Главная » Книги

Кервуд Джеймс Оливер - Скованные льдом сердца, Страница 3

Кервуд Джеймс Оливер - Скованные льдом сердца


1 2 3 4 5 6 7 8

м нужны будут деньги, Скотти, - сказал он. - Вам не следует здесь оставаться лишнее время. Отправляйтесь в Ванкувер. У меня здесь триста долларов. Вы должны взять их или я застрелю вас.
   Он только - что успел всунуть деньги в руку Дина, как Изабелла вышла из палатки. Глаза ее покраснели, но она улыбалась и держала что-то в руке. Она показала это обоим мужчинам. Это был голубой цветок, который Билли дал ей. Но теперь лепестки его были оборваны и девять лепестков лежало на ее ладони.
   - Он не должен принадлежать одному, - сказала она мягко, и улыбка погасла на ее губах, - здесь девять лепестков - по три для каждого из нас.
   Она дала три своему мужу и три Билли, и минуту мужчины смотрели на голубые лепестки, лежавшие на грубых жестких ладонях. Потом Билли достал кожаный мешочек, куда он положил прядку волос Изабеллы, и спрятал туда же голубые лепестки. Дин уложил их в старый конверт. Билли тихо сказал Дину:
   - Мне бы хотелось остаться на некоторое время одному. Не пройдете ли вы с ней до обеда в палатку?
   Когда они ушли, Билли прошел к тому месту, где он положил свой мешок перед тем, как броситься на Дина. Он завязал его и прикрепил себе на плечи. Потом он быстро пошел по своим прежним следам, и в сердце его было жуткое чувство беспросветного одиночества. Когда он добрался до перевала, он попробовал засвистеть, но губы не слушались, и что-то в горле мешало ему. С верхушки горы он посмотрел вниз. Легкая струйка дыма поднималась над еловой чащей. В глазах его потемнело, и голос сорвался, когда он крикнул имя Изабеллы. Он пошел назад к тоскливому одиночеству своей прежней жизни.
   - Теперь скоро, Пелли, - пробормотал он с невеселым смехом. - Я не совсем-то справедливо поступил с тобой, старина, но я буду спешить изо всех сил и постараюсь наверстать потерянное время.
   Поднялся ветер и закачал вершинами елей. Он был рад этому. Ветер предвещал метель. А метель занесет все следы.

Глава VII. БОЛЕЗНЬ ПЕЛЕТЬЕ

   Один на мысе Фелертон, среди завывания вьюги арктической ночи Пелетье день за днем боролся с лихорадкой, ожидая Мак-Вея. Вначале его наполняла надежда. Первый луч солнца, который они видели сквозь маленькое окошечко в то утро, когда Мак-Вей уехал в форт Черчилл, блеснул как раз вовремя, чтобы рассеять мрак в его голове. Три дня после того он все выглядывал в окошко, призывая всеми силами еще один такой же привет южных небес.
   Но та метель, с которой боролась Изабелла на снежной равнине, день за днем свирепствовала над его головой, с треском, воем и свистом грохоча среди ледяных полей, неся с собой вновь непроницаемый мертвый покров арктической мглы, которая сводила его с ума. Он пытался не думать ни о чем, кроме Билли, о быстром беге его верного товарища на юг и о драгоценных письмах, которые он принесет, и он считал дни, делая отметки пером на двери, отделяющей его от серого и багрового хаоса арктического моря.
   Наконец наступил день, когда он отказался от надежды. Он решил, что умирает. Он подсчитал отметки на дверях - их было шестнадцать. Как много дней прошло с тех пор, как Билли с собаками уехал. Если все шло хорошо, он сделал уже треть обратного пути, и через неделю будет дома.
   Худое, лихорадочно горящее лицо Пелетье расплылось в безумную улыбку. Гораздо раньше конца этой недели, думал он, он непременно умрет. Лекарства и письма придут слишком поздно. Вероятно, опоздают на четыре или на пять дней. Прямо под последней отметкой он провел длинную черту и в конце ее написал дрожащими неразборчивыми буквами:
   "Дорогой Билли, я думаю, что это мой последний день".
   Потом он перетащился от двери к окну.
   Там было то, что убивало его, - мертвый мир, простирающийся на сотни миль за видимый горизонт. К северу и к востоку не было ничего, кроме льда, нагроможденных друг на друга ледяных глыб, сначала белых, дальше серых, еще дальше багровых и, наконец, черных.
   До него донесся глухой, никогда не прекращающийся рокот подводного течения, идущего от Ледовитого океана, прерывающийся время от времени оглушительным грохотом, когда гигантские силы раскалывали точно огромным ножом одну из этих ледяных глыб. Уже пять месяцев он слышал эти звуки, и кроме голоса Мак-Вея и бормотания эскимоса - никакого другого человеческого голоса. Только раз за четыре месяца он видел солнце, в то утро, когда уезжал Мак-Вей.
   Он был на грани безумия. Многие до него сходили с ума. В окно ему видны были пять грубых деревянных крестов, отмечающих их могилы. В отчетах Северо-западной королевской стражи их называли героями. И скоро его, констебля Пелетье, будут упоминать в их числе. Мак-Вей напишет обо всем ей, милой верной девушке, за тысячи миль к югу, и она будет всегда помнить его - своего героя - и его одинокую могилу на мысе Фелертон, самом северном пункте царства закона.
   Но она никогда не увидит этой могилы. Она никогда не посадит на ней цветов, как она сажает их на могиле своей матери, она никогда не узнает всего - даже половины; не узнает, как страстно он жаждал услышать звук ее голоса, почувствовать прикосновение ее руки, увидеть блеск ее нежных голубых глаз прежде чем умереть. Они должны были пожениться в августе, когда кончится срок его службы в королевской страже. Она ждет его. А в июле или в августе дойдет весть, что он умер.
   С подавленным рыданием он откинулся от окна к грубому столу, который он придвинул к своей скамейке и тысячный раз поднес к своим покрасневшим глазам фотографическую карточку.
   Это был портрет девушки, дивно прекрасной в глазах Тома Пелетье, с русыми волосами и глазами, которые вечно говорили ему, как сильно она его любит. И в тысячный раз он повернул портрет и прочел на обратной стороне:
   "Мой собственный дорогой мальчик, помни, что я всегда с тобой, всегда думаю о тебе, всегда молюсь за тебя и знаю, дорогой, ты всегда будешь поступать так, точно я рядом с тобой".
   - Боже! - простонал Пелетье. - Я не могу умереть! Не могу! Я должен жить, чтобы увидеть ее, чтобы...
   Он упал на скамью вконец измученный. Опять в голове его замелькали огни. У него кружилась голова, и он говорил с ней или воображал, что говорит с ней, но это было всего лишь нечленораздельное ворчание Казана, старого одноглазого эскимосского пса, подозрительно поднявшего голову. Казан постоянно слушал бред Пелетье еще раньше, чем Мак-Вей оставил его одного. Скоро он опять засунул морду между передними лапами и задремал.
   Долгое время спустя он снова поднял голову. Пелетье затих. Но собака заворчала, подошла к двери, вернулась и стала беспокойно тереться о худую руку человека. Потом она отошла, села, подняла вверх морду и из ее горла вырвался долгий тоскливый вой, протяжный и страшный, каким собаки индейцев оплакивают своих умерших хозяев. Этот звук разбудил Пелетье. Он поднялся и почувствовал, что и на этот раз жар и бред покинули его голову.
   - Казан, Казан, - позвал он. - Еще не настало время!
   Казан подошел к окну, посмотрел на запад и стоял, опершись передними лапами на раму. Пелетье вздрогнул.
   - Опять волки, - проговорил он. - Или, может быть, лисица?
   Он тоже усвоил себе привычку говорить с самим собой, привычку, распространенную среди людей, живущих на Дальнем Севере, где собственный голос является часто единственным звуком, нарушающим убийственное однообразие. С этими словами он перебрался к окну и выглянул вместе с собакой.
   На запад тянулась безжизненная равнина, безграничная и пустая, без малейшего холма или кустика, и небо, нависшее над ней. Пейзаж всегда напоминал Пелетье ужасную картину Доре "Ад", которую он видел когда-то. Низкое твердое небо, точно из багрового и синего гранита, вечно угрожающее обрушиться вниз ужасающей лавиной. И между этим небом и землей был тот жалкий сдавленный мир, который Мак-Вей назвал как-то сумасшедшим домом вселенной.
   Единственный мутный глаз Казана и затуманенные горячечными видениями глаза Пелетье не могли видеть далеко, но наконец человек различил предмет, медленно движущийся в направлении к его хижине. Сначала он подумал, что это лисица, а потом волк, наконец, когда предмет приблизился, он показался ему заблудившимся северным оленем. Казан ворчал. Волосы на его спине угрожающе топорщились. Пелетье все внимательнее всматривался, прижимаясь лицом к холодному стеклу окна, и вдруг он издал громкое возбужденное восклицание.
   Это человек пробирался к нему! Он согнулся почти вдвое и подвигался вперед зигзагами. Пелетье с трудом добрался до двери, отодвинул засов и приоткрыл ее. Охваченный слабостью, он снова упал на конец скамьи.
   Казалось прошла вечность, прежде чем он услышал шаги. Медленные, спотыкающиеся. Минуту спустя в дверях показалось лицо. Это было ужасное лицо, заросшее бородой, с остановившимися безумными глазами - но это было лицо белого человека. Пелетье ожидал эскимоса, и он с внезапным приливом силы вскочил на ноги, когда вошел незнакомец.
   - Есть! Дайте мне что-нибудь поесть! Ради всего святого!
   Незнакомец упал на пороге сеней и смотрел на него с ненасытной звериной жадностью. По первому побуждению Пелетье дал ему виски, и тот стал пить большими глотками. Потом он поднялся на ноги, а Пелетье упал на стул у стола.
   - Я болен, - сказал он. - Сержант Мак-Вей ушел в Черчилл, а мне, кажется, приходит конец. Позаботьтесь сами о себе. Вот еда... овсяная лепешка...
   Виски оживили вновь пришедшего. Он смотрел на Пелетье, оскалив свои желтые обломанные зубы, сверкавшие среди всклокоченной бороды и усов. Его взгляд прояснил мозги Пелетье. По какому-то побуждению, непонятному для него самого, рука его схватилась за то место, где у него обычно висела кобура. Тут он вспомнил, что казенный револьвер у него под подушкой.
   - Лихорадка, - сказал незнакомец.
   Приглядевшись к нему, Пелетье решил, что это матрос.
   Он снял толстую куртку и швырнул ее на стол. Потом, следуя указаниям Пелетье, он разыскал пищу и через десять минут жадно ел. Только после того, как он сел за стол напротив, Пелетье заговорил с ним:
   - Кто вы такой и каким образом, черт побери, попали сюда?
   - Блэк - Джим Блэк мое имя, а иду я из голодного эскимосского становища - так я его называю - в тридцати милях на север вдоль берега. Пять месяцев назад меня высадили в ста милях оттуда, с китоловного судна Джона Сиднея, чтобы охранять кашалота, а кашалота унесло льдом. Тогда мы подались на юг - мы умирали от голода - я и женщина...
   - Женщина! - крикнул Пелетье.
   - Эскимосская скво, - сказал Блэк, вычищая трубку. - Капитан купил ее для компании мне - заплатил четыре мешка муки и нож ее мужу на мысе Вагнера. Дайте табачку!
   Пелетье встал и пошел достать табаку. Он с удивлением заметил, что крепче держится на ногах, и в голове у него прояснилось после слов Блэка. Они с Мак-Веем всегда вели упорную борьбу с бессовестной торговлей эскимосскими женщинами и девушками, какую завели белые, а теперь Блэк сам признавался в этом преступлении. Необходимость действовать, действовать немедленно победила его болезнь. Он вернулся с табаком и снова сел.
   - Где же женщина? - спросил он.
   - Там, в юрте, - сказал Блэк, набивая трубку. - Мы убили моржа и выстроили снежную юрту. Провизия вся вышла. Теперь она уже, верно, померла, - прибавил он с грубым смехом, взглянув на Пелетье. - А здорово опять попасть в жилище белого человека!
   - А может, она не умерла? - настаивал Пелетье.
   - Ну так скоро помрет, - произнес Блэк. - Она совсем ослабла, не могла идти, когда я ушел. Впрочем, эскимосы живучие твари, они нелегко умирают, особенно женщины.
   - Вы, конечно, вернетесь за ней?
   Тот посмотрел минуту на раскрасневшееся лицо Пелетье и засмеялся, точно тот сказал какую-то забавную шутку.
   - Ну нет, миляга. Я не стану проделывать эти тридцать миль - да еще тридцать обратно - за всех эскимосских женщин мыса Вагнера.
   Глаза Пелетье наполнились кровью, когда он вновь облокотился на стол.
   - Слушайте, - сказал он, - вы пойдете назад и сейчас же! Поняли? Вы пойдете назад!
   Вдруг он остановился. Он взглянул на куртку Блэка и внезапным движением, изумившим последнего, схватил ее и снял с нее что-то. Приглушенный крик вырвался из его груди. Он держал в пальцах один волос. Он был длиною с фут и принадлежал не эскимосской женщине. Он отливал золотом в тусклом свете, проникавшем в окно, Пелетье поднял страшный взгляд на сидящего против него человека,
   - Вы лжете! - сказал он. - Она не эскимоска!
   Блэк приподнялся, опираясь громадными руками на край стола, выставив вперед свое грубое лицо, так что Пелетье принужден был откинуться назад. И это было вовремя. С проклятием Блэк отшвырнул стол в сторону и кинулся на больного.
   - Я убью тебя! - крикнул он. - Убью и суну туда же, куда ее. А когда придет твой товарищ, я и его...
   Его рука протянулась к горлу Пелетье, но раньше, чем он успел стиснуть его, тот крикнул:
   - Казан! Казан!
   С злобным ворчанием старый одноглазый пес бросился на Блэка, и все трое покатились на скамью Пелетье.
   На минуту нападение Казана заставило Блэка отнять одну из своих могучих рук от горла Пелетье. В то время, как он старался сбросить с себя собаку, Пелетье успел засунуть руку под подушку и вытащил тяжелый казенный револьвер. Когда Блэк занес над собакой длинный нож, выхваченный из-за пояса, Пелетье спустил курок. Блэк выронил нож, Без единого звука он рухнул на пол. Пелетье вскочил. Казан все еще не разжимал зубов, вонзившихся в ногу матроса.
   - Будет, дружище, - позвал он собаку. - С ним покончено.
   Он сел и посмотрел на Блэка. Он знал, что человек этот мертв. Казан с поднявшейся дыбом шерстью обнюхивал голову матроса. В эту минуту в окно ворвался яркий луч света. Это было солнце - второй раз за четыре месяца. Крик радости вырвался из груди Пелетье. Но вдруг он остановился. На полу, рядом с Блэком, что-то блеснуло золотом. Пелетье бросился на колени.
   Это был золотой волос с куртки убитого, приставший к карточке его возлюбленной, которая упала, когда стол перевернулся. С этой карточкой в одной руке и с волосом в другой Пелетье медленно поднялся на ноги и посмотрел в окно. Солнце опять скрылось. Но его появление вдохнуло в него новую жизнь. Он радостно обернулся к Казану.
   - Все это имеет какое-то значение, дружище, - сказал он тихим убедительным голосом. - Солнце, карточка и это. Это она послала. Слышишь! Она послала! Я слышу ее голос, она велит мне идти: "Томми, - говорит он, - ты не мужчина, если ты не пойдешь, хотя бы тебе пришлось умереть в пути. Ты можешь снести ей что-нибудь поесть, - говорит она, - ведь все равно, где умереть - здесь или в юрте. Можешь написать словечко Билли и можешь оставить ей чем прокормиться до его возвращения, а потом он перевезет ее сюда, а тебя все равно похоронят рядом с остальными". Вот, что она говорит, Казан, ну, и, значит, мы пойдем!
   Он оглянулся немного растерянно.
   - Прямо по берегу, - пробормотал он. - Ну что же, мы пройдем.
   Он начал собирать в мешок провизию. За дверями у него были маленькие саночки. Закутавшись в меховую одежду, он положил мешок на сани, туда же погрузил вязанку дров, фонарь, одеяло и масло. Сделав это, он написал несколько слов Мак-Вею и прибил записку к двери. Потом он впряг старого Казана в санки и пустился в путь, оставив убитого там, где он упал.
   - Этого-то она и хотела от нас, - сказал он Казану. - Конечно, она хотела этого, доброе верное сердце!

Глава VIII. МАЛЕНЬКАЯ ТАЙНА

   Пелетье держался у самого скованного льдом берега. Он подвигался медленно, щадя Казана, напрягавшего все мускулы своего старого тела, чтобы тащить сани. На время возбуждение придало силы Пелетье, но они постепенно стали падать. Все-таки прежняя слабость не возвращалась к нему. Он чувствовал, что неуверенность коренится, главным образом, у него в глазах.
   Недели лихорадки ослабили его зрение, и весь мир кругом казался ему изменившимся и странным.
   Он видел отчетливо только на расстоянии нескольких сот шагов, за пределами этого небольшого круга все казалось ему серым и темным. Странным образом его поражало, что, несмотря на трагизм его теперешнего положения, в нем было и что-то комическое. Он не мог не смеяться, вспоминая, что Казан одноглазый, а сам он полуслепой. Он посмеивался про себя и разговаривал с собакой.
   - Мы точно в кошки-мышки играем, дружище, - говорил он, - как играли ребятами. Она завязывала мне глаза платком, и я гонялся за ней по всему старому саду, а когда я ловил ее, то по условиям игры мог поцеловать. Раз я здорово налетел на яблоню...
   Конец его лыжи ударился в обледеневший сугроб и он отлетел далеко лицом в снег. Он выкарабкался и встал.
   - Мы играли в эту игру, пока не выросли, старина, - продолжал он. - Последний раз мы играли, когда ей было семнадцать лет. Она заплетала волосы в толстую косу, но они все растрепались, и, когда я поймал ее и сорвал платок, я увидел ее смеющиеся глаза и губы. Я сжал ее крепче, чем всегда, и сказал ей, что буду устраивать наш дом с ней. А потом я попал, сюда.
   Он остановился и протер себе глаза. Через час, когда они продолжали пробираться вперед, он бормотал что-то, чего не понял бы не только Казан, но и никто другой. Впрочем, хотя слова его звучали бредом, искра сознания не погасла в его мозгу. Юрта и в ней умирающая с голоду женщина, покинутая Блэком, живо рисовались в его воображении, и он не забывал об этом ни на минуту. Он должен найти юрту, а юрта на самом берегу моря. Он не пропустит ее, если проживет достаточно, чтобы пройти тридцать миль. Ему не приходило в голову, что Блэк солгал и что юрта много дальше или, напротив, значительно ближе.
   Было два часа, когда он остановился, чтоб сварить себе чаю. Он думал, что прошел около восемнадцати миль. Значит, немногим более половины пути. Он был не голоден, но покормил Казана. Горячий чай, немного разбавленный виски, взбодрит его больше, чем пища.
   - Самое большее двенадцать миль, - сказал он собаке. - Это мы пройдем. Непременно пройдем.
   Если бы глаза его видели лучше, он бы, наверно, увидел занесенный снегом холм, называвшийся "Слепой Эскимос", ровно в девяти милях от их хижины. Но он не видел и шел вперед, исполненный надежды. Голова его болела, и ноги двигались с трудом. Вскоре день погас, но в это время не было большой разницы между светом и тьмой, и Пелетье едва ли обратил внимание на это различие. Наконец образ юрты и умирающей женщины стал лишь временами вспыхивать в его мозгу. Он чередовался с темными провалами. Вспышки энергии медленно гасли, и, наконец, Пелетье упал на сани.
   - Вперед, Казан! - слабо вскрикнул он. - Ну-ка, вперед!
   Казан слышал только неясное бормотанье. Он остановился и оглянулся, слегка повизгивая. Некоторое время он сидел на задних лапах, прислушиваясь к чему-то странному, доносившемуся до него по ветру. Потом он побежал немного быстрее, продолжая повизгивать. Если бы Пелетье сознавал окружающее, он бы направил его прямо по берегу. Но старый Казан вдруг повернулся в сторону от моря. За последние десять минут он дважды останавливался и втягивал в себя воздух, и каждый раз немного менял направление/ Полчаса спустя он подошел к белому бугорку, возвышавшемуся среди снежной равнины. Он остановился, сел на задние ноги, поднял морду к черному ночному небу и второй раз за этот день испустил громкий тоскливый вой.
   Это привело в себя Пелетье. Он приподнялся, протер себе глаза, встал на ноги и увидал холмик в нескольких шагах впереди. Это окончательно прояснило его сознание. Он понимал, что это - юрта. Надо было открыть дверь. Он достал фонарь и стал возиться с ним. Не меньше полудюжины спичек ушло на то, чтобы зажечь его. Потом он вошел внутрь с Казаном, не отстававшим от него ни на шаг.
   Там неприятно пахло сыростью, как всегда в снежных юртах. Не слышно было ни звука. Фонарь освещал маленькое помещение, на полу Пелетье заметил кучу одеял и медвежью шкуру. Никаких признаков жизни не видно было, и он инстинктивно повернулся к Казану. Собака уставилась на кучу одеял, уши ее насторожились, глаза горели и из горла вырывался тихий вой.
   Пелетье еще раз взглянул на кучу одеял и медленно подошел к ним. Он откинул медвежью шкуру и нашел то, о чем говорил Блэк - женщину. Мгновенье он стоял неподвижно, потом с подавленным восклицанием опустился на колени. Блэк не соврал: это была эскимосская женщина. Она умерла. Но умерла не от голода. Блэк убил ее!
   Он встал на ноги и оглянулся. Но все-таки неужели этот золотой волос, этот волос белой женщины, ничего не означал? Что такое? Он отскочил назад к собаке. Его напряженные нервы содрогнулись от какого-то звука, какого-то движения, доносившегося из дальнего темного угла юрты. Сани, застрявшие в дверях, не пускали Казана дальше, но он визжа рвался вперед. Снова раздался тот же звук - тихий жалобный человеческий плач.
   Держа фонарь в руке, Пелетье направился в угол. Там на земле лежал второй сверток одеял, и, когда он пригляделся к нему, то заметил, что сверток шевелится. Секунду он поколебался, глядя на него, потом с усилием разбил ледяную кору, сковавшую его сердце, бросился к нему и раскрыл его.
   Свет фонаря упал на тонкое бледное личико и золотистую головку маленького ребенка. Большие испуганные глаза смотрели на Пелетье. Онемев от изумления при виде этого чуда, он опустился на колени, но глаза снова закрылись, и раздался тот тонкий голодный плач, который Казан слышал, когда они еще приближались к юрте. Пелетье откинул одеяло и прижал малютку к себе.
   - Это девочка - крошечная девочка! - пояснил он Казану. - Ну же, дружище, отойди!
   Он положил ребенка на другое одеяло и отогнал собаку. В нем внезапно пробудилась сила двух человек. Он выскочил из юрты, схватил свои одеяла и стал быстро распаковывать на снегу мешок.
   - Это она нас прислала, дружище! - вскричал он прерывающимся от волнения голосом. - Где же это молоко?..
   Через десять секунд он уже был опять в юрте с жестянкой сгущенного молока, кастрюлькой и спиртовкой. Руки его так сильно дрожали, что он с трудом зажег фитиль. Когда он открывал ножом жестянку, он видел, как глаза ребенка на мгновение открылись и снова устало закрылись.
   - Минуту только, полминутки, - просил он, выскабливая молоко в кастрюльку. - Что, голодна, крошка? А? Голодна?
   Он держал кастрюльку над самым синим огоньком и с ужасом поглядывал на маленькое бледное личико. Его худоба и спокойствие пугали его. Он обмакнул палец в молоко и нашел, что оно согрелось.
   - А чашка, Казан! Как же я не принес чашку?
   Он бросился из юрты и сейчас же вернулся с оловянной кружкой. В следующую минуту ребенок был у него на руках, и он с некоторым усилием разжал ему губы и влил в рот первые капли молока. Глаза девочки открылись, жизнь как будто начала возвращаться в маленькое тельце, и она стала громко глотать, ухватившись тоненькими ручками за его руку.
   Это прикосновение, этот звук, этот трепет жизни около него потрясли Пелетье. Он позволил ей выпить полкружки и потом хорошенько укутал ее в теплое казенное одеяло, так что видно было только личико и золотые волосы. Он на минуту приблизил ее к фонарю. Она снова смотрела на него удивленно, широко открытыми, но не испуганными глазами.
   - Ну что за прелесть! - вскричал он с восторгом. - Да кто же ты, дитя? Тебе, наверно, не больше трех лет. Где же твои папа и мама?
   Он снова положил ее на одеяло.
   - Ну, теперь развести огонь, Казан! - сказал он.
   Он поднял фонарь и нашел отверстие, которое проделал Блэк в снегу для выхода дыма. Потом он пошел за топливом, прогнав собаку с дороги. Через пять минут маленький огонек уже освещал и согревал внутренность юрты.
   К своему удивлению, Пелетье нашел ребенка спящим, когда вернулся к нему. Он уложил ее получше, а потом вытащил мертвое тело эскимосской женщины за дверь и дальше, на полсотни шагов от юрты. Его немало удивляла вернувшаяся к нему сила. Он поднял руки над головой и глубоко вдохнул в себя морозный воздух. Ему казалось, точно что-то освободилось внутри него, какая-то давящая тяжесть спала с его глаз. Казан шел за ним, и он посмотрел на собаку.
   - Прошло, Казан, - воскликнул он тихим неуверенным тоном, - Я не чувствую себя больше больным, нисколько. Это она...
   Он вернулся в юрту. Фонарь и огонь ярко освещали ее, и в ней стало значительно теплее. Он снял толстую куртку, расстелил медвежью шкуру перед огнем и сел на нее с ребенком на руках. Она все еще спала. Он жадно смотрел на маленькое худенькое личико.
   Его грубые пальцы осторожно откинули назад золотые локоны. Он улыбался. Глаза его светились. Голова наклонялась все ниже и ниже, медленно, почти робко. Наконец губы его коснулись щеки ребенка. И его желтое, темное лицо, загрубевшее от ветра, метелей и сильного мороза, прильнуло к нежному лицу этой маленькой незнакомой девочки, которую он нашел на краю света.
   Казан некоторое время прислушивался, сидя на задних лапах. Потом он свернулся калачиком перед огнем и заснул. Долго сидел Пелетье, тихонько покачиваясь взад-вперед, охваченный ощущением счастья, становившимся с каждой минутой все сильнее и глубже. Он чувствовал легкое биение сердца малютки на своей груди, ощущал ее дыхание на своей щеке. Одна из ее ручек схватилась за его большой палец.
   В уме его возникали сотни вопросов. Кто эта покинутая крошка? Кто ее отец и мать, где они? Каким образом она попала к Блэку и к эскимосской женщине? Блэк ведь не был ее отцом и эскимоска матерью... Какая трагедия забросила ее сюда?
   Он ощутил радость, сообразив, что никогда не сможет ответить на эти вопросы. Она теперь его. Он нашел ее. Никто никогда не отнимет ее у него. Осторожно, чтоб не разбудить ее, он сунул руку в карман и достал карточку прелестной девушки, которая будет его женой. Теперь он уже не умрет. Прежний страх и прежняя болезнь покинули его. Он знал, что будет жить.
   - Ты сделала это, - прошептал он тихонько, - и я знаю, ты будешь рада, когда я привезу ее к тебе.
   И, обратившись к спящей девочке, он прибавил:
   - Если у тебя еще нет имени, я буду звать тебя Тайна - хорошо? - моя Маленькая Тайна.
   Когда он снова отвел взор от карточки, Маленькая Тайна смотрела на него широко открытыми глазами. Он спрятал карточку и взял кружку с молоком, гревшуюся перед огнем. Девочка пила так же жадно, как первый раз, а Пелетье нашептывал ей в ухо разный ласковый вздор. Когда она кончила, он вдруг вытащил опять карточку, решив по внезапному нелепому вдохновению, что она должна понять.
   - Посмотри-ка, - сказал он, - правда, милая?
   К его удивлению и радости, Маленькая Тайна высвободила ручку и дотронулась маленьким указательным пальцем до лица девушки. Потом она перевела глаза на Пелетье.
   - Мама, - пробормотала она.
   Пелетье попытался заговорить, но в горле у него точно застряла кость и мешала ему. По телу его пробежал огонь. Это единственное слово наполнило его жгучей радостью. Когда он наконец заговорил, голос его дрожал, как у нервной женщины.
   - Верно, - сказал он. - Ты права, малютка. Это твоя мама.

Глава IX. СЕКРЕТ УМЕРШЕГО

   На восьмой день после того, как Пелетье нашел эскимосскую юрту, явился Билли Мак-Вей со своими измученными собаками, письмами и лекарствами. Он шел всю ночь напролет, и ноги его жестоко болели.
   Со страхом увидел он издали черные утесы Фелертона. Он боялся открыть наружную дверь хижины. Что он найдет? За последние сорок восемь часов он все время взвешивал шансы Пелетье и установил два шанса против одного, что найдет своего товарища умершим.
   А если нет, если Пелетье еще жив, какую длинную повесть расскажет он больному. Он чувствовал, что ему необходимо поделиться с кем-нибудь, и знал, что Пелетье сохранит его секрет. И он поймет. День, за днем, пока он продвигался к северу, одиночество все тяжелее давило на его сердце. Он пытался изгнать Изабеллу из своих мыслей, но это было невозможно.
   Ее образ постоянно мелькал перед ним, и с каждой новой милей, ложившейся между ними, Изабелла" казалась ему внутренне все ближе, и сердце его сжималось все большей мукой. И вместе с этим страданием и полной безнадежностью он чувствовал с каждым днем все растущую радость.
   Это была радость от сознания, что он вернул жизнь и надежду Изабелле и ее мужу. С каждым днем он чувствовал, как растет эта надежда. Из эскимосского становища он послал гонца в Черчилл с длинным докладом дежурному офицеру. И в этом докладе он солгал. Он сообщал, что Скотти Дин умер от ушиба, полученного во время падения. Ни минуты он не пожалел об этой лжи. Он обещал также явиться в Черчилл, чтобы выступить свидетелем против Беки Смита, как только он доберется до Пелетье и поставит его на ноги.
   В этот последний день, когда он увидел перед собой утесы Фелертона, он представлял себе, сколько он будет рассказывать Пелетье, если застанет его в живых. Мысленно он повторял себе интересную повесть о той ночи среди снежной равнины, когда вдруг из мрака появились собаки, а потом он встретил большие испуганные глаза женщины и увидел длинный узкий ящик на санях.
   Все это он расскажет Пелетье. Он расскажет ему, как он устроил для нее привал в эту ночь и как позже он сказал ей, что любит ее и попросил у нее один поцелуй. А дальше - утренние события: покинутая палатка, пустой ящик, записка Изабеллы, открытие, что в ящике был живой человек, тот самый, за которым они с Пелетье гонялись по снежным пустыням на две тысячи миль в округе. Но скажет ли он правду о том, что случилось после?
   Он ускорил усталые шаги, когда собаки взобрались со льда на откос берега, и пристально смотрел вперед. Собаки бежали быстрее, когда до них стал доноситься запах дыма. Наконец они увидели самую хижину. Глаза Мак-Вея не уступали в зоркости глазам животных.
   - Пелли, старина, - пробормотал он про себя, - Пелли...
   Он торопился. Потом он тихим голосом позвал собак и остановился. Он вытер себе лицо. Глубокий вздох облегчения вырвался из его груди.
   Прямо над трубой хижины поднимался густой столб дыма.
   Он спокойнее подошел к дверям хижины, удивляясь, как это Пелетье не видел его и не слышал лая собак. Он сбросил лыжи, радуясь тому сюрпризу, который он доставит своему товарищу. Он уже взялся за ручку двери, как вдруг он остановился. Улыбка сбежала с его губ. Глубокое изумление выразилось на его лице. Он ближе придвинулся к двери и прислушался с безумно бьющимся сердцем. Он вернулся слишком поздно... может быть, он опоздал всего на день... на два. Пелетье сошел с ума.
   Он слышал, как он бредил, наполняя хижину громким смехом, от которого дрожь ужаса проникала в его жилы. Сумасшедший! Стон сорвался с его губ, и он поднял глаза к небу. А вот теперь смех перешел в пение. Это была та самая любовная песенка, которую пела Пелетье любимая им девушка, когда они были вдвоем под ночными звездами. Вдруг она оборвалась и послышался другой звук. С громким криком Мак-Вей распахнул дверь и ворвался внутрь.
   - Пелли!.. Пелли!.. Боже...
   Пелетье стоял на коленях посреди пола. Но Билли заметил прежде всего не его веселое и радостное лицо. Он уставился на маленькое золотоволосое создание, стоявшее против него. Он возвращался из тяжелого путешествия, шел день и ночь, и на минуту у него мелькнула мысль, что все это видение. Прежде чем он пошевелился, Пелетье вскочил на ноги и, сияя радостью, пожимал ему руку. В его лице не было ни признака лихорадки, ни безумия. Точно во сне слушал Билли, что тот говорил.
   - О, как я рад тебе, Билли! - вскричал он. - Мы так тебя ждали, так мечтали о твоем возвращении. Всего какую-нибудь минуту назад мы стояли у окна и смотрели в бинокль. Ты, верно, шел тогда по льду. Подумай-ка. Так недавно я воображал, что умираю, воображал, что я один в мире, один, один. А теперь, видишь, Билли, у меня семья!
   Маленькая Тайна тоже вскочила на ноги. Она с удивлением смотрела на Билли. Ее золотые кудри вились вокруг хорошенького личика, она держала в руке несколько старых писем Пелетье. Потом она улыбнулась Билли и протянула ему письмо. В ту же секунду он выпустил руки Пелетье и схватил ее на руки.
   - У меня в кармане письма тебе, Пелли, - пробормотал он. - Но раньше ты должен сказать мне, кто она и откуда ты ее добыл.
   Пелетье вкратце рассказал ему о посещении Блэка, о схватке и о том, как он нашел Маленькую Тайну.
   - Я бы умер, если бы не она, Билли, - закончил он. - Она вернула меня к жизни. Но я не знаю, кто она и откуда она явилась. Ни в карманах Джима, ни в юрте не было никаких указаний на это. Я закопал его недалеко - можешь сам посмотреть, когда отдохнешь.
   Он бросился, как голодный на пищу, на письма, которые Мак-Вей достал из кармана. Пока он читал, Мак-Вей сидел, держа Маленькую Тайну на коленях. Она смеялась и гладила маленькими теплыми ручками его грубое лицо. Глаза у нее были голубые, как у Изабеллы, и вдруг он так крепко прижал к себе ее головку, что она на мгновение испугалась. Немного погодя, Пелетье оглянулся на них. Глаза его блестели, лицо сияло радостью.
   - Нет лучше ее на всем свете! - прошептал он. - Она говорит, что тоскует обо мне. Просит меня спешить... спешить к ней. Говорит, что если я не вернусь скоро, она сама приедет ко мне! Прочитай-ка, Билли!
   Он с удивлением смотрел на перемену в лице Мак-Вея. Билли машинально взял письма и положил на край стола, у которого он сидел.
   - Я прочту их... немного погодя, - сказал он тихо.
   Маленькая Тайна слезла с его колен и побежала к Пелетье. Билли смотрел прямо в лицо друга.
   - Ты все мне сказал, Пелли? В его карманах не было ничего? Ты хорошо обыскал его?
   - Да. Там ничего не было.
   - Но... Ты ведь был болен...
   - Поэтому-то я и не зарыл его глубоко, - прервал его Пелетье. - Он у самого последнего креста, прямо под снегом и льдом. Я хотел, чтобы ты посмотрел сам.
   Билли вскочил на ноги. Он схватил Маленькую Тайну и близко заглянул ей в лицо. Взгляд у него при этом был какой-то странный. Она весело засмеялась, но он не обратил на это внимания. Потом он передал ее Пелетье.
   - Пелли, - сказал он, - рассматривал ты когда-нибудь близко глаза? Голубые глаза?
   - У моей Жанны голубые глаза...
   - А есть в них маленькие темные точки, как у лесных фиалок?
   - Не-е-ет...
   - Они голубые, чисто голубые, правда?
   - Да.
   - Я думаю, что и все голубые глаза такие, без темных точек. Ты согласен со мной?
   - Скажи, ради всего святого, чего ради ты заговорил об этом? - спросил Пелетье.
   - Я хотел только узнать, что в ее глазах есть темные точки, - отвечал Билли. - Я только раз видел глаза, точь-в-точь похожие на эти. - Он повернулся к дверям. - Я пойду позабочусь о собаках и откопаю Блэка, - прибавил он. - Я не могу успокоиться, пока не посмотрю его.
   Пелетье поставил Маленькую Тайну на пол.
   - Я взгляну на собак, - сказал он. - Но я не хочу больше видеть Блэка.
   Оба мужчины вышли, и пока Пелетье впускал собак в сарайчик за хижиной, Билли начал работать топором и лопатой на том месте, которое указал ему товарищ. Через десять минут он добрался до Блэка. Волнение, которое он не хотел показывать Пелетье, пересилило чувство ужаса, когда он вытащил окоченевший труп. Мертвец представлял собой отвратительное зрелище с обращенным к небу волосатым лицом и оскаленными зубами.
   Билли знал многих, заходивших с Севера в Черчилл, но он никогда раньше не видел Блэка. Возможно, что покойный не все врал и что он действительно матрос, оставленный на берегу каким-нибудь китоловным судном. Он содрогнулся, когда начал шарить по его карманам. С каждой минутой росло его разочарование. Он нашел несколько вещей: ножик, два ключа, зажигалку и тому подобное, но не было ни писем, никакой записки, а на это он очень надеялся. Не было ничего, что могло бы объяснить то чудо, какое с ними случилось. Он столкнул мертвеца обратно в яму, засыпал его и вошел в хижину.
   Пелетье бегал на четвереньках по полу, Маленькая Тайна сидела верхом на его спине. Он остановился и вопросительно посмотрел на товарища. Девочка подняла к нему руки, и Мак-Вей подкинул ее вверх, а потом прижал к своей обветренной щеке.
   Пелетье встал на ноги. Лицо его стало серьезным, когда Билли взглянул на него из-за спутанных детских кудрей.
   - Я не нашел ничего, решительно ничего, - сказал он.
   Он посадил Маленькую Тайну на одну из скамеек и пристально посмотрел в глаза товарища.
   - Жаль, что у тебя была лихорадка, Пелли, в тот день, когда вышла та схватка, - продолжал он. - Он бы мог сказать что-нибудь... что-нибудь, что дало бы нам ключ.
   - Может быть, Билли, - отвечал Пелетье, взглянув с содроганием на те вещи, которые Мак-Вей положил на стол. - Но теперь об этом не стоит больше думать. Здесь у нее не может быть близких. На шестьсот миль в окружности нет и признака белого человека, у которого могло быть такое маленькое сокровище. Она - моя. Я ее нашел. Она принадлежит мне.
   Он сел у стола, и Мак-Вей сел против него, сочувственно улыбаясь.
   - Я знаю, что ты хочешь оставить ее, Пелли, очень хочешь, - сказал он. - И я знаю, что твоя невеста будет любить ее. Но у нее есть родные где-то, и наша обязанность найти их. Не могла же она свалиться с воздушного шара, Пелли? Или ты допускаешь, что этот умерший мог быть ее отцом?
   Первый раз он предложил этот вопрос и заметил дрожь отвращения, пробежавшую по лицу Пелетье.
   - Я думал об этом, Билли. Но этого не может быть. Это был зверь, а она... она ангел. Билли, ее мать была, должно быть, прекрасна. И именно это заставляет меня предполагать... опасаться...
   Пелетье вытер лицо. Оба молодых человека пристально посмотрели в глаза друг другу. Мак-Вей молча ждал.
   - Я думал обо всем этом прошлой ночью, лежа на своей скамейке, - продолжал Пелетье. - Ты мой второй друг на земле, Билли, и я хочу просить тебя не докапываться дальше. Она моя. Моя Жанна будет любить ее, как мать, и мы хорошо воспитаем ее. А если ты будешь продолжать, Билли, ты непременно натолкнешься на что-нибудь... неприятное... я... я... готов поклясться!
   - Ты знаешь?..
   - Я догадываюсь, - прервал его товарищ, - Билли, иногда зверь... человек-зверь... представляет что-то притягательное для женщины, и Блэк был именно в этом роде. Помнишь - два года назад - какой-то матрос бежал с женой капитана рыболовной шхуны в Нарвале. Хорошо еще...
   Они опять молча посмотрели друг на друга, Мак-Вей медленно оглянулся на ребенка. Она заснула, и он мог видеть сияние ее золотистых кудрей, разметавшихся по подушке.
   - Бедный зверек! - сказал он ласково.
   - Я думаю, что эта женщина и была матерью Маленькой Тайны, Билли, - снова заговорил Пелетье. - Она, верно, не могла оставить ребенка, когда ушла с Блэком, и взяла ее с собой. Некоторые женщины так делают. А потом она умерла. Тогда Блэк стал жить с эскимоской. Ну, а потом мы знаем, что случилось. Не надо, чтобы Маленькая Тайна узнала об этом, когда вырастет. Лучше не надо. Она слишком мала, чтобы запомнить что-нибудь. Она ничего не будет знать.
   - Я помню это судно, - сказал Билли, не сводя глаз с Маленькой Тайны. Это была "Серебряная Печать". Капитана звали Томпсон.
   Он не смотрел на Пелетье, но почувствовал, как тот весь содрогнулся. Наступила минута молчания. Потом Пелетье заговорил тихим неестественным голосом.
   - Билли, ты не будешь давать ему знать? Это несправедливо ко мне и к ребенку. Моя Жанна будет любить ее, и может быть... может быть... когда-нибудь... твой сын приедет и женится на ней...
   Мак-Вей встал. Пелетье не заметил выражения страдания, мелькнувшего на его лице.
   - Что ты сказал, Билли?
   - Надо подумать, Пелли, - хрипло прозвучал голос Мак-Вея. - Надо подумать. Я не хочу огорчать тебя, и я знаю, что ты будешь заботиться о ней... подумай еще... Ты, верно, не захочешь ограбить ее отца? А ведь она - это все, что у него осталось от нее... от той женщины. Подумай об этом хорошенько, Пелли. Ну а я лягу - и просплю целую неделю.

Другие авторы
  • Помяловский Николай Герасимович
  • Шаховской Александр Александрович
  • К. Р.
  • Висковатов Степан Иванович
  • Булгаков Федор Ильич
  • Шаляпин Федор Иванович
  • Оржих Борис Дмитриевич
  • Мериме Проспер
  • Лесевич Владимир Викторович
  • Можайский Иван Павлович
  • Другие произведения
  • Байрон Джордж Гордон - E nihilo nihil, или зачарованная эпиграмма
  • Шершеневич Вадим Габриэлевич - Панихида по Гумилеву
  • Левит Теодор Маркович - Марриэт Фредерик, капитан
  • Бельский Владимир Иванович - Сказка о царе Салтане
  • Татищев Василий Никитич - История Российская. Часть I. Глава 21
  • Тургенев Андрей Иванович - Стихотворения
  • Плавильщиков Петр Алексеевич - Плавильщиков П. А.: Биографическая справка
  • Дорошевич Влас Михайлович - Петроний оперного партера
  • Тынянов Юрий Николаевич - Пушкин и Тютчев
  • Коц Аркадий Яковлевич - Коц. А. Я.: Биобиблиографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 392 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа