Главная » Книги

Кервуд Джеймс Оливер - Пылающий лес, Страница 4

Кервуд Джеймс Оливер - Пылающий лес


1 2 3 4 5 6 7 8

ответить несущейся с реки громкой песне.
   - Мои люди счастливы! - воскликнула она. - Даже в бурю они смеются и поют. Слушайте, мсье! Они поют "Последний приют". Это наша любимая песня. Последний приют - это наш дом, там, далеко, в глухой пустыне, куда никогда не заходят люди. Там ждут их невесты и жены, и они счастливы, зная, что сегодня мы будем ближе к ним на несколько миль. Они не похожи на жителей Монреаля, Оттавы и Квебека, мсье Дэвид. Они словно дети. Но какие изумительные дети!
   Она подбежала к стене и сняла знамя Сен-Пьера Булэна.
   - Сен-Пьер плывет за нами. Он сплавляет строевой лес, какого нет в наших краях, и мы ждем его. Но каждый день мы проплываем по течению несколько миль к нашему дому. Теперь они возвращаются сюда, на судно. Мы поплывем медленно, и это будет чудесно в такой день, как сегодня. Хорошо бы вам выйти на палубу, мсье Дэвид. Хотите, пойдем вместе? Или, может быть, вам хочется остаться одному?
   От ее прежней принужденности не осталось и следа. На губах играла легкая улыбка, а глаза ярко блестели. Это было не кокетство, а что-то гораздо более глубокое и живое, что-то настоящее, словно перед ним очутилась новая Мари-Анна Булэн, открыто и просто говорившая ему о своем желании быть с ним.
   - Я пойду с большой охотой, - ответил он.
   Он с трудом выдавил ответ, почти не сознавая того, что говорит, и все же чувствуя, как неестественно звучит его голос. Взял со стола трубку и приготовился сопровождать ее.
   - Вы должны подождать немного, - сказала она и на мгновение коснулась его руки своей. Коснулась так же легко, как незадолго перед этим он коснулся губами ее волос, и все же он почувствовал это прикосновение каждым нервом своего тела.
   - Непапинас готовит сейчас особую примочку для вашей раны. Я пришлю его сюда, а затем и вы можете идти.
   Когда она стояла уже в дверях, вольная песня гребцов прозвучала еще громче. Она быстро обернулась.
   - Они счастливы, мсье Дэвид! - тихо повторила она. - И я тоже счастлива, как они. Я не боюсь больше ничего. И весь мир снова прекрасен. Вы догадываетесь, почему это? Потому что вы дали мне ваше слово, мсье Дэвид, и потому, что я верю вам. - И она ушла.
   В течение нескольких минут он стоял неподвижно. Пение гребцов, чей-то внезапный резкий крик, голоса, а затем какой-то скрип вдоль бортов судна - все это доносилось до него, словно из другого мира. То, что происходило в его душе, отмело все окружающее. Правда, которую он так долго таил в себе, наконец вырвалась наружу; она, словно морской прибой, сметала перед собой все преграды, которые он поставил ей, она заставила его волю смириться перед своей торжествующей силой. Какой-то голос в его душе кричал об этой правде, о том, что ничего ему так не хотелось на свете, как схватить в свои объятия это удивительное создание, которое считалось женой Сен-Пьера, эту женщину, которая хотела убить его и теперь жалела об этом. Он знал, что привлекла его не только ее красота. Он молился на нее, как, наверное, молился и ее муж Сен-Пьер. Словно огненная буря пронеслась над ним, оставив его разбитым и сломленным, как обгоревшее в лесном пожаре дерево. Он едва не закричал и стиснул до боли свои руки. Она была женой Сен-Пьера! А он, Дэвид Карриган, гордый своей честностью и силой своей воли, осмелился желать ее в то время, когда муж ее отсутствовал. Смотрел на закрытую дверь, негодуя на самого себя, все больше стыдясь своей слабости и все безнадежнее сознавая свою беспомощность перед тем, что с такой силой ворвалось к нему и его целиком захватило.
   В это время дверь отворилась, и в комнату вошел Непапинас.

Глава XII

   С четверть часа Дэвид и старый врач-индеец молчали. Карриган не почувствовал боли, когда Непапинас снял с него повязку и начал промывать ему рану принесенной примочкой. Перед новой перевязкой Дэвид мельком взглянул на себя в зеркало. Он впервые взглянул на свою рану, ожидая безобразного шрама. Но, к его удивлению, от раны не осталось и следа, кроме багрового пятна над виском. Он взглянул на Непапинаса, и ему не нужно было передавать словами возникший у него вопрос.
   Старый индеец и так понял его, и его высохшее лицо искривилось усмешкой.
   - Пуля задела камень; в голове - камень, не пуля, - объяснял он. - Череп почти проломило, но Непапинас его поправил своими пальцами, вот так, вот так.
   Горделиво смеясь, он принялся своими крючковатыми пальцами показывать, как производил операцию.
   Дэвид молча пожал ему руку; Непапинас наложил чистую повязку, а затем ушел с теми же своими особыми смешками, словно он ловко подшутил над белым человеком, вырвав его своим искусством из когтей смерти.
   Между тем на реке шла своя работа. Пение гребцов прекратилось, кто-то низким голосом отдал команду, и, взглянув в окно, Дэвид Увидел, что судно отходит от берега. Он подошел к столу и закурил сигару, предложенную ему женой Сен-Пьера.
   Итак, он перестал быть Дэвидом Карриганом, охотником за людьми. Еще несколько дней тому назад ему безумно волновала Кровь эта страшная игра один на один, игра, в которой лицом к лицу Встречались с картами в руках Закон и Преступление. Ставкой была жизнь; ничьей быть не могло: кто-нибудь из двоих должен был проиграть. И если бы кто-нибудь сказал ему тогда, что он скоро встретится с жалким калекой, знавшим Черного Роджера Одемара, то с какой жадностью он стал бы ждать этой встречи! Погрузившись в эти мысли, он взад и вперед ходил по толстым коврам, покрывавшим пол каюты. Он ясно сознавал, что, несмотря ни на какие старания, уже не мог бы вернуть своих прежних волнений, былого увлечения. Нельзя было лгать самому себе. В эту минуту Сен-Пьер куда больше занимал его, чем Роджер Одемар. А жена Сен-Пьера, Мари-Анна...
   Его взгляд упал на скомканный платочек, забытый на клавишах пианино. А когда он быстро схватил его, им снова овладело чувство унижения и стыда. Он выпустил из рук платок, словно его начал упрекать голос того великого долга, которому он отдал всю свою жизнь. До сих пор он был чист. И в этом была его высшая гордость. Он ненавидел тех, кто чем-либо запятнал себя. Кто был способен покрыть позором чужое имя, казался ему достойным смерти. А здесь, в святилище этого рая, ему самому пришлось вступить в эту величайшую борьбу всех веков.
   Он взглянул на дверь. Расправил грудь так, что затрещали кости, и засмеялся. В конце концов, почему же и не пройти ему через этот огонь, если можно не обжечься? В глубине души он сознавал, что в любви нет греха, даже в такой любви, как его, если только он сумеет затаить ее в себе. Конечно, нельзя вернуть назад то, что он сделал, когда Мари-Анна стояла у окна. Сен-Пьер, вероятно, убил бы его за то, что он коснулся губами ее волос, и он не осудил бы за это Сен-Пьера. Сама же она не почувствовала этой тайной ласки. Никто не знает о ней, никто, кроме него. И он был счастлив этим. Пусть лицо у него горит от стыда, но этот миг останется для него священным.
   Он подошел к двери, открыл ее и вышел на солнце. Хорошо было снова почувствовать на лице теплоту солнечного луча и полной грудью вдыхать свежий воздух погожего дня. Судно отвалило от берега и медленно выходило на середину реки. Бэтиз работал огромным рулевым веслом и, к удивлению Дэвида, дружески кивнул ему головой, широкий же рот его расплылся в улыбке.
   - Ну, скоро мы с вами и бороться начнем, маленький петушок? - засмеялся он. - Вы будете, мсье, словно куропатка, а я, Конкомбр Бэтиз, словно орел!
   В глазах метиса Дэвид ясно заметил предчувствие схватки. Он молча вернулся в каюту и отыскал в своей котомке две пары рукавиц для бокса. Любовно погладил их, словно брата или товарища, чувствуя, как их бархатистая мягкость успокаивает его больше табачного дыма. Бокс был его самой сильной страстью, и где бы он ни был, он никогда не расставался со своими рукавицами. Во многих хижинах и шалашах он учил и белых и индейцев, как пользоваться ими, а теперь на очереди был поджидавший его Конкомбр Бэтиз.
   Он вышел на палубу и помахал этими странно выглядевшими рукавицами прямо под носом метиса.
   Бэтиз с любопытством взглянул на них.
   - Mitaines! Куропаточка греет в них зимою свои коготки? Они неуклюжи, мсье. Я могу сделать лучше рукавицы из оленьей шкуры.
   Надев одну рукавицу, Дэвид сжал кулак.
   - Видите вы это, Конкомбр Бэтиз? - спросил он. - Ну так знайте, что эти рукавицы не для того, чтобы держать в тепле свои руки. Я надену их, когда буду бороться с вами. В этих рукавицах я выйду против вас и ваших голых кулаков. Зачем? А затем, что я не хочу изуродовать вас, мой друг Бэтиз! Я не хочу разнести вам физиономию, что обязательно случится, если я не надену рукавиц! Ну а потом, когда вы по-настоящему научитесь драться...
   Бычья шея Бэтиза, казалось, готова была лопнуть, а глаза чуть не выскочили из орбит; наконец он заревел во всю мочь:
   - Что? Вы смеете так говорить с Бэтизом, самым лучшим бойцом во всем краю! Вы разговариваете так со мной, Конкомбром Бэтизом, который справляется с медведем голыми руками, который ломает деревья, который...
   Оскорбленный в своем достоинстве, он так и сыпал словами; он прямо задыхался от возмущения и вдруг, взглянув через плечо Карригана, сразу замолчал. Что-то в его взгляде заставило оглянуться и Дэвида. В трех шагах за ним стояла Мари-Анна, и он догадался, что она слышала из каюты весь их разговор. Она кусала губы, и глаза ее смеялись.
   - Вы не должны ссориться, дети! - сказала она. - Бэтиз, ты плохо правишь.
   Она протянула руку, и Дэвид молча отдал ей рукавицы. Она слегка погладила их, сморщив с некоторым сомнением свой белый лоб.
   - Славные... и мягкие... перчатки, мсье Дэвид! Разумеется, ими нельзя изувечить человека. Когда приедет Сен-Пьер, вы мне покажете, как ими пользоваться?
   - Всегда "когда приедет Сен-Пьер"! - ответил он. - Долго ли нам ждать его?
   - Дня два-три, а может быть, немного больше. Вы пойдете со мной на корму, мсье?
   Не дожидаясь ответа, она пошла вперед, размахивая перчатками.
   Дэвид уловил последний взгляд Бэтиза, которым он провожал Мари-Анну, ему же состроил гримасу и погрозил своим чудовищным кулаком. Но едва они успели пройти за каюту, как раздался его громкий веселый смех. Он продолжал еще смеяться, когда они дошли до защищенной тентом кормы. Здесь было очень уютно. Тут стояли кресла, находились ковры, маленький столик и, к удивлению Дэвида, гамак. Такого большого и роскошного судна ему еще никогда не приходилось видеть на Триречье. На флагштоке развевалось черное с белым знамя Сен-Пьера Булэна. Дэвид не скрывал своего изумления. Но жена Сен-Пьера, казалось, не замечала этого. Морщинки все еще не сошли с ее лба, а смех исчез у нее из глаз.
   - Правда ли, что вы дали слово бороться с Бэтизом? - спросила она.
   - Правда, Мари-Анна. И я чувствую, что Бэтиз с восторгом ждет этого случая.
   - Да, это так, - согласилась она. - Вчера вечером он распространил этот слух среди команды. Все пришли в страшное возбуждение, многие заключили пари. Боюсь, что вы напрасно дали слово. Уже три года никто не решается на схватку с Бэтизом, даже мой силач Сен-Пьер.
   - И тем не менее в его победе не так уж все уверены, если многие держат пари, - рассмеялся Дэвид.
   Складки исчезли с лица Мари-Анны и она слегка улыбнулась.
   - Держат пари, это правда. Но те, кто за вас, закладывают мороженую рыбу и шкуры мускусных крыс, а другие - куниц и рысей. Словом, тридцать против одного, мсье Дэвид.
   Карриган вспыхнул, заметив, что она смотрит на него с явной жалостью.
   - Если бы и я мог что-нибудь поставить! - вздохнул он.
   - Вы не должны бороться. Я запрещаю это.
   - Тогда мы с Бэтизом уйдем тихонько в лес, и все сами устроим.
   - Он страшно изобьет вас. Во время борьбы он ужасен, как настоящий зверь. Он любит драку и вечно ищет себе противника. Я думаю, что ради борьбы он забудет даже обо мне. Но вы, мсье Дэвид...
   - Я также люблю борьбу, - откровенно сознался он.
   Жена Сен-Пьера задумчиво на него посмотрела.
   - В этих перчатках? - спросила она.
   - Да, в этих перчатках. Бэтиз может пустить в ход свои кулаки, я же надену перчатки, чтобы не обезобразить его. Он и без того не слишком привлекателен.
   Она снова улыбнулась уголками рта. Потом, смущенно отдав ему перчатки, кивнула головой на глубокое мягкое кресло с широкими ручками.
   - Устраивайтесь здесь поудобнее, мсье Дэвид. Мне кое-что нужно в каюте, но я скоро приду.
   Он подумал, не пошла ли она затем, чтобы сразу уладить это дело с Бэтизом, так как было ясно, что она не очень-то благосклонно смотрела на предстоящую схватку. Он дал слово Бэтизу просто под влиянием минуты, совсем не предполагая, что это вызовет столько разговоров и явится таким событием для команды Сен-Пьера. Очевидно, Бэтиз не хвастал, выставляя себя хорошим бойцом. И он радовался этому. С усмешкой глядел он на согнутые спины гребцов. Так они держат из-за него пари? Даже и сам Сен-Пьер, быть может, стал бы биться об заклад с ним. А если так...
   Вся кровь на один миг бросилась в голову Карригану, и вплоть до кончиков пальцев по нему пробежала дрожь. Ничего не видящим" глазами он смотрел на реку, весь захваченный одной промелькнувшей у него мыслью. У него было нечто такое, за что Сен-Пьер с женой прозакладывали бы половину своего богатства. И если он поставит это на карту, как ему только что пришло в голову, а затем положит Бэтиза...
   Взволнованно зашагал он взад и вперед по узкой палубе, не обращая больше внимания ни на гребцов, ни на берег. Эта мысль росла и все больше им овладевала. Уже давно, с той самой минуты, как раздался из засады первый выстрел, судьба играла с ним втемную, но она же под конец наградила его козырной картой. То, что он держал в своих руках, было для Сен-Пьера драгоценнее мехов и золота, и он не откажется от такого пари. Он просто не посмеет. Мало того, согласится с радостью, в твердой уверенности, что Бэтиз поколотит и его, как поколотил он всех борцов на Триречье. А когда Мари-Анна узнает, что это за пари, то и она будет призывать всех богов на помощь Конкомбру Бэтизу.
   Он не слышал позади себя легких шагов, а когда резко повернулся, то увидел Мари-Анну, вернувшуюся с маленькой корзинкой в руках. Она уселась в гамаке и вынула начатое кружево. С минуту он смотрел, как быстро мелькали спицы в ее проворных пальцах.
   Может быть, ей передались его мысли. Он почти испугался, увидев, как покраснели ее щеки, затемненные длинными темными ресницами. И снова он принялся смотреть на гребцов и, чтобы овладеть собою, начал считать взмахи их весел. А позади жена Сен-Пьера глядела на него глубокими и как-то странно блестевшими глазами.
   - Вы знаете, - сказал он, медленно выговаривая слова и продолжая не сводить глаз с мелькавших весел, - что-то говорит мне, что произойдет нечто неожиданное, когда вернется Сен-Пьер. Я хочу держать с ним пари, что одолею Бэтиза. Сен-Пьер не откажется... Он примет и проиграет, потому что Бэтиза я поколочу. Вот тогда-то и произойдут неожиданные события. И я спрашиваю себя, будете ли вы после этого так же заботиться обо мне?
   Наступило короткое молчание.
   - Я не хочу, чтобы вы бились с Бэтизом, - наконец сказала она.
   Спицы проворно заработали, когда он повернулся к ней, и еще раз длинные ресницы скрыли от него то, что за миг перед этим светилось в ее глазах.

Глава XIII

   Утро прошло для Карригана точно во сне. Он напряженно жил каждым мгновением, словно перед ним был мимолетный золотой мираж. Он сидел так близко к Мари-Анне, что время от времени до него доносился исходивший от нее слабый аромат, как от цветка. Пахло засушенными фиалками, собранными в прохладной лесной чаще; их дыхание носилось вокруг нее, словно вся она была пропитана запахом живых цветов. Он представил себе, как она собирала их год тому назад, как одна бродила по влажному мху, срывая маленькими пальчиками улыбавшиеся лиловые головки, чтобы хранить их в душистых саше, чей запах напоминал о нежном пении лесных птиц и был так непохож на те запечатанные во флакончиках благовония, которые продавались за тысячу миль отсюда. Казалось, этот запах был частью ее самой, точно он исходил от румянца на ее щеках или вырывался вместе с дыханием из ее нежных алых губ.
   Она не знала, о чем он задумался. В его голосе, думалось ему, ничто могло его выдать. Он был уверен, что она не подозревала о происходившей в нем борьбе. Она улыбалась ему глазами, шила, считала стежки и болтала с ним, точно с другом Сен-Пьера. Рассказывала ему, как Сен-Пьер построил судно, самое большое из всех плававших по этой реке, построил из одного сухого кедра, потому-то оно и держалось на воде, словно перышко. Рассказывала, как Сен-Пьер привез из Эдмонтона пианино и как спас его от падения в воду, выдержав всю его тяжесть на своих плечах, когда они чуть не напоролись на опасные пороги.
   - Сен-Пьер очень сильный, - сказала она с ноткой гордости. И прибавила потом: - Иногда прямо захватывает дух, когда он поднимает меня на руках.
   Этими словами она полоснула его словно ножом. Он ясно представил себе, как это слабое прелестное существо почти задыхалось в могучих объятиях Сен-Пьера. На одно безумное мгновение он увидел это с такой поразительной живостью, как если бы это происходило перед ним здесь, сейчас, на залитой солнцем палубе судна. Он повернулся лицом к далекому берегу, где дикая природа словно уходила в бесконечность. Какое это было великолепие, это зеленое море сосен, елей и кедров, а над ним, словно серебряная пена, верхушки тополей и берез, еще же дальше - сторожевые горные вершины, прозрачные в пронизанном солнцем тумане, словно часовые у входа в лежащую за ними страну. Всего четыре дня тому назад Карриган стремился пробраться в этот загадочный край. Он жаждал проникнуть в тайны этих безлюдных мест, жаждал молчаливого простора этих равнин, на которые еще не ступала нога человека. И каким же глупцом он был! Об этом ему шептали далекие, любимые им леса, а следом за ними повторяла река, что леса, конечно, правы. Она лениво несла свои волны, словно набираясь сил перед тем грохотом и плеском, с которыми понесется по ближайшим порогам; в своем безмятежном спокойствии она пела нежную и тихую песнь глубоких и медленных вод. Эта песнь говорила Дэвиду все о том же, что он был глупцом. И снова его неудержимо потянуло к этим пустынным берегам.
   Он взглянул на гребцов в двух Йоркских лодках, затем на другой конец судна и, наконец, на жену Сен-Пьера. И она смотрела на дикий берег, опять напомнив ему готовую к полету птицу.
   - Мне хотелось бы туда, в эти горы! - сказала она, не глядя на него. - Забраться туда далеко-далеко!
   - И мне... мне тоже хотелось бы уйти туда вместе с вами.
   - Вы любите все это, мсье? - спросила она.
   - Да, мадам.
   - Почему же "мадам", когда я разрешила вам звать меня Мари-Анной?
   - Потому что вы сами зовете меня "мсье".
   - Но вы... вы не разрешали мне...
   - Я делаю это теперь! - быстро прервал он ее.
   - Благодарю! Удивительно, почему вы раньше не ответили мне такою же любезностью? - тихонько засмеялась она. - Мне не нравится "мсье". Я буду звать вас Дэвидом.
   Она неожиданно встала, положив свое шитье в корзинку.
   - Я совсем позабыла. Вам же надо пообедать, мсье, я хочу сказать, Дэвид. На некоторое время мне придется стать кухаркой, потому что я намерена испечь вам пирог.
   Дверь за ней захлопнулась. Громкие голоса в Йоркских лодках и ответные крики Бэтиза с кормы заставили Карригана выйти на открытую палубу. Судно причаливало к берегу, и метис так работал багром, словно в его могучих руках находилась паровая машина. Еще несколько ударов, и гребцы с голыми до колен ногами, спрыгнув на отмель, принялись тянуть за канат. Дэвид посмотрел на часы. Было десять. Никогда еще время не проходило для него так быстро, как в это утро на палубе.
   Ему так захотелось почувствовать под ногами твердую землю, что, не дожидаясь Бэтиза, перекидывавшего с палубы на берег длинную доску, он одним прыжком очутился на мягком песке. Жена Сен-Пьера дала ему свободу, а потому он взглянул на Бэтиза, желая узнать, какое впечатление произведет на метиса его поступок. Но Бэтиз с угрюмо-каменным лицом не издал ни звука, только в глазах у него сверкнул глубокий и опасный огонек, когда он взглянул на Карригана. В этом взгляде были подозрение, предостережение и смертельная угроза, если задумано бегство. Дэвид кивнул головою. Он понял. Несмотря на доверие жены Сен-Пьера, Бэтиз не верил ему. И когда Дэвид проходил мимо других гребцов, все лица обратились к нему, и во всех этих спокойных и пристально смотревших глазах он увидел то же подозрение и предостережение, ту же невысказанную угрозу, то же напоминание о том, что неизбежно случится, если он не сдержит данного Мари-Анне слова. Никогда еще, ни на одном судне, не приходилось ему видеть таких молодцов. Это не было то разноплеменное сборище, какое встречается в южных краях. Стройные, высокие, прекрасно сложенные, мускулистые - настоящие мореплаватели прошлых столетий, и все молодые, как на подбор. Кто были постарше, уехали за Сен-Пьером. Карриган понял и причину. Ведь среди этих двенадцати человек не было ни одного, кто не мог бы его обогнать, кто не настиг бы его в лесу, кто не отрезал бы ему дорогу, вздумай он только спастись бегством.
   Проходя мимо них, он остановился и оглянулся на судно, на носу которого стояла Мари-Анна и тоже на него глядела. Даже на таком расстоянии он разглядел на лице ее тревогу. Она не улыбнулась, когда он замахал ей шляпой, а только слегка кивнула головой. Тогда он повернулся и через некоторое время углубился в зеленую чащу, начинающуюся в пятидесяти шагах от реки. И как только он очутился в сумраке, куда никогда не проникало солнце и где мягкий мох поддавался под его ногами, в нем разом проснулась вся его жизнерадостность. Точно в огромном безмолвном храме шел он под густой тенью закрывавших небо сосен и кедров; наконец вышел к пригорку, где среди вечной зелени мелькали своей листвой березы и тополя. У пригорка звучал невидимый хор голосов, тихое чириканье робких зябликов, песнь спрятавшихся малиновок, перебранка далеких соек. Шагах в двенадцати от него с треском прошел дикобраз. Затем он вышел на дорожку, выбитую в холодной сырой земле копытами оленей. За полмили от судна он уселся на полусгнивший пень и принялся набивать трубку, прислушиваясь ко всем звукам этой жизни, которую он так любил.
   И вдруг появилось странное чувство, что он не один и на него смотрят чьи-то глаза, не принадлежащие животным или птицам. Это чувство все крепло в нем. Его словно касался этот взгляд, устремленный на него из темной чащи, стерегший каждое его движение, неотступно за ним следовавший. И тотчас от этого невидимого присутствия обострились все его инстинкты охотника за людьми.
   Он начал замечать перемену в голосах некоторых птиц. В ста ярдах от него сойка, самая болтливая из всех лесных обитателей, издала какую-то новую пронзительную ноту. С другой стороны, в густой чаще тополей и елей, резко оборвала свою песнь малиновка. Он услышал взволнованное "пью-пью-пью" испуганного маленького зяблика, предупреждавшего о непрошенном нарушителе покоя у его гнезда. Тогда он встал, мягко посмеиваясь и уминая пальцем табак в своей трубке. Жанна-Мари-Анна Булэн могла верить в него, но Бэтиз и другие ее воинственные слуги желали по-своему укрепить свою веру.
   Время близилось к полудню, когда он повернул назад, но только возвращался уже не по оленьей тропинке. Он умышленно направился туда, где был гуще мох, а земля еще сырее и мягче. И пять раз ему встретились следы мокасин.
   Бэтиз, засучив рукава, скреб палубу, когда Дэвид поднялся по трапу на судно.
   - Здесь водятся олени, но боюсь, что помешал вашим охотникам, - с усмешкой сказал Карриган метису. - Очень они у вас неуклюжие, такие неловкие, что даже птицы их выдают. Боюсь, что придется нам завтра остаться без свежего мяса.
   Конкомбр Бэтиз посмотрел на него, словно оглушенный ударом, и молча пропустил Дэвида на переднюю палубу. Сидевшая под тентом Мари-Анна воскликнула с радостным облегчением:
   - Я рада, что вы вернулись, мсье Дэвид!
   - Также и я, мадам! - ответил он. - Я думаю, что лесные прогулки не подходят для моего здоровья.
   Он чувствовал, как от соприкосновения с землей к нему вернулась изрядная часть его прежней силы. Вдвоем они уселись за обед и Мари-Анна снова звала его Дэвидом, ему же было легче теперь звать ее Мари-Анной и смотреть ей в глаза, не боясь, что он обманывает самого себя. Почти весь день он провел с ней и непринужденно рассказывал ей о своих приключениях на Севере, о том, как весь он телом и душой ушел в северный край и надеялся в нем умереть, когда придет его время. Ее глаза блестели, когда она слушала его; затем она в свою очередь рассказала ему, как прожила два года в Монреале и Квебеке, и как тосковала там по родине, и как обрадовалась потом, вернувшись в свои леса. Казалось, они совсем забыли на время о Сен-Пьере. По крайней мере, они не упоминали о нем ни словом. Дважды показывался калека Андрэ, но имя Роджера Одемара не было произнесено. Мельком она рассказала ему и о заветном рае Булэнов, там, далеко, за Большим Медведем, в незанесенной на карту пустыне Йеллоунайф, о большом бревенчатом замке, который был ее родным домом.
   Затем он направился к берегу, набил песком кожаный мешок и, подвесив его на сук дерева, три четверти часа дубасил его кулаками, на великую потеху людей Сен-Пьера, незнакомых с этой тренировкой. Это упражнение убедило Дэвида в том, что к нему вернулась почти вся его былая сила и он будет в полной форме к тому времени, когда ему придется встретиться с Бэтизом. А к вечеру Мари-Анна снова присоединилась к нему, и они с полчаса гуляли взад и вперед по песку. Бэтиз подал ужинать, а после ужина Карриган опять сидел с Мари-Анной на палубе и курил новую сигару Сен-Пьера.
   Гребцы раскинули свой лагерь в двухстах ярдах от судна, скрытого зарослью кустарника, так что голосов их совсем не было слышно; только изредка доносились взрывы хохота или могучие звуки песни. Но Бэтиз был на корме, а на берегу все время тенью мелькал Непапинас; с наступлением же ночи начал бродить около и калека Андрэ. Наконец он уселся на белый прибрежный песок и так и остался сидеть в сгущавшихся сумерках, безмолвный и одинокий. На землю спустился глубокий покой. Из леса доносилось жужжание насекомых, последнее чириканье дневных птиц и первые звуки ночи. Густая тень упала на реку у самого судна, и первые кровожадные совы, словно разбойники, вылетели на добычу из своих дневных тайников. Один за другим, по мере того как сгущалась тьма, выходили на зов первых звезд различные ночные звери. То слышался отдаленный вой вышедшего на охоту волка; то, словно бобр ударяя по воде хвостом, плескалась в реке вышедшая на ночную кормежку форель; то хриплый стонущий вызов рвущегося в битву оленя-самца разносился над дикой чащей. Над верхушкой леса показалась луна, звезды стали чаще и ярче, сквозь кустарник засверкали костры, а рядом с ним, молчаливая в эти часы безмолвия, сидела жена Сен-Пьера, близость которой Дэвид чувствовал все острее и острее.
   Калека Андрэ поднялся на песчаный пригорок и долго стоял неподвижно, напоминая собой изуродованное дерево. А потом медленно двинулся в путь и исчез в мягком сиянии ночи.
   - Он ищет особенно по ночам, - сказала жена Сен-Пьера, угадав мелькнувшую в голове Дэвида мысль.
   Тот с минуту молчал, а затем сказал:
   - Вы просили рассказать вам о Черном Роджере Одемаре. Я расскажу, если хотите.
   Он не мог разглядеть при лунном свете ее лица и заметил только, что она кивнула головой.
   - Да. Так что же говорит полиция о Роджере Одемаре?
   Он рассказал ей. И ни разу во время этого рассказа она не пошевельнулась, не проронила ни слова. На его взгляд, это была ужасная история, но он не старался смягчить ее или опускать подробности. Это был кстати подвернувшийся случай. Ему хотелось, чтоб она поняла, почему ему так нужно было схватить Роджера Одемара, живого или мертвого, и почему так важно ему узнать побольше о калеке Андрэ.
   - Этот Роджер Одемар был настоящим дьяволом, - начал он. - Сатаной в человеческом образе, которого прозвали Черным Роджером по цвету его души.
   Затем он описал пост Хэчет-Ривер, где произошла трагедия; рассказал о драке Черного Роджера с фактором поста и двумя его сыновьями. Это был неравный бой, он признавал это; подло было идти втроем на одного. Но все же это не оправдывает того, что произошло позднее. Одемар был избит. Полумертвый, он скрылся в лесу, но в одну бурную зимнюю ночь вернулся с тремя неизвестными товарищами. Кто были эти товарищи, полиция так и не узнала. Произошла драка, и во время этой драки Черный Роджер Одемар кричал, чтоб не убивали ни фактора, ни его сыновей. И тем не менее один из сыновей был убит. И тогда-то произошло самое ужасное. Отца и оставшегося в живых сына связали по рукам и ногам и бросили в подвальную тюрьму. Здание подожгли, а Черный Роджер смотрел на пожар и хохотал как сумасшедший, слушая крики своих жертв. В эту пору все трапперы расходятся по своим линиям и на посту остается мало народу; двое все же пытались вмешаться, но Черный Роджер убил их собственными руками. Пять убийств за одну ночь, и два из них чудовищные по своей жестокости.
   Помолчав немного, Карриган продолжал рассказывать и о том, как много лет полиция тщетно разыскивала убийцу; как однажды Черного Роджера поймали, но он убил того, кто хотел арестовать его. Наконец разнесся слух, что он умер, этот слух был подтвержден официально, и полиция надолго прекратила свои розыски. Но совсем недавно пришла весть, что Черный Роджер все еще жив, и его, Дэва Карригана, отрядили за ним.
   Когда он кончил, наступило долгое молчание. Наконец жена Сен-Пьера встала.
   - Мне хотелось бы знать, - сказала она тихим голосом, - как передал бы всю эту историю сам Роджер Одемар, если бы он был здесь.
   Она вышла из-под тента, и в сиянии полной луны он увидел ее бледное прекрасное лицо и сияющую корону волос.
   - Спокойной ночи! - прошептала она.
   - Спокойной ночи! - сказал Дэвид.
   Он прислушивался к ее удалявшимся шагам и еще долго после того, как они замерли, не мог думать о сне. По его настоянию она вернулась в свою каюту, а Бэтиз принес ему целую груду одеял. Он растянулся под тентом и, заснув, увидел во сне то же милое лицо, озаренное лунным сиянием.
   В обед на четвертый день произошло два события, к одному из которых он был подготовлен, а другое своей неожиданностью совершенно выбило его из колеи. Он отправился с женой Сен-Пьера за цветами в полумиле от реки. Возвращаясь другой дорогой, они встретили узкий поток, и Мари-Анна остановилась на его берегу, улыбаясь своими лучистыми глазами. На голове у нее был венок из цветов; щеки горели румянцем. Жизнь так и била ключом в этой стройной фигуре.
   Неожиданно повернувшись к нему, она сложила свои красные губки в очаровательную улыбку.
   - Вы должны перенести меня! - сказала она.
   Он ничего не ответил, только задрожал весь, подходя к ней. Она же в ожидании подняла свои руки. Молча он поднял ее и понес. Она лежала у его груди. Когда они вошли в воду, она обняла его руками за шею и крепче сжала их, когда он поскользнулся. Когда же на середине ручья вода дошла ему до колен, она тихо засмеялась. Он крепче прижал ее к себе, затем опять неловко поскользнулся и от этого прижался на мгновение лицом к ее мягким волосам. Так он добрался с ней до другого берега и, поставив ее на ноги, быстро отошел, чтобы она не услышала учащенного биения сердца. Она была ослепительно прекрасна в эту минуту, но смотрела не на него, а в сторону.
   - Благодарю вас! - сказала она.
   Вдруг они услышали позади себя топот бегущих ног, и через минуту, отчаянно разбрызгивая поток, показался один из гребцов. И в тот же миг с реки послышались оглушительные крики. Это были голоса уже не дюжины людей, а целой полусотни. И вестник не успел еще произнести ни слова, как, вздрогнув, с загоревшимися глазами, Мари-Анна стала прислушиваться к ним.
   - Это Сен-Пьер! - закричал гребец. - Он пришел с большим плотом, и вы должны спешить, если хотите встретить его при высадке!
   В эту минуту Мари-Анна как будто совершенно позабыла о существовании Дэвида. Она слегка вскрикнула и, не сказав ему ни слова, бросилась, словно быстроногая нимфа, навстречу Сен-Пьеру Булэну. Когда Дэвид обернулся к пришедшему за ними гребцу, ему показалось, что на губах стройного жителя лесов блуждала странная улыбка, в то время" как он провожал глазами быстро удалявшуюся фигуру жены Сен-Пьера.
   А когда она скрылась из виду, сказал:
   - Пойдемте, мсье! Мы также должны встретить Сен-Пьера!

Глава XIV

   Дэвид медленно шел за гребцом. Ему совершенно не хотелось спешить и присутствовать при встрече Мари-Анны с Сен-Пьером Булэном. Только минуту тому назад она была в его объятиях; ее волосы ласкали ему лицо; ее руки сжимали его плечи; ее пылающие Щеки и длинные ресницы прижимались к его груди. А затем вдруг, не извинившись перед ним ни словом, она бросилась навстречу своему мужу.
   Он чуть не произнес этого вслух, когда в последний раз ее тонкая Фигура промелькнула среди серебристых берез. Она ушла к человеку, которому она принадлежала, и не могло быть никакого сомнения в том, что творилось в это время в ее душе. Она была счастлива. И в своем счастье совсем позабыла о нем, Дэве Карригане.
   Он ускорил шаги, догоняя спешившего гребца. Только его разгоряченная мысль могла в том, что произошло на берегу ручья, увидеть нечто большее, нежели простую случайность. "Это всего только простая случайность", - говорил он себе. Мари-Анна попросила его перенести ее через поток совершенно так же, как она попросила бы об этом кого-нибудь из своих гребцов. Не она, а он был виноват, что поскользнулся на середине потока, и ей пришлось крепче ухватиться за него, задев его волосами по лицу. Он вспомнил, как она рассмеялась, когда показалось на минуту, что они оба упадут сейчас в воду. Вероятно, она обо всем этом даже расскажет Сен-Пьеру. Наверно, ей никогда не придет в голову, что для него это была скорее трагедия, чем комедия.
   Еще раз пришлось ему убедиться, что он тряпка и глупец. Но теперь ему придется иметь дело с Сен-Пьером; приближается час, когда вся эта игра перестанет быть женской забавой. Он предвидел этот час, готовился к нему и дал себе слово действовать быстро и решительно. А между тем у него все еще учащенно билось сердце, а на руках и лице все еще чувствовалась нежная теплота от его минутной близости к Мари-Анне. Он не мог вырвать всего этого из своей души. Он ясно сознавал все значение этого случая. Что случилось на берегу потока, останется с ним на всю жизнь. Легко было произносить разные слова. Можно называть себя и тряпкой и трусом, но все это только механические, пустые, лишенные всякого смысла слова. Ими не скроешь той правды, что он во власти страшной, пожирающей силы, которая погубит его, если он не начнет с ней борьбы и не одержит победы. Ему даже не приходила в голову мысль, что Мари-Анне тоже грозит опасность. Трагедия была односторонняя. Он один стал безумцем и один очутился в опасности. Потому что так же, как он любил Мари-Анну, она любила своего мужа, Сен-Пьера.
   Он дошел до низких холмов у реки и стал подниматься сквозь чащу берез и тополей. На самом верху стоял обнаженный песчаный бугор, за которым уже скрылся гребец. Дэвид взошел на него и начал глядеть на расстилавшуюся у его ног привольную ширь Атабаски.
   Словно на картине, растянувшись на четверть мили, медленно плыли вниз по течению огромные плоты, от которых он некоторое время не мог оторвать своих глаз. Он видел много плотов на Маккензи, Атабаске, Саскачеване и Писе, но никогда не видал таких, как плоты Сен-Пьера Булэна. Они были сто футов в ширину и в два с половиной раза больше в длину; залитые ослепительным солнцем, горевшим на безоблачном небе, они казались маленьким поселком, который снесло в какой-то древней дикой стране и занесло сюда течением. Они были покрыты палатками и парусиновыми шатрами. Одни из них были серые, другие белые, а два или три в широких желтых и красных полосах. Дальше была каюта, а над нею, на стройной мачте развевалось знамя Сен-Пьера, черное с белым. На плотах кипела жизнь; люди бегали среди палаток; длинные багры сверкали на солнце. В четырех Йоркских лодках, казавшихся муравьями рядом с могучей громадой плотов, гребли изо всей силы обнаженные до пояса гребцы. До Дэвида доносились глухой шум человеческих голосов и пение занятых работой людей.
   Он быстро обошел невысокий кустарник и увидел открытый берег, где стояло судно. Мари-Анна уже миновала песчаную полосу, и Бэтиз помогал ей взойти на ожидавшую их Йоркскую лодку; когда же метис оттолкнул ее, четверо гребцов ударили веслами. Два челнока уже были на полдороге к плотам, и в одном из них Дэвид разглядел калеку Андрэ. Он увидел потом, как Мари-Анна встала в лодке и замахала как будто белым платком.
   Он снова взглянул на плоты. Течение, багры и буксирные лодки упорно влекли их вперед. На самом краю он увидел одиноко стоявшую фигуру, в ярком солнечном свете казавшуюся высеченной из камня статуей. Это был настоящий великан. С непокрытой головой и обнаженными руками, он, не отрываясь, смотрел на судно и приближавшуюся Йоркскую лодку. Потом замахал рукой, и за этим движением раздался могучий крик, сразу же покрывший собой все остальные голоса. Он пронесся над рекой словно ружейный выстрел. И в ответ Мари-Анна сильнее замахала белым платком, и Дэвиду показалось, что она крикнула ему в ответ. Он вновь принялся смотреть на одинокую фигуру человека, ничего не видя и ничего не слыша, кроме новых раскатов могучего баса, разносившегося над рекой. Сердце у него забилось, глаза горели. Он весь был натянутой струной. Ведь он знал, что наконец-то перед ним Сен-Пьер, глава Булэнов и муж той женщины, которую он полюбил.
   Вчера он привязал себе к поясу бинокль. Сегодня во время их прогулки Мари-Анна неоднократно с восхищением глядела в него. А вот сейчас, подумал Дэвид, этот бинокль может послужить для него хорошим лекарством. Он увидит все и окончательно со всем этим покончит. Пусть для него не останется никаких сомнений. И как улыбался он там, за скалой, когда над его головой свистели пули, так и теперь он с той же суровой улыбкой направил бинокль на одинокую фигуру, стоявшую на краю плота.
   Но улыбка исчезла с его лица, когда он так разглядел Сен-Пьера, словно стоял с ним рядом. Никогда еще не встречал он такого человека. За минуту перед тем ему казалось, что перед ним странное видение аравийской пустыни: множество разноцветных палаток, полуобнаженные люди, огромные плоты, почти неподвижные на спокойной глади реки. Но в этом человеке, которого он так ясно видел в свой бинокль, не было ничего арабского, ничего напоминавшего о пустыне. Он походил скорее на древнего викинга, разбойничавшего на морях несколько веков тому назад. Вот он снова замахал своей огромной обнаженной рукой, и опять понесся по реке его оглушительный голос. Рыжие волосы были у него растрепаны, короткая борода блестела на солнце, и он весело смеялся, крича и махая Мари-Анне; жизнерадостный великолепный великан, казалось, чуть не прыгнул в воду от пламенного нетерпения скорее схватить в свои объятия женщину, которая встречала его.
   Дэвид глубоко вздохнул, и сердце его невольно сжалось, когда он навел свой бинокль на Мари-Анну. Она все еще стояла на носу Йоркской лодки, повернувшись спиной к нему; по-прежнему махала платком и всей своей стройной фигурой выражала такое нетерпение, что будь у нее крылья, она так бы и бросилась вперед с лодки.
   Снова взглянул он на Сен-Пьера. И этот человек не мог устоять против Бэтиза? Это было невероятно. Наверно, Мари-Анна просто пошутила. Она нарочно приготовила для него этот маленький сюрприз. Она хотела, чтобы он собственными глазами убедился в том, каким великолепным существом был глава Булэнов. И все же, смотря на него, Дэвид с болью убеждался, что они мало подходят друг другу. Чем-то нелепым показался ему их союз, несовместимым с тем прекрасным женским образом, который он носил в своей душе. Он видел в ней прекрасный дикий цветок, который так легко было сломать и раздавить, прекрасное сокровище, которое надо было оберегать от всего грубого и злого, крошечную царицу фиалок, такую хрупкую, хотя смелую и преданную. А стоявший на краю плота Сен-Пьер казался ему первобытным пещерным жителем. Что-то варварское было в нем. Ему не хватало только дубинки и щита, да звериной шкуры вокруг пояса, чтобы совсем превратиться в доисторического человека. Таковы, по крайней мере, были у Дэвида первые впечатления, когда он представил себе, как этот смеющийся великан с могучими легкими сожмет до боли в своих объятиях стройное прекрасное тело Мари-Анны.
   А немного погодя он нашел, что преувеличил. Сен-Пьер вовсе не был чудовищем, хотя его расстроенный мозг и старался бессознательно представить его себе таким. В его лице была радость и смех, а в гремевшем над рекой голосе было столько заразительного веселья! И с берега ему тоже отвечали криками и смехом. Гребцы в лодке Мари-Анны грянули удалую ликующую песню и застучали веслами. Затем послышался одинокий крик калеки Андрэ, который был теперь недалеко от плотов. А на самих плотах шум все возрастал, все громче и громче звучали ликующие крики этих полных жизни и силы людей, радовавшихся великолепию этого дня и дикой свободе своего мира. И Дэвиду открылась правда. Сен-Пьер Булэн был любимым Старшим Братом своего народа.
   Стиснув зубы, он ждал с напряженными мышцами. "Хорошее лекарство, - вновь твердил он себе. - Справедливое наказание за это подлое безволие - влюбиться в чужую жену". Йоркская лодка была уже у самого плота. Он увидел, как Мари-Анна сама бросила веревку Сен-Пьеру. Лодка причаливала, через минуту Сен-Пьер наклонился, и Мари-Анна очутилась рядом с ним на плоту. Все потемнело в глазах Дэвида. Он видел только, как Сен-Пьер схватил в свои объятия стройное тело. Видел, как Мари-Анна нежно обвила руками бородатое лицо. И затем...
   Карриган оборвал живую картину. Он повернулся спиной к плотам и засунул бинокль в футляр на поясе. Кто-то шел к нему с судна. Это был гребец, который уведомил Мари-Анну о приезде Сен-Пьера. Дэвид спустился ему навстречу. У подножия холма он снова посмотрел в сторону плотов. Сен-Пьер и Мари-Анна уже были у двери в маленькую каюту, построенную на середине плота.

Глава XV

   Дэвид ждал у себя в каюте. Он не смотрел через окно, чтобы наблюдать за приближением Сен-Пьера. Уселся за стол и принялся рассматривать журнал, лежавший рядом с рабочей корзинкой Мари-Анны. Теперь он сохранял полное хл

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 393 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа