

  
   Жюльета добирается до переплетной мастерской, не испытывая потребности стряхнуть с себя болезненную дремоту, в которой душа ее ворочается уже два месяца и в конце концов находит удобное положение.
   После короткого колебания она берется за ручку двери. Однако дверь оказывает сопротивление. Магазин закрыт. Жюльета удивлена. Она отступает немного на тротуар, рассматривает фасад.
   Но вот дверь приоткрывается. Сперва на лице бородатого переплетчика опасение, недоверие. Потом он узнает молодую женщину, и лицо его светлеет, озаряется улыбкой.
   - Простите меня, сударыня. Я был занят уборкой. Я закрыл дверь на задвижку.
   Он проходит вперед, хватает раскрытую газету, лежащую на большом столе и стоит некоторое время, повернувшись спиной, как будто роясь на полка в маленьком застекленном шкапу. Он бормочет:
   - Ваша книга... ваша книга... Но...
   Он оборачивается, вновь обретя хладнокровие.
   - Но... когда я обещал приготовить ее, сударыня?
   - Сегодня.
   - Сегодня утром?
   - Кажется.
   - Впрочем, она не была бы готова даже и вечером. Я не имею обыкновения нарушать обещания. Но у меня были серьезные неприятности. Мне очень досадно.
   "Моей книги нигде не видно, - думает Жюлье-та. - Ее здесь нет. Что он сделал с нею?" Ей хотелось бы спросить об этом переплетчика, не обижая его. Он опять начинает говорить:
   - Сегодня у нас понедельник. Я постараюсь закончить книгу послезавтра утром. И если вы дадите мне свой адрес, пошлю ее вам на квартиру, избавив вас, таким образом, от лишнего беспокойства.
   Жюльета смущена.
   - Дело в том, что... Мне она нужна сейчас. Пожалуй, я предпочла бы, чтобы вы вернули ее.
   - Но, сударыня, - солидно возражает Кинэт, - я полагаю, что книга вам нужна с переплетом? Ни один из моих собратьев, ни один, не был бы в состоянии переплести ее раньше среды. И потом, она уже в работе.
   - С книгой ничего не случилось, не правда ли?
   - О нет, сударыня. Я бы охотно показал ее, чтобы вас успокоить. Но в настоящее время она лежит под особым прессом и ее нельзя трогать, пока не высохнет клей.
   - Хорошо. Пусть так. Я зайду в среду утром. Или пришлю кого-нибудь. До свиданья.
  

* * *

  
   Оставшись один, Кинэт осыпает себя смутными упреками. Не потому, что он так уж недоволен собой. Побуждение, заставившее его открыть дверь после того, как он сказал себе, что не двинется с места, было правильно. Он сразу взял себя в руки, не выказав, как ему кажется, даже вначале чересчур подозрительного волнения. Но все это не существенно. Следовало бы добиться чего-то более существенного. Чего? Он сам хорошенько не знает. Здравый смысл подсказывает ему, что при создавшихся обстоятельствах единственная задача состоит в устранении непосредственной опасности, опасности, уже давящей на плечи. Всякая попытка усложнить положение, прибавить к уже существующему риску риск новой авантюры граничила бы с безумием. Но в то же время он неясно предощущает целую жизненную систему, основное правило которой - не уклоняться от каких-либо действий, если они теоретически осуществимы и случай манит к ним человека. Такая линия поведения согласовалась бы с общим взглядом на жизнь, с мифом о "высшем человеке", который не успел еще принять у Кинэта определенную форму и только намечается в блестящих и неустойчивых туманах мысли. А главное, она слилась бы в глубине души с ощущением неиссякаемого источника сил. Немедленной наградой ей служила бы напряженность каждого отдельного мига. Всякий след скуки исчезал бы, едва образовавшись. Даже конечный успех представлялся бы второстепенной случайностью, чем-то вроде нового подтверждения, лежащего вне данного действия.
   В ряде этих ускользающих интуиций он обособляет несколько более отчетливых идей. Одна из них такова: в обычной жизни, с которой люди мирятся по привычке, много времени уходит на то, чтобы помешать продолжению действий, уже начавшихся, и делается это без уважительных причин, из простого малодушия или из недоверия к себе. Поступая так, беспрерывно производишь внутри себя некое опустошение, уподобляясь владельцу сада, сбивающему во время прогулки головки со всех цветов, уже готовых распуститься. К вам во второй раз приходит женщина. Она молода и красива. Составлять заранее план, намечать определенную цель не обязательно. Но нельзя позволить ей уйти вторично, ничего не предприняв для достижения какой-то цели. Допустим, вы пытаетесь оправдаться. Вы, скажем, замешаны в деле об убийстве, и вам едва хватает всего вашего присутствия духа, всей вашей умственной энергии, чтобы предотвратить появление полиции, которая через несколько часов или даже раньше может постучаться в двери и спросить, почему вы прячете в задней комнате некий чемодан. Такими оправданиями вы только признаетесь в отсутствии размаха.
   Кинэт находит сравнение, проясняющее его ум. Некоторые коммерсанты вечно боятся перегрузки. Другие, наоборот, берут за правило никогда, ни при каких обстоятельствах не отказываться от заказов. Рано или поздно они их исполнят. В конечном счете все заказчики будут удовлетворены. У этих людей своего рода коммерческий героизм. К такому героизму случайный коммерсант Кинэт не стремится. Однако то, о чем он мечтает, есть перемещение его в более возвышенный план.
   Кинэт задумывается о поясе Геркулес. Двойная снисходительность его улыбки относится и к поясу и к нему самому. Сознание интеллектуального здоровья, которое проснулось в нем с утра, внушает ему терпимость, напоминающую терпимость сильного правительства. Почему бы и не удостоить доверием, отзывающим иронией, это приспособление, ставшее уже привычным? Ему не нужна полная уверенность, которой жаждут люди, измученные сомнениями и бедствиями. Тем лучше, если пояс способствовал приливу жизненных сил, ощущаемых им. Если же нет, то что о нем беспокоиться? Роль фетиша он играет не хуже любого другого предмета. В иных случаях нет ничего важнее точного познания истины. Человек должен строго устранять малейшую возможность ошибки. Если он этого не делает, он глупец или лентяй; и сами события наказывают его. В других случаях иллюзия не предосудительна. Она может развлекать человека, заменять ему общество, подбадривать его, как рюмка вина или папироса. (Кинэт не курит и почти не пьет. Иллюзия в таком значении слова станет, пожалуй, его излюбленным наркотиком.) Нужно только уметь различать случаи.
   Все раздумье переплетчика длится меньше трех минут. Он снова закрывает дверь на задвижку и возвращается в заднюю комнату. Возбуждение, которое владеет им и проявляется пока что в кипучем изобилии смелых мыслей, представляет собою результат чрезвычайно сильной утренней встряски.
  

* * *

  
   Он вышел из дому немного раньше восьми, чтобы сделать несколько обычных покупок. Купил газету. На улице только просмотрел ее, опасаясь, как и каждое утро, что среди новостей всплывет еще скрытое "происшествие". Заметка ускользнула от его внимания. Теперь это вызывает в нем удивление. Конечно, отчасти тут сыграло роль значительное место, уделяемое газетой убийству в бургундском поезде. (Кстати, дело это интересует Кинэта со многих точек зрения.) И потом, в душе его со дня на день укреплялась мало разумная вера, что все так и останется. Скрытое происшествие как будто отказывалось выйти наружу, естественным образом погружалось в прошлое, забывалось. "Ведь многие злодеяния никогда не обнаруживаются, их больше, чем принято думать". Может быть, эта мысль помешала Кинэту сразу найти заметку, которую он искал.
   Вернувшись в свой магазин, он с прохладцей стал читать газету. Вдруг ему бросился в глаза заголовок: "Убитая неделю тому назад". Он жадно прочел заметку, охваченный мелкой дрожью, которая все время усиливалась. Первым побуждением его было пойти к наружной двери и закрыть ее на задвижку. Он сильно стукнулся об угол стола. Снова сел. Несколько раз произнес шепотом: "Ах, начинается! Начинается!" Почти тотчас же вспомнил о чемодане, лежавшем в углу задней комнаты, за кретоновым пологом. Его сразу охватило безотчетное желание убежать куда глаза глядят, без всяких приготовлений, ничего не захватив с собой, кроме шляпы.
   Через пять минут ум его заработал снова. Он перечитал заметку, вникая в смысл каждой фразы, делая максимальные усилия, чтобы ее усвоить. Быстрые мысли то дополняли, то пронизывали, то останавливали чтение.
   "Улица Дайу, 18. Моя улица. В двух шагах от меня. Почти рядом. Чрезвычайно странно. Я не представляю себе, что это за флигель. Я даже не подозревал об его существовании. Большой двор... Какой двор?"
   Наблюдательности у него мало. Он это знает. Но не любит признаваться себе в этом. Идя по улице, он вечно погружен в свои мысли и рассеян. Взгляд его пронизывающих глаз становится по-настоящему зорок лишь тогда, когда он сознательно устремляет их на что-нибудь.
   "Женщина. Интуиция сразу подсказала мне, что это женщина. Но она казалась мне старше. Умерла неделю тому назад. Неверно. Шесть дней тому назад. Тупое орудие и нож".
   В общем, картина происшедшего, с первого же дня сложившаяся в его мозгу, оказалась замечательно точной. Женщина немного старше, чем на самом деле. Домишко вместо флигеля. Незначительные расхождения. В какое время дня это произошло? Как именно развернулось действие? В газете об этом ни слова. Однако и тут предположения Кинэта, дополненные весьма сдержанными признаниями наборщика, не могли быть уж очень далеки от истины.
   "Плохая наблюдательность? Возможно. Впрочем, при известной методичности это поправимо. Зато я в высшей степени силен во всем, что касается умственных построений или воссоздания фактов".
   Приятная мысль внезапно выталкивается другой, неприятной. Он спас этого человека, пусть только на время. И за шесть дней постоянных встреч не добился от него признания даже в том, что весь Париж узнал сегодня из газет. Правда, переплетчик не настаивал. Наоборот. Он предпочел окутать Легедри своим влиянием, приучить его мало-помалу к повиновению вообще. Вырвать у человека тайну - значит овладеть им частично. Кинэт же хотел забрать в руки всего человека целиком. Тайны обнаружились бы впоследствии сами собой. В последнее время Кинэт думал, что торопиться некуда. Тайны уже начали обнаруживаться. Но они могли бы обнаруживаться быстрее.
   Что сообщил ему этот человек? Свое имя: Огюстен Легедри. Свой возраст: тридцать один год. Он рассказал о своем детстве, о работе, о неудачах, о плутнях, О душевных состояниях. Странное изобилие душевных состояний. Легедри от природы человек беспокойный. Он носится со своими горестями. Он не только болеет ими; у него страсть к ним. Он не умеет выражать их; однако, после целого ряда повторений, отступлений и запинок они все-таки производят впечатление на собеседника. Кинэту кажется, что он как нельзя лучше представляет себе, почему наборщик в один прекрасный день сделался убийцей. Но он представляет себе это без всякой симпатии. Преступление Легедри основано на глупости и слабости. Он, Кинэт, презирает это. Легедри пришел к своей жертве с намерением не убить, а обокрасть ее. И решился он на кражу не столько из нужды в деньгах, сколько по злобе. Он пришел в бешенство, когда потерял свое последнее место и не нашел нового. Он злобствовал не столько на общество по-анархистски, сколько на самого себя и на судьбу. Если он убил (он не признался в этом переплетчику, но мало-помалу это выяснилось из его рассказов), то потому лишь, что в последнюю минуту жертва пыталась помешать ему уйти, хотела вырвать у него "добычу", как было написано в газете. Ему показалось, что он попался, а главное, что его обокрали в свою очередь. Он не видел иного выхода, кроме убийства. Жест самозащиты, вызванный безумным страхом, еще можно оправдать. К тому же он банален. Но Кинэт уверен, что Легедри нисколько не старался его избегнуть, что он с каким-то облегчением ухватился за подходящий случай и что вид крови не был ему неприятен. Да, очевидно, злоба. Об этом же свидетельствуют пиджак и платок, засунутые в пакет с книгами. Может быть, Кинэт не испытывает отвращения к злобе и жестокости. Но ему кажется, что он не любит их. Во всяком случае они ему непонятны.
   Кинэт замечает, что к "происшествию" он свободно применяет теперь слова "преступление", "убийство", "убийца". Это потому, что с утра все стало официальным.
   "Как я был наивен, думая, что некоторые преступления такого рода не обнаруживаются. Недомыслие. Смешение категорий. Скрыть можно отравление. Даже в иных случаях убийство в лоне семьи, перекрашивающееся при соучастии всех родственников в несчастный случай или в самоубийство. Но обычные преступления, преступления, которые совершаются людьми посторонними, неизбежно обнаруживаются. Это преступление должно было обнаружиться. Я проявил недостаток простого здравого смысла".
   В общем, такое событие может более или менее долго оставаться в первой стадии, стадии необнаруженного преступления. Однако, рано, или поздно, оно переходит во вторую стадию. Это стадия обнаруженного преступления и необнаруженного преступника. Вчера вечером произошел переход из первой стадии во вторую, от необнаруженного преступления к необнаруженному преступнику.
   Ну, а третья стадия? Стадия обнаруженного преступника? Очевидно, переход и тут неизбежен. Эта мысль внезапно сдавила виски Кинэта. Она предстала в очаровании простоты и симметрии. В ее властном облике крепчайшие суеверия приобретали родственное сходство с величайшими законами науки. Сталкиваясь с такими мыслями, человеческий ум невольно поддается их ворожбе. Мозговой контроль теряет свою силу. Если данная мысль страшна, ее парализующее действие сопровождается мучительным процессом внедрения. Она вонзается буравом в тело и овладевает человеком.
   Ужас, внушенный ею Кинэту, чувство уже вынесенного приговора и неотвратимого приближения грядущих бед, не соответствовал риску, которому он подвергался. Он даже почти забыл про дело Легедри. Закон, воображаемое существование которого потрясало его, пробудил в нем более глубокую тревогу.
   Однако, мысль эта внезапно теряет силу. Паралич проходит.
   "Полно. Это бессмысленно. В сотне, в тысяче случаев преступники, совершившие преступление именно такого рода, не обнаруживаются. Опыт подтверждает это".
   Он улыбается. Постепенно к нему возвращается энергия. Он похлопывает ладонью по развернутой газете. Встает со стула. Ему хочется двигаться, действовать. Ему хочется бороться. Ведь вчера вечером завязалась битва. Полиция перешла в наступление. Инертность недопустима.
   Две точки настойчиво притягивают его: флигель; Легедри. Ему не терпится бежать к флигелю, не терпится бежать к Легедри. С чего начать? Флигель совсем близко. Это "место преступления". Давно известно, что преступника неудержимо тянет к "месту преступления". Кинэт не совершил преступления. Но разве его желанию чуждо то бессмысленное влечение, которое овладевает преступником и часто указывает ему путь к гибели? Нужно сопротивляться. Нужно делать только то, что продиктовано разумом и включено в методический план.
   Неужели Легедри уже побывал во флигеле? По требованию Кинэта он поклялся не выходить за пределы окрестностей своего убежища. Но он порывист и лжив. Если он прочитал утреннюю газету, хватит ли у него выдержки не пойти на "место преступления", обнаруженного преступления? Одна надежда, что он не прочитал газеты. А это вполне вероятно. Он любит валяться в постели, много спать. Газеты вызывают в нем ужас. Сейчас он почти наверное еще не встал.
   Может быть, настоящая методичность в том, чтобы немедленно ехать к Легедри, воспользовавшись быстрым способом передвижения, вроде такси. Необходимо застать его дома. Предупредить его. Дать ему понять, что отныне малейшая неосторожность грозит тюрьмой и смертью. Потребовать от него слепого повиновения.
   Да, правильно. Кинэт берет шляпу. Положив руку на задвижку, он вспоминает про чемодан. Можно ли бросить его на произвол судьбы? Или это большая снеосторожность? Предположим, следствие добилось изумительно быстрых успехов и сейчас, в отсутствие Кинэта, кто-нибудь будет рыться в этом чемодане, рассматривать его содержимое? Кинэт не знает еще, какую басню выдумать для объяснения присутствии чемодана в задней комнате. Но прежде всего надо убедиться, что в нем нет ничего предосудительного. Кинэт открывал его только один раз, три дня тому назад, доставая белье Легедри. Он сделал осмотр, но поверхностный; как таможенный чиновник, не как полицейский. Басня, сочиненная Кинэтом, независимо от деталей, может внушить доверие, только если чемодан не содержит ничего, относящегося к преступлению. Нужно удалить из него все, что явилось бы в глазах придирчивого следователя вещественной уликой или частью похищенного добра. Если ему даже не поверят, он во всяком случае избегнет таким образом обвинения в укрывательстве.
   Итак, безотлагательно необходимо сделать тщательное и исчерпывающее обследование чемодана. (Та же строгая методичность, что и в прошлый вторник, когда речь шла об уничтожении следов крови на кухне, понимая слово "след" в научном смысле.) Всякая подозрительная вещь, всякая вещь, дающая повод к двусмысленым толкованиям, будет сожжена.
   К сожалению, в таком же безотлагательном порядке необходимо сочинить какую-нибудь правдоподобную басню. Если полицейские нагрянут внезапно или встретят его при возвращении, первый вопрос их будет: "У вас находится такой-то и такой-то чемодан. Почему?" Кинэт думал об этом все последние дни, но без напряженья. Он прохлаждался, как человек, ожидающий наития. К тому же, самая остроумная версия имела бы ценность только постольку, поскольку ее подтвердил бы допрошенный отдельно Легедри. Нужно, следовательно, как можно скорее встретиться с Легедри, сделать ему соответствующее наставление.
   Невозможно все совместить. Нет даже главной причины, обусловливающей ту или иную необходимость. Все причины главные, и все необходимо.
   Кинэт вытаскивает чемодан на кухню, открывает его, освобождает стол, чтобы складывать на нем каждую вещь в отдельности. Он откашливается несколько раз, усиленно моргает, движеньем плеч старается освободить шею от тисков одежды. Ищет в тайниках своего существа всей возможной полноты внимания. Производит в механизме своего ума то изменение скоростей, благодаря которому каждое восприятие четко обособляется, как будто пользуясь за собственный счет особым потоком разума, а внутреннее время каждую секунду отмечается вспышками, словно электрическая рампа.
  

* * *

  
   Часом позже он все еще трепетал, готовый сжаться или ринуться куда-то. Но и следа расслабляющей тревоги не осталось в нем. Весь страх его превратился в натиск. Содержимое чемодана было выложено на столе. Каждая вещь подвергалась тщательному осмотру, словно механизм, объем, вес и упругость которого выверяются десятком испытательных приборов. Пара носков, приобретенных на толкучем рынке, были брошены в печку, вместе с наволочкой, женским чепцом и туфлями, мужскими или женскими - неизвестно. Все эти вещи, разумеется, не имели никакого отношения к убийству на улице Дайу, но могли вызвать ряд вопросов.
   Остатки пепла рассыпались в печке. Кинэт заранее бросал вызов следствию.
   "Да, господа, этот чемодан принадлежит некоему Огюстену Легедри, который исполняет иногда мои поручения и выискивает у старьевщиков книги и переплеты. Как я с ним познакомился? Однажды он пришел ко мне и попросил у меня работы. Почему здесь этот чемодан? Потому, что Легедри принес его ко мне на неделю, сказав, что он меняет квартиру и не будет иметь постоянного местожительства, пока не найдет помещения по своему вкусу. Подозревают, что он совершил преступление, имевшее место где-то поблизости. Это меня очень удивляет".
   В этот миг он услышал, что кто-то пытается открыть наружную дверь. Он вздрогнул, но нисколько не растерялся. "Это клиент. Я не отзовусь". Однако он поспешно засунул вещи обратно в чемодан и снова положил его за кретоновый полог, в заднюю комнату. Потом полюбопытствовал узнать, кто пришел к нему.
   Когда он осторожно направлялся К двери, ему пришло в голову, что черновая версия, сочиненная им, грешит несоответствием с его визитом на улицу дю Шато и с тем, что он говорил там.
   "Я исправлю это".
   Ибо теперь у него была уверенность, что он успеет "исправить это". Неужели Полиция действительно могла нагрянуть к нему? Ребяческий страх внушил ему эту мысль.
   "Не так уж они гениальны!"
   Вот тут-то он и открыл дверь Жюльете Эзелэн.
  

III

ОТРАДА НА УЛИЦАХ

  
   Выйдя из переплетной, Жюльета сперва поблуждала по соседним улицам. О своей книге она думала как о дорогом существе, которое она, по недомыслию, подвергла опасности. Увидит ли она ее когда-либо? Собственная тревога объяснила ей, что из всего, что у нее было в жизни, она больше всего ценила две вещи: эту книгу и пачку писем. Пачка писем лежала дома, на полке шкафа, сбоку и в глубине, закрытая бельем. Надежно ли это место? Жюльета открыла сумочку И увидела ключ от шкафа, маленький, из блестящей стали, с медной головкой. Конечно, взломать замок было бы нетрудно, но потом пришлось бы открывать и внутренние ящики, тоже запертые на ключ. Под бельем вряд ли догадались бы рыться. Она боится, впрочем, не того, что их найдут (Попреки? Угрозы? Развод? Не все ли ей равно!), а того, что их уничтожат или хотя бы даже осквернят взглядом. Это главное достояние Жюльеты, ее богатство, то, что, как принято говорить, "привязывает ее к жизни".
   Ведь действительно, чтобы иметь силу продолжать жить, нужно дорожить чем-нибудь, кроме себя. Какая странная загадка! Жизнь, хваленая жизнь, которую люди ценят так высоко, вседовлеющая, несоразмеримая со всеми остальными благами, сама по себе не обладает ничем, что привязывало бы нас. Нам кажется, что мы крайне дорожим собою. Но в пределах себя мы не находим ничего равноценного пачке писем и книге.
   Парижские магазины - свидетели, незнакомые друзья. Парижские магазины - цветущие изгороди и дорожные вехи. Переливы витрин. Прелесть выставленных вещей, покоящихся на маленьких бархатных ступеньках. Прохлада воздуха. Никем не присвоенная меланхолия прячется за большим стеклом, в самом дальнем углу витрины. Не всегда настолько солнечно, как сегодня. Иногда в это время года бывают утра слегка туманные, еще не холодные; в такие утра воздух струится сквозь одежду, чуть-чуть проникает в тело, дает начало трепету, который не усиливается и не проходит, который нежен, безответен и продолжен мечтой. А на небе - мягко вылепленные облака, тающие одно в другом, облака серо-черные, серо-белые, слегка озаренные, слегка расцвеченные изнутри, как будто отсутствующее солнце светит им из очень дальних мест, из другого времени года. В эти дни витрины богаты и наполняют улицу переливами, полулетними отблесками, волнующими очертаниями предметов. Не нужно даже и останавливаться. Мглистый и трепетный свет улицы, сероватое мерцанье неба, покрытого барашками, глубоко проникают в магазины. Наступает зима, сладостный плен комнат, уединение, более долгий сон! А между тем именно теперь приятнее всего блуждать по улицам. Ласковость вещей сливается с осенними туманами. Каждая вещь кажется полной обещаний, как игрушка - ребенку. Каждая рассказывает что-то непонятное. Шляпа. Часы. Ваза с засахаренным миндалем. Мельхиоровый чайник. Боже мой! Как отрадна могла бы быть жизнь! Оно маячит вблизи, оно теряется вокруг нас, неуловимое присутствие счастья. Счастье без гордости, которым никому не приходит в голову завладеть. Счастье, ничего не требующее от будущего. Оно колеблется и дрожит в студеном свете улиц, в осени небес, в заливах витрин, как морское растение. "Я бы так много взяла от этого счастья. Я постаралась бы удовольствоваться им. Я не гордая и не жадная. Мне было бы достаточно одного. Теперь уж я менее требовательна, чем прежде. Он хочет остаться свободным. Да. Он прав. Это неопределенное счастье дается только людям совершенно свободным, не связывающим себя мыслью о будущем. Я бы более не требовала уделять мне так много времени. Если ему нужно время для самого себя. Если он боится порабощения. Просто знать, что он меня любит. Неужели же это больше невозможно?"
   Она видит приближающийся омнибус. Ей доставляют смутное удовольствие названия улиц, которые на нем написаны, которые она читает беглым взглядом, сливая одно с другим. У нее нет времени ни подумать, что они напоминают или обещают, ни представить себе маршрут, предложенный случаем. Когда прохожий ловит в уличном движении начертание какого-нибудь парижского маршрута, оно действует на него как заклинанье. Молния прорезывает широкий небосвод памяти слишком быстро, чтобы в него заглянул ум, достаточно ярко, чтобы взволновалась душа.
   Жюльета знаком останавливает омнибус, садится в него. Дребезжание и тряска завладевают ею. Она отдается какой-то отеческой грубости. Бояться нечего. Мало-помалу приходит забвение. Шаги лошадей похожи на дождь, барабанящий по крыше, или на тиканье стенных часов. На звуки, которые вносят спокойствие в нашу жизнь, показывая на своем примере, как долго можно длиться. Через стекла еле заметно вторгается улица. Куски проспектов, лоскутья неба, движение дерева, черного с позолотой, падают к вам на колени.
   Жюльета выходит из омнибуса потому, что название улицы, которое она слышит, вызывает у нее желание выйти. Она хитрит с собой. Она будто бы вспоминает, что давно не видела церковь Сент-Этьен-дю-Мон и площадь Пантеона, пустынную и величавую, как гравюры Римы.
   Поднявшись наверх, она обходит площадь, не думая ни о чем, кроме названия улиц. Она беспокоится. Она спрашивает себя, не обманула ли ее память.
   "Эльмская улица". Она бледнеет. Она смотрит на эмалированную дощечку, как будто желая заставить ее признаться, благосклонна она или пагубна. Она идет по едва знакомой улице. Только один раз, в прошлом году, она шла по ней вместе с ним. Налево высокие здания, направо низкие дома. Еще дальше. Вот решетка и, чуть отступя, большой фасад.
   Она останавливается на углу улицы Тюилье. Внезапно она чувствует невозможность уйти с этого места. Она не сводит глаз с решетки напротив, с павильона подъезда, с двери. Может быть, редкие прохожие, люди, живущие по соседству, удивлены при виде этой молодой женщины, стоящей неподвижно и словно подстерегающей кого-то.
  

IV

РАЗГОВОР В ЦЕРКВИ

  
   После ухода Жюльеты переплетчик употребил минут пятнадцать на приведение в порядок чемодана Легедри. Потом собрался уходить. Ему опять вспомнился ватный тампон в спичечной коробке, засунутый в глубину выдвижного ящика. Не было никаких шансов, чтобы в его отсутствие произвели обыск. Это, конечно, противоречило бы закону. А уж если бы это случилось, кому пришло бы в голову открывать спичечную коробку? Однако, для своего нравственного благополучия Кинэт хотел иметь возможность сказать себе, что помещение очищено от всяких следов и что улик в нем больше нет. Он достал коробку и положил ее в жилетный карман.
   Дойдя до бульвара Гарибальди, он на минуту задумался относительно способа передвижения. Но тотчас же пришел к выводу, что быстрота важнее осторожности. Он подозвал такси и дал ему адрес: "Базар Отель де Виль". Было пять минут одиннадцатого.
   В то время было совершенно излишне указывать маршрут той или иной поездки и даже выражать желание ехать кратчайшим путем. Это разумелось само собой, и шоферы набирались почти исключительно из бывших извозчиков, старых парижан, которые обиделись бы, если бы их вздумали учить, как надо ехать.
   Кинэт приказал остановиться на улице Тампля, совершенно открыто вошел в магазин и пересек его по диагонали, чтобы выйти на улицу Ла Верри, к углу улицы Архивов. Нижний этаж был уже густо заполнен толпою хозяек.
   Потом он свернул налево по улице Ла Верри, прошел улицу Ренар, улицу Клуатр Сен-Мерри и вышел на улицу Тайпэн в том месте, где она упирается в церковь.
   По дороге его немного смущала мысль о бороде. "Должно быть, меня страшно легко узнать". У него даже мелькнула мысль обриться. Вообще, несмотря на все принятые им предосторожности, он до сих пор слишком мало думал о своей внешности. Легедри тоже не заботился об этом.
   Кинэт вспомнил вопрос, заданный ему наборщиком в первый же вечер. "Вы не еврей?.. Я спросил это потому, что вы носите бороду". Напоминая еврея с улицы дез Экуф, Кинэт меньше всего рисковал обратить на себя внимание. Особенно в этой части города. "Я слишком опрятен. Следовало бы надеть сюртук". Тем не менее он сделал усилие, чтобы почувствовать себя уже стареющим евреем, занимающим довольно видное положение. Может быть, он ростовщик, а может быть, богатый ремесленник из другой части города, часовщик или ювелир, относящий заказ какому-нибудь единоверцу. Под влиянием этой мысли ноздри его сжимались, резче оттеняя изгиб носа. Он горбился. Шел, немного волоча ноги, ослабив мышцы, выворачивая ступни. Старался придать взгляду беспокойное, льстивое и пронырливое выражение. Эта игра очень занимала его. Он открывал в ней трудности и удовольствия.
   Какой-то человек попался навстречу. Кинэт замедлил шаг, чтобы дать ему пройти улицу раньше, чем сам он достигнет дома Легедри. Перед тем, как войти в дом, он еще раз оглянулся на прямоугольные строения улицы Тайпэн. Ни души. Он быстро проскользнул в коридор.
   Кинэт стучит в дверь Легедри. Никакого ответа. Он стучит сильнее. Ничего. "О! О! Положение осложняется! Лишь бы этот глупец не растерялся, случайно прочитав газету! Он способен убежать из дома. Как поймать его... прежде, чем его поймают другие?"
   Он колеблется. Осторожно выходит на двор. Видит старую привратницу. Он уже видел ее однажды, но в темноте и мельком. По всей вероятности, она его не заметила.
   - Кого вам надо?.. А! Он ушел. Да, ушел.
   - Хорошо, хорошо.
   Он не знает, стоит ли расспрашивать ее.
   - Может быть, вы его приятель?
   "Его приятель... мне это не нравится", - говорит себе Кинэт.
   - Я узнала вас по бороде.
   Сильно раздосадованный, Кинэт теребит свою бороду с таким видом, словно он может заставить ее исчезнуть или придать ей другую форму.
   - Он недавно встал и пошел пить кофе. Куда-то неподалеку. На улицу Рамбюто, кажется.
   - Вы не знаете, куда именно?
   - Нет, не знаю.
   - Сколько времени прошло с его ухода?
   - Пять, десять минут. Если бы вы немного поторопились, вы бы его застали.
   "Напрасно я прошел через весь Базар, - думает Кинэт. - Еще раз, сегодня важнее всего быстрота. Долой мелкую осторожность!"
   - Но он, наверное, вернется, - продолжает старуха. - Он сказал мне, что он вернется. Может быть, чтобы я в случае чего передала это Вам. Подождите у меня, если желаете. Я бы впустила вас в его комнату. Ключ при мне...
   "Он оставляет ей ключ! Вот дурак! Я связался с круглым дураком".
   - ...Но я знаю, что он не особенно любит, когда туда входят в его отсутствие.
   "Ну, разумеется! Он оставляет ей ключ и ясно дает понять, что у него есть вещи, которых не должны видеть".
   - Послушайте, сударыня, если бы я рассчитывал найти то кафе, в которое он пошел, меня бы это больше устроило. Вы совсем не представляете себе, где он?
   - Вероятно, на углу улицы Рамбюто и улицы Бобур. Я знаю, иногда он туда ходит.
   - Хорошо. Я поищу. Во всяком случае, если он вернется, скажите, чтобы он подождал меня. Пусть он больше не выходит. Скажите, что я нашел ему место и что это очень спешно. Через четверть часа я снова буду здесь.
  

* * *

  
   "Во всем этом виноват немного и я. Я обнаружил недостаток энергии, строгости. Ведь мы с первого же дня условились, что я найду ему другое убежище, что он уедет отсюда. Он захотел остаться до завтра. Чтобы не пропала квартирная плата за неделю. Жалкая отговорка. Я согласился. Факт, что я согласился. Как назвать это? Слабость характера. Слабость ума. Прекрасный образец того, как люди делают ошибки. Как они губят себя. Есть кое-что и похуже. Я еще не нашел ему нового убежища. Мало искал. Не по-настоящему. Лень? Да. Человек правильно оценивает факты. Это очень хорошо. Но если он потом бездействует? Легедри оставляет ключ старухе! Опять малодушие с моей стороны, прикрытое деликатностью. Я даже не знаю, что он прячет у себя в комнате. Кубышка. Наверное, есть кубышка. Что это за пакет, о котором он говорил мне в первый день? О котором он больше не заговаривал? Я смотрел по углам. Стенных шкафов нет. Под кроватью? Старуха нашла бы его, подметая комнату. Вдруг он спрятан в другом месте? Это гораздо хуже. Где? Тут необходим сообщник. Еще один человек. Третье лицо, посвященное в тайну. Может быть, женщина? Почему я не спросил его об этом прямо? Да, почему, собственно? Чтобы выдержать систему, прогрессивный метод. Я боялся также уронить себя в его глазах. Он подумал бы, что я требую дележа кубышки или что я хочу выманить ее у него и завладеть ею. С другой стороны, необходимо было не пугать его. Я действовал не слишком неискусно. Какое, в сущности, я имел оружие? Но сегодня нужно использовать встряску и добиться чего-нибудь. Энергия! Энергия!"
   На ходу Кинэт сжимает кулаки.
   "Выбора нет. Я обязан разыскать его".
   Кинэт чувствует, как в мозгу его развертывается очень выразительное и очень упрощенное представление, большая и схематическая картина, лежащая перед ним на плоскости немного вкось, под струями беловатого и нежного света, по окраске похожего на облако. Нечто вроде рельефного плана, почти без деталей, вылепленное из маловесомого вещества. Наверху, справа, подобие маленького круга или ярко освещенной шаровидной выпуклости: это флигель, место преступления. На известном расстоянии, ближе к середине, темная масса, ветвистая или лучистая: полиция. Еще ближе двигающаяся точка: Кинэт. Подальше другая точка: Легедри. Точка Легедри находится в данном пространстве, но не расположена нигде. Это ускользающая точка, которую не в состоянии фиксировать взгляд. Мысль рисует ее себе, если можно так выразиться, краешком глаза. Между всеми точками царит неразрывная связь. Они как будто соединены системой ниток или сплетением сил. Сейчас это вселенная Кинэта. Он созерцает ее душой, полной решимости.
   Он повторяет себе:
 

Другие авторы
  • Неведомский Николай Васильевич
  • Надсон Семен Яковлевич
  • Лоскутов Михаил Петрович
  • Мирбо Октав
  • Москвин П.
  • Забелин Иван Егорович
  • Мандельштам Исай Бенедиктович
  • Соловьев Федор Н
  • Шатобриан Франсуа Рене
  • Уоллес Эдгар
  • Другие произведения
  • Волконский Михаил Николаевич - Темные силы
  • Чаянов Александр Васильевич - Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей
  • Зелинский Фаддей Францевич - Сказочная древность
  • Страхов Николай Николаевич - Отчет о четвертом присуждении наград графа Уварова. Спб. 1860
  • Страхов Николай Николаевич - Парижская Коммуна
  • Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - История одной школы
  • Чарская Лидия Алексеевна - Библиография книг Л.Чарской 1990-2008 гг.
  • Волошин Максимилиан Александрович - Марина Цветаева. Письма к М. А. Волошину
  • Сургучёв Илья Дмитриевич - Сургучёв И. Д. : биографическая справка
  • Сумароков Александр Петрович - Сон ("Вторично пригрезилася мне...")
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
    Просмотров: 408 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа