Главная » Книги

Диккенс Чарльз - Холодный дом (главы I-Xxx), Страница 4

Диккенс Чарльз - Холодный дом (главы I-Xxx)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

по лавке старика в очках и мохнатой шапке. Повернувшись ко входу, старик заметил нас. Он был маленького роста, мертвенно-бледный, сморщенный; голова его глубоко ушла в плечи и сидела как-то косо, а дыхание вырывалось изо рта клубами пара - чудилось, будто внутри у него пылает огонь. Шея его, подбородок и брови так густо заросли белой, как иней, щетиной и были так изборождены морщинами и вздувшимися жилами, что он смахивал на корень старого дерева, усыпанный снегом.
   - Ха! - пробурчал старик, подходя к двери. - Принесли что-нибудь на продажу?
   Мы невольно отшатнулись и взглянули на нашу проводницу, которая силилась открыть наружную дверь, ведущую в жилые комнаты, вынутым из кармана ключом, а Ричард сказал, что раз мы уже получили удовольствие видеть, где она живет, то можем с нею проститься, так как времени у нас мало.
   Но проститься с нею оказалось вовсе не просто. Старушка с такой поразительной, искренней настойчивостью упрашивала нас хоть на минутку зайти и посмотреть, как она живет, и так простодушно, но упорно влекла меня в дом, к себе, должно быть видя во мне желанное для нее "доброе предзнаменование", что я (не знаю, как другие) просто не могла противиться. Впрочем, у всех нас любопытство было более или менее возбуждено, - во всяком случае, когда старушку поддержал ее хозяин, говоря: "Да, да! Сделайте ей удовольствие! Загляните на минутку! Входите, входите! Пройдите через эту дверь, если та не в порядке!" - мы вошли в лавку, положившись на покровительство Ричарда и ободренные его улыбкой."
   - Мой хозяин, Крук, - проговорила маленькая старушка, представляя нам хозяина с таким видом, словно она снизошла к нему с высоты своего величия. - Соседи прозвали его "Лорд-канцлером". Его лавку называют "Канцлерским судом". Очень эксцентричная личность. Очень странный. О, уверяю вас, очень странный!
   Она несколько раз качнула головой и постучала пальцем себе по лбу, как бы прося нас любезно извинить слабости своего хозяина.
   - Ведь он, знаете ли, немножко... того!.. - величественно проговорила старушка.
   Старик расслышал ее слова и ухмыльнулся.
   - Что правда, то правда, - сказал он, шагая с фонарем впереди нас, - меня действительно прозвали Лорд-канцлером, а мою лавку - Канцлерским судом. А как вы думаете, почему люди прозвали меня Лорд-канцлером, а мою лавку Канцлерским судом?
   - Право, не знаю! - бросил Ричард довольно пренебрежительным тоном.
   - Изволите видеть, - начал старик, остановившись и повернувшись к нам, - люди потому... Ха! Что за чудесные волосы! У меня в подвале три мешка женских волос, но таких красивых и тонких нету. Какой цвет, какие шелковистые!
   - Довольно, приятель, - проговорил Ричард, раздраженный тем, что старик провел своей желтой рукой по косам Ады. - Можете восхищаться, как и все мы, но не позволяйте себе вольностей.
   Старик внезапно метнул на него такой взгляд, что я позабыла и про Аду, а та, смущенная и зардевшаяся, была до того красива, что привлекла даже рассеянное внимание маленькой старушки. Стараясь предотвратить ссору, Ада со смехом сказала, что может лишь гордиться столь неподдельным восхищением, а мистер Крук снова сжался и погас столь же внезапно, как вспыхнул.
   - У меня здесь, изволите видеть, полным-полно всякой всячины, - продолжал он, подняв фонарь, - и все это, как полагают соседи (хотя они ничего не знают, эти люди), изнашивается, разваливается, гниет, вот почему они так и окрестили меня и мою лавку. А склад у меня битком набит старым пергаментом и бумагой. Да еще есть у меня страстишка к ржавчине, плесени, паутине. По мне - "что в сеть попало, то и рыба" - ничем не брезгую. А уж если что попадет ко мне в лапы, того я из них не выпущу (то есть соседи мои так думают, но что они знают, эти люди?); а еще я терпеть не могу никаких перемен, никакой уборки, стирки, чистки, ремонта у себя в доме. Потому-то лавка моя и получила столь зловещее прозвище - "Канцлерский суд". Но сам я на это не обижаюсь. Я чуть не каждый день хожу любоваться на своего благородного и ученого собрата, когда он заседает в Линкольнс-Инне. Он меня не замечает, но я-то его замечаю. Между нами невелика разница. Оба копаемся в неразберихе... Ха, Леди Джейн!
   Большая серая кошка соскочила с полки к нему на плечо, и все мы вздрогнули.
   - Ха! Покажи-ка им, как ты царапаешься. Ха! Ну-ка, рви, миледи! - приказал ей хозяин.
   Кошка, спрыгнув на узел тряпья, принялась рвать его своими тигриными когтями и так шипела, что мне стало не по себе.
   - Вот как она расправится со всяким, на кого я ее науськаю, - сказал старик. - Кроме всего прочего, я скупаю кошачьи шкурки, ну мне и принесли эту кошку. Отличная шкурка - сами видите, - однако я ее не содрал. Не содрал - не в пример Канцлерскому суду!
   Он уже провел нас через лавку и открыл заднюю дверь, ведущую в подъезд. Остановившись, он положил руку на задвижку, а старушка, проходя мимо, снисходительно бросила:
   - Довольно, Крук. Вы любезны, но надоедливы. Моим молодым друзьям некогда. Мне тоже некогда, - я должна присутствовать на судебном заседании, а оно вот-вот начнется. Мои молодые друзья - подопечные тяжбы Джарндисов.
   - Джарндисов! - вздрогнул старик.
   - "Джарндисы против Джарндисов" - знаменитая тяжба, Крук, - уточнила его жилица.
   - Ха! - удивленно воскликнул старик, словно эти слова напомнили ему о многом, и еще шире раскрыл глаза. - Подумать только!
   Он был явно ошеломлен и смотрел на нас с таким любопытством, что Ричард сказал ему:
   - Вы, очевидно, очень интересуетесь делами, которые разбирает ваш благородный и ученый собрат - другой канцлер!
   - Да, - рассеянно отозвался старик. - Еще бы! Вас зовут...
   - Ричард Карстон.
   - Карстон, - повторил он, медленно загибая указательный палец, как потом загибал остальные пальцы, перечисляя другие фамилии. - Так, так. А еще там встречаются фамилия Барбери, фамилия Клейр и фамилия Дедлок тоже, если не ошибаюсь.
   - Да он знает нашу тяжбу не хуже, чем настоящий канцлер, который за это жалованье получает! - удивленно проговорил Ричард, обращаясь ко мне и Аде.
   - Еще бы! - начал старик, с трудом пытаясь сосредоточиться. - Да! Том Джарндис... не посетуйте, что я называю вашего родственника Томом, в суде его иначе не называли и знали так же хорошо, как... как вот теперь знают ее, - он кивнул на свою жилицу. - Том Джарндис частенько забегал в наши края. Все, бывало, шатался тут по соседству, места себе не находил, когда тяжба разбиралась или скоро должна была разбираться в суде; болтал с лавочниками и советовал им ни в коем случае не обращаться в Канцлерский суд. "Ведь это, - говаривал он, - все равно что попасть под жернов, который едва вертится, но сотрет тебя в порошок; все равно что изжариться на медленном огне; все равно что быть до смерти закусанным пчелами, которые жалят тебя одна за другой; все равно что утонуть в воде, которая прибывает по каплям; все равно что сходить с ума постепенно, минута за минутой". Однажды он чуть руки на себя не наложил, как раз вон там, где сейчас стоит молодая леди.
   Мы слушали его с ужасом.
   - Вошел он тогда в эту дверь, - рассказывал старик, медленно чертя пальцем в воздухе воображаемый путь по лавке, - я говорю про тот день, когда он это все-таки сделал... да, впрочем, все вокруг уже давно говорили, что рано или поздно, а он этим кончит... вошел он тогда в эту дверь, походил взад-вперед, сел на скамью, что стояла вон там, и попросил меня (я, конечно, был тогда гораздо моложе) принести ему пинту вина. "Видишь ли, Крук, говорит, я прямо сам не свой; дело мое опять разбирается, и, судя по всему, теперь наконец-то вынесут решение". Мне не хотелось оставлять его тут одного, вот я и уговорил его пойти в трактир напротив - на той стороне моей улицы (то есть Канцлерской улицы), а сам пошел за ним вслед, посмотрел в окно, вижу - он сидит в кресле у камина, как будто спокойный, и не один, а в компании. Не успел я вернуться домой, слышу - выстрел... грянул и раскатился до самого Инна. Я выбежал... соседи выбежали... и сразу же человек двадцать крикнули: "Том Джарндис!"
   Старик умолк и окинул нас жестким взглядом, потом открыл фонарь, задул пламя и закрыл дверцу.
   - Кому-кому, а вам говорить не нужно, что угадали мы правильно. Ха! А как в тот день все соседи хлынули в суд на разбор дела! Как мой достойный и ученый собрат и все прочие судейские, по обыкновению, виляли и петляли, но делали вид, что и не слыхивали про последнее событие, к которому привела тяжба, а если даже слышали, - о господи! - так оно не имеет к ней ровно никакого отношения.
   Румянец сошел с лица Ады, а Ричард побледнел не меньше, чем она. Да и немудрено - ведь даже я взволновалась, хотя и была непричастна к тяжбе; так как же горько было столь юным и неискушенным сердцам получить в наследство бесконечное несчастье, связанное для множества людей с такими ужасными воспоминаниями! С другой стороны, мне было больно думать, что жизнь этого несчастного самоубийцы кое в чем напоминает жизнь бедной полоумной старушки, которая привела нас сюда; но, к моему удивлению, сама она этого как будто совершенно не сознавала и, ведя нас вверх по лестнице, объясняла нам, со снисходительностью высшего существа к слабостям простых смертных, что ее хозяин "немножко... того... знаете ли!"
   Она жила на самом верху, в довольно большой комнате, из которой был виден Линкольнс-Инн-Холл. Это, должно быть, и послужило для нее главной побудительной причиной поселиться здесь. Ведь отсюда она, по ее словам, могла смотреть на здание Канцлерского суда даже ночью, особенно при лунном свете. Комната у нее была чистенькая, но почти совсем пустая. Самая необходимая мебель, старые гравированные портреты канцлеров и адвокатов, вырезанные из книг и прилепленные облатками к стенам, да несколько ридикюлей и рабочих мешочков, по словам хозяйки, "набитых документами", - вот все, что я здесь увидела. В камине ни угля, ни золы; нигде никакой одежды, ни крошки еды. На полке открытого посудного шкафчика стояло, правда, несколько тарелок, две-три чайных чашки и еще кое-какая посуда, но вся она была пустая, насухо вытертая. Оглядывая комнату, я с жалостью подумала, что, значит, недаром ее хозяйка такая изможденная, и только теперь поняла - почему.
   - Чрезвычайно польщена, поверьте, этим визитом подопечных тяжбы Джарндисов, - начала бедная старушка самым любезным тоном. - И весьма признательна за доброе предзнаменование. Местожительство у меня уединенное. Сравнительно. Я ограничена в выборе местожительства. Вынуждена находиться при канцлере. Я живу здесь уже много лет. Дни свои провожу в суде; вечера и ночи здесь. Ночи кажутся мне длинными, - ведь сплю я мало, а думаю много. Это, конечно, неизбежно, когда твое дело разбирается в Канцлерском суде. К сожалению, не имею возможности предложить шоколаду. Ожидаю, что суд вынесет решение скоро, а тогда устрою свою жизнь получше. В настоящее время не стесняюсь признаться подопечным тяжбы Джарндисов (строго доверительно), что иногда трудно сохранить приличный вид. Мне здесь случалось страдать от холода. А порой и от кое-чего более тяжкого, чем холод. Но это неважно. Прошу извинить, что завела разговор на столь низменные темы.
   Она немного отодвинула занавеску продолговатого низкого чердачного окна и показала нам висящие в нем птичьи клетки; в некоторых из них сидело по нескольку птичек. Здесь были жаворонки, коноплянки, щеглы - всего птиц двадцать, не меньше.
   - Я завела у себя этих малюток с особой целью, и подопечные ее сразу поймут, - сказала она. - С намерением выпустить птичек на волю. Как только вынесут решение по моему делу. Да-а! Однако они умирают в тюрьме. Бедные глупышки, жизнь у них такая короткая в сравнении с канцлерским судопроизводством, что все они, птичка за птичкой, умирают, - целые коллекции у меня так вымерли одна за другой. И я, знаете ли, опасаюсь, что ни одна из этих вот птичек, хоть все они молоденькие, тоже не доживет до освобождения. Оч-чень прискорбно, не правда ли?
   Среди потока ее фраз изредка мелькал вопрос, но она не дожидалась ответа, а продолжала тараторить, как будто привыкла задавать вопросы в пространство, даже когда была одна.
   - И, право же, - продолжала она, - я положительно опасаюсь иногда, уверяю вас, что, поскольку дело еще не решено и шестая, или Большая, печать все еще торжествует, может случиться, что и меня найдут здесь окоченевшей и бездыханной, как я находила стольких птичек.
   В ответ на полный сострадания взгляд Ады Ричард ухитрился тихо и незаметно положить на каминную полку немного денег. Мы все подошли поближе к клеткам, делая вид, будто рассматриваем птичек.
   - Я не могу позволить им петь слишком много, - говорила старушка, - так как (вам это покажется странным) в голове у меня путается, когда я слежу за судебными прениями и вдруг вспоминаю, что пташки мои сейчас поют. А голова у меня, знаете ли, должна быть очень, очень ясной! В другой раз я назову вам их имена. Не сейчас. В день столь доброго предзнаменования пусть поют сколько угодно. В честь молодости, - улыбка и реверанс, - надежды, - улыбка и реверанс, - и красоты. - Улыбка и реверанс. - Ну вот! Раздвинем занавески - пусть будет совсем светло.
   Птички оживились и начали щебетать.
   - Я не могу открывать окно, чтобы воздух у меня был свежее, - говорила маленькая старушка (воздух в комнате был спертый, и ее не худо было бы проветрить), - потому что Леди Джейн - кошка, которую вы видели внизу, - покушается на их жизнь. Целыми часами сидит, притаившись, за окном на парапете. Я поняла, - тут она перешла на таинственный шепот, - что ее природное жестокосердие теперь обострилось - она охвачена ревнивой боязнью, как бы их не выпустили на волю. В результате решения суда, которое, я надеюсь, вынесут вскоре. Она хитрая и коварная. Иногда я готова поверить, что она не кошка, а волк из старинной поговорки: "Волк, что голод - не выгонишь!"
   Бой часов на колокольне, где-то поблизости, напомнил бедняжке, что уже половина десятого, и положил конец нашему визиту, - нам самим закончить его было бы не так-то легко. Придя домой, старушка положила на стол свой мешочек с документами, а теперь торопливо схватила его и осведомилась, не собираемся ли мы тоже пойти в суд. Мы ответили отрицательно, подчеркнув, что никоим образом не хотим ее задерживать, и тогда она открыла дверь, чтобы проводить нас вниз.
   - После такого предзнаменования мне более чем когда-либо нужно попасть в суд до выхода канцлера, - сказала она, - ибо он может назначить слушание моего дела в первую очередь. У меня предчувствие, что он действительно назначит его в первую очередь сегодня утром.
   На лестнице она остановила нас и зашептала, что весь дом набит каким-то диковинным хламом, который ее хозяин скупил постепенно, а продавать не желает... потому что он чуть-чуть... того. Это она говорила на площадке второго этажа, а перед тем, на третьем этаже, ненадолго остановилась и молча указала нам пальцем на темную закрытую дверь.
   - Единственный жилец, не считая меня, - объяснила она шепотом, - переписчик судебных бумаг. Здешние уличные мальчишки болтают, будто он продал душу черту. Не представляю себе, на что он мог истратить вырученные деньги! Тсс!
   Тут она, должно быть, испугалась, как бы жилец не услышал ее слов из-за двери, и, повторяя "тсс!", пошла впереди нас на цыпочках, точно шум ее шагов мог выдать ему то, что она сказала.
   Проходя через лавку к выходу тем же путем, как мы шли к лестнице, мы снова увидели старика хозяина, убиравшего в подполье кипы исписанной бумаги, видимо макулатуры. Старик работал очень усердно, - так, что пот выступил у него на лбу, - и, убрав сверток или пачку, хватал лежащий у него под рукой кусок мела и чертил им какую-то закорючку на обшивке стены.
   Ричард, Ада, мисс Джеллиби и маленькая старушка уже прошли мимо него, а я не успела, так как он внезапно остановил меня и, дотронувшись до моего локтя, написал мелом на стене букву "Д" - написал чрезвычайно странным образом, начав снизу. Это была заглавная буква, не печатная, но написанная точь-в-точь так, как написал бы ее клерк из конторы господ Кенджа и Карбоя.
   - Можете вы произнести ее? - спросил старик, устремив на меня пронзительный взгляд.
   - Конечно, - ответил я. - Это нетрудно.
   - Как же она произносится?
   - Д.
   Снова бросив взгляд на меня, потом на дверь, он стер букву, вывел на ее месте букву "ж" (теперь незаглавную) и спросил:
   - А это что такое?
   Я ответила. Он стер "ж", написал "а" и задал мне тот же вопрос. Так он быстро чертил букву за буквой, все тем же странным образом, начиная снизу, а начертив, стирал ее, - причем ни разу не оставил на стене двух одновременно, - и остановился лишь после того, как написал все буквы, составляющие слово "Джарндис".
   - Как произносится это слово? - спросил он меня.
   Я произнесла его, и старик рассмеялся. Затем он таким же странным образом и с такой же быстротой начертил и стер одну за другой все буквы, составляющие слова "Холодный дом". Не без удивления прочла я вслух и эти слова, а старик снова рассмеялся.
   - Ха! - сказал он, отложив в сторону мел. - Вот видите, мисс, я могу рисовать слова по памяти, хоть и не умею ни читать, ни писать.
   У него был такой неприятный вид, а кошка устремила на меня такой хищный взгляд, - словно я была кровной родственницей живших наверху птичек, - что я почувствовала настоящее облегчение, когда Ричард появился в дверях и сказал:
   - Надеюсь, мисс Саммерсон, вы не собираетесь продавать свои волосы? Не поддавайтесь искушению. Три мешка уже лежат в подполье, и хватит с мистера Крука!
   Я не замедлила пожелать мистеру Круку всего хорошего и присоединилась к своим друзьям, стоявшим на улице, и тут мы расстались с маленькой старушкой, которая очень торжественно простилась с нами и повторила свое вчерашнее обещание завещать Аде и мне какие-то поместья. Заходя за угол, мы оглянулись и увидели мистера Крука, - он смотрел нам вслед, стоя у входа в лавку с очками на носу и кошкой на плече, - хвост ее торчал над его мохнатой шапкой, словно длинное перо.
   - Вот так утреннее приключение в Лондоне, - сказал Ричард со вздохом. - Ах, кузина, кузина, какие это страшные слова - "Канцлерский суд"!
   - И я боялась их с тех пор, как помню себя, - откликнулась Ада. - Тяжело сознавать себя врагом, - ведь я, очевидно, враг, - своих многочисленных родственников и других людей; тяжело сознавать, что они мои враги, - а так оно, вероятно, и есть, - и видеть, что мы разоряем друг друга, сами не зная, как и зачем, и всю жизнь проводим в подозрениях и раздорах. Должна же где-то быть правда, и очень странно, что за столько лет не нашлось ни одного честного судьи, который взялся бы за дело всерьез и выяснил, на чьей она стороне.
   - Да, кузина, - вздохнул Ричард, - еще бы не странно! Вся эта разорительная, бесцельная шахматная игра действительно кажется очень странной. Когда я видел вчера, как безмятежно топчется на месте этот невозмутимый суд, и думал о страданиях пешек на его шахматной доске, у меня разболелись и голова и сердце. Голова - оттого, что я был не в силах понять, как все это возможно, если только люди не дураки и не подлецы, а сердце - от мысли о том, что люди бывают и дураками и подлецами. Но, во всяком случае, Ада... можно мне называть вас Адой?
   - Конечно, можно, кузен Ричард.
   - Во всяком случае, Ада, Канцлерский суд не может вредно повлиять на нас. К счастью, мы с вами встретились, - благодаря нашему доброму родственнику, - и теперь суд не в силах нас разлучить!
   - Надеюсь, что нет, кузен Ричард! - тихо промолвила Ада.
   Мисс Джеллиби сжала мой локоть и бросила на меня весьма многозначительный взгляд. Я улыбнулась в ответ, и весь остальной путь до дому мы прошли очень весело.
   Спустя полчаса после нашего возвращения из спальни вышла миссис Джеллиби, а потом в течение часа в столовой один за другим появлялись разнообразные предметы, необходимые для первого завтрака. Я не сомневаюсь, что миссис Джеллиби легла спать и встала точно так же, как это делают все люди, но по ее виду казалось, будто она, ложась в постель, даже платья не сняла. За завтраком она была совершенно поглощена своими делами, так как утренняя почта принесла ей великое множество писем относительно Бориобула-Гха, а это, по ее собственным словам, сулило ей хлопотливый день. Дети шатались повсюду, то и дело падая и оставляя следы пережитых злоключений на своих ногах, превратившихся в какие-то краткие летописи ребячьих бедствий; а Пищик пропадал полтора часа, и домой его привел полисмен, который нашел его на Ньюгетском рынке *. Спокойствие, с каким миссис Джеллиби перенесла и отсутствие и возвращение своего отпрыска в лоно семьи, поразило всех нас.
   Все это время она усердно продолжала диктовать Кедди, а Кедди беспрерывно пачкалась чернилами, быстро обретая тот вид, в каком мы застали ее накануне. В час дня за нами приехала открытая коляска и подвода для нашего багажа. Миссис Джеллиби попросила нас передать сердечный привет своему доброму другу мистеру Джарндису; Кедди встала из-за письменного стола и, провожая нас, поцеловала меня, когда мы шли по коридору, а потом стояла на ступеньках крыльца, покусывая гусиное перо и всхлипывая; Пищик, к счастью, спал, так что сон избавил его от мук расставанья (я не могла удержаться от подозрений, что на Ньюгетский рынок он ходил искать меня); остальные же дети прицепились сзади к нашей коляске, но вскоре сорвались и попадали на землю, и мы, оглянувшись назад, с тревогой увидели, что они валяются по всему Тейвис-Инну.
  

ГЛАВА VI

Совсем как дома

   Тем временем прояснило, и чем дальше мы двигались на запад, тем светлей и светлей становился день. Озаренные солнцем, вдыхая свежий воздух, мы ехали, все больше и больше дивясь на бесчисленные улицы, роскошь магазинов, оживленное движение и толпы людей, которые запестрели, словно цветы, как только туман рассеялся. Но вот мы мало-помалу стали выбираться из этого удивительного города, пересекли предместья, которые, как мне казалось, сами могли бы образовать довольно большой город, и, наконец, свернули на настоящую деревенскую дорогу, а тут на нас пахнуло ароматом давно скошенного сена и перед нами замелькали ветряные мельницы, стога, придорожные столбы, фермерские телеги, качающиеся вывески и водопойные колоды, деревья, поля и живые изгороди. Чудесно было видеть расстилавшийся перед нами зеленый простор и знать, что громадная столица осталась позади, а когда какой-то фургон, запряженный породистыми лошадьми в красной сбруе, поравнялся с нами, бойко тарахтя под музыку звонких бубенчиков, мы все трое, кажется, готовы были запеть им в лад, - таким весельем дышало все вокруг.
   - Дорога все время напоминает мне о моем тезке - Виттингтоне *, - сказал Ричард, - и этот фургон - последний штрих на картине... Эй! В чем дело?
   Мы остановились, фургон тоже остановился. Как только лошади стали, звон бубенчиков перешел в легкое позвякиванье, но стоило одной из лошадей дернуть головой или встряхнуться, как нас вновь окатывало ливнем звона.
   - Наш форейтор оглядывается на возчика, - сказал Ричард, - а тот идет назад, к нам... Добрый день, приятель! - Возчик уже стоял у дверцы нашей коляски. - Смотрите-ка, вот чудеса! - добавил Ричард, всматриваясь в него. - У него на шляпе ваша фамилия, Ада!
   На шляпе у него оказались все три наши фамилии. За ее ленту были заткнуты три записки: одна - адресованная Аде, другая - Ричарду, третья - мне. Возчик вручил их нам одну за другой поочередно, всякий раз сперва прочитывая вслух фамилию адресата. На вопрос Ричарда, от кого эти записки, он коротко ответил: "От хозяина, сэр", - надел шляпу (похожую на котелок, только мягкий) и щелкнул бичом, а "музыка" зазвучала снова, и под ее звон он покатил дальше.
   - Это фургон мистера Джарндиса? - спросил Ричард форейтора.
   - Да, сэр, - ответил тот. - Едет в Лондон.
   Мы развернули записки. Написанные твердым, разборчивым почерком, они были совершенно одинакового содержания, и в каждой мы прочли следующие слова:
   "Надеюсь, друг мой, что мы встретимся непринужденно и не будем стесняться один другого. Поэтому предлагаю встретиться, как старые приятели, ни словом не поминая о прошлом. Возможно, так будет легче и для Вас, а для меня - безусловно. Любящий Вас

Джон Джарндис".

  
   Эта просьба удивила меня, вероятно, меньше, чем моих спутников, - ведь мне так ни разу и не удалось поблагодарить того, кто столько лет был моим благодетелем и единственным покровителем. Раньше я не спрашивала себя: как мне благодарить его? - признательность была слишком глубоко скрыта в моем сердце; теперь же стала думать: как удержаться от благодарности при встрече с ним? и поняла, что это будет очень трудно.
   Прочитав записки, Ричард и Ада стали говорить, что у них осталось впечатление, - только они не помнят, откуда оно взялось, - будто их кузен Джарндис не терпит благодарности за свои добрые дела и, уклоняясь от нее, прибегает к самым диковинным хитростям и уловкам вплоть до того, что спасается бегством. Ада смутно припомнила, как еще в раннем детстве слышала от своей мамы, будто мистер Джарндис однажды оказал ей очень большую услугу, а когда мама отправилась его благодарить, он, увидев в окно, что она подошла к дверям, немедленно сбежал через задние ворота, и потом целых три месяца о нем не было ни слуху ни духу. Мы много беседовали на эту тему, и, сказать правду, она не иссякала весь день, так что мы почти ни о чем другом не говорили. Случайно отвлекшись от нее, мы немного погодя возвращались к ней опять и гадали, какой он, этот Холодный дом, да скоро ли мы туда доедем, да увидим ли мистера Джарндиса тотчас же по приезде или позже, да что он нам скажет и что следует нам сказать ему. Обо всем этом мы думали и раздумывали и говорили все вновь и вновь.
   Дорога оказалась очень скверной - лошадям было тяжело, но пешеходные тропинки по обочинам большей частью были удобны; поэтому мы выходили из коляски на всех подъемах и шли в гору пешком, и нам так это нравилось, что, добравшись доверху, мы и на ровном месте не сразу садились в свой экипаж. В Барнете * нас ждали сменные лошади, но им только что задали корму, так что нам пришлось подождать и мы успели сделать еще одну длинную прогулку по выгону и древнему полю битвы, пока не подъехала наша коляска. Все это нас так задержало, что короткий осенний день уже угас и наступила долгая ночь, а мы еще не доехали до городка Сент-Олбенса *, близ которого, как нам было известно, находился Холодный дом.
   К тому времени мы уже так разволновались и разнервничались, что даже Ричард признался, - когда мы катили по булыжной мостовой старинного городка, - что его обуяло нелепое искушение повернуть вспять. А мы с Адой - Аду он очень заботливо укутал, так как вечер был ветреный и морозный - дрожали с головы до ног. Когда же мы выехали за черту города и завернули за угол крайнего дома, Ричард сказал, что форейтор, который давно уже сочувствовал нашему нетерпеливому ожиданию, обернулся и кивнул нам; и тут обе мы поднялись и дальше ехали стоя (причем Ричард поддерживал Аду, чтобы она не вывалилась), напряженно всматриваясь в звездную ночь и расстилавшееся перед нами пространство. Но вот впереди на вершине холма блеснул свет, и кучер, указав на него бичом, крикнул: "Вон он, Холодный дом!", пустил лошадей крупной рысью и погнал их в гору так быстро, что нас, как брызгами на водяной мельнице, осыпало дорожной пылью, взлетающей из-под колес. Свет блеснул, погас, снова блеснул, опять погас, блеснул вновь, и мы, свернув в аллею, покатили в ту сторону, где он горел ярко. А горел он в окне старинного дома с тремя вздымавшимися на переднем фасаде шпилями и покатым въездом, который вел к крыльцу, изгибаясь дугой. Как только мы подъехали, где-то зазвонил колокол, и вот под его густой звон, гулко раздававшийся в тишине, и лай собак, доносившийся издали, озаренные потоком света, хлынувшим через распахнутую дверь, окутанные паром, поднявшимся от разгоряченных лошадей, чувствуя, как быстро забилось у нас сердце, мы вышли из коляски в немалом смятении.
   - Ада, милая! Эстер, дорогая моя, добро пожаловать! Как я счастлив встретиться с вами! Рик, будь у меня сейчас еще одна свободная рука, я протянул бы ее вам!
   Джентльмен, произносивший эти слова звучным, веселым, приветливым голосом, одной рукой обнял Аду, другою - меня и, отечески поцеловав нас обеих, провел через переднюю в небольшую с красными стенами комнатку, залитую светом огня, который ярко пылал в камине. Тут он снова поцеловал нас и, разжав руки, усадил рядом на диванчик, уже пододвинутый поближе к огню. В эту минуту я поняла, что стоит нам хоть немножко дать волю своим чувствам, и он убежит во мгновение ока.
   - Ну, Рик, - сказал он, - теперь у меня рука свободна. Одно лишь искреннее слово не хуже целой речи. От души рад вас видеть. Вы теперь дома. Отогревайтесь же!
   Ричард пожал ему обе руки и доверчиво и почтительно, но сказал только (хотя сказал так горячо, что порядком меня напугал, - очень уж я боялась, как бы мистер Джарндис сразу же не скрылся): "Вы очень добры, сэр. Мы вам чрезвычайно обязаны!" - и, сняв шляпу и пальто, подошел к камину.
   - Ну как, приятно было прокатиться? А миссис Джеллиби вам понравилась, моя милая? - спросил мистер Джарндис Аду.
   Пока Ада отвечала, я украдкой посматривала на него, - не стоит и говорить, с каким интересом. Лицо его, красивое, живое, подвижное, часто меняло выражение; волосы были слегка посеребрены сединой. Я решила, что ему уже лет под шестьдесят, но держался он прямо и выглядел бодрым и крепким. Не успел он заговорить с нами, как голос его вызвал в моей памяти что-то пережитое в прошлом, только я не могла припомнить, что именно; и вот, наконец, что-то в его порывистых манерах и ласковых глазах внезапно напомнило мне джентльмена, сидевшего в почтовой карете шесть лет назад, в памятный день моего отъезда в Рединг. И я поняла, что это был он. Но никогда в жизни я так не пугалась, как в ту минуту, когда сделала это открытие, - ведь он поймал мой взгляд и, словно прочитав мои мысли, так выразительно взглянул на дверь, что я подумала: "Только мы его и видели!"
   Однако, к счастью, он никуда не сбежал, а спросил меня, какого я мнения о миссис Джеллиби.
   - Она изо всех сил трудится на пользу Африки, сэр, - сказала я.
   - Прекрасно! - воскликнул мистер Джарндис. - Но вы отвечаете так же, как Ада. - Я не слышала слов Ады. - Я вижу, вы все чего-то не договариваете.
   - Если уж говорить всю правду, - начала я, посмотрев на Ричарда и Аду, которые взглядами умоляли меня ответить вместо них, - нам показалось, что она, пожалуй, недостаточно заботится о своем доме.
   - Не может быть! - вскричал мистер Джарндис.
   Мне опять стало страшно.
   - Слушайте, мне хочется знать, что вы о ней действительно думаете, дорогая моя. Быть может, я послал вас к ней не без умысла.
   - Нам кажется, - проговорила я нерешительно, - что, пожалуй, ей лучше было бы начать со своих домашних обязанностей, сэр; ведь если их выполняешь небрежно и нерадиво, то этого не искупят никакие другие заслуги.
   - А малютки Джеллиби, - вмешался Ричард, приходя мне на помощь, - ведь они - простите за резкость, сэр, - прямо-таки черт знает в каком виде.
   - У нее благие намерения, - торопливо проговорил мистер Джарндис. - А ветер-то восточный, оказывается.
   - Пока мы сюда ехали, ветер был северный, - заметил Ричард.
   - Дорогой Рик, - сказал мистер Джарндис, мешая угли в камине, - ветер дует или вот-вот подует с востока - могу поклясться. Когда ветер восточный, мне время от времени становится как-то не по себе.
   - У вас ревматизм, сэр? - спросил Ричард.
   - Пожалуй что так, Рик. Вероятно. Значит, малютки Джел... Я и сам подозревал... что они в... о господи, ну, конечно, ветер восточный! - повторил мистер Джарндис.
   Роняя эти обрывки фраз, он раза два-три нерешительно прошелся взад и вперед по комнате, в одной руке держа кочергу, а другой ероша волосы с добродушной досадой, такой чудаковатый и такой милый, что нет слов выразить, как горячо мы им восхищались. Но вот он взял под руку меня и Аду и, попросив Ричарда захватить свечу, пошел с нами к двери, как вдруг повернул назад.
   - Насчет ребятишек Джеллиби... - начал он. - Вы не могли разве... вы не... ну, словом, неплохо было бы, если б, скажем, на них вдруг градом посыпались с небес леденцы, или пирожки с малиновым вареньем, или вообще что-нибудь в этом роде!
   - Но, кузен... - торопливо подхватила Ада.
   - Вот это хорошо, моя прелесть! Приятно слышать, когда тебя называют "кузеном". А "кузен Джон" - и того лучше, пожалуй.
   - Так вот, кузен Джон... - снова начала Ада со смехом.
   - Ха-ха! Замечательно! - воскликнул мистер Джарндис в полном восторге. - 3вучит необычайно естественно. Ну, и что же, дорогая моя?
   - Они получили кое-что получше. К ним с небес слетела Эстер.
   - Вот как? - сказал мистер Джарндис. - Что же Эстер делала?
   - А вот что, кузен Джон, - принялась рассказывать Ада, обхватив обеими руками его руку и отрицательно качая головой в ответ на мою просьбу помолчать. - Эстер сразу подружилась с ними. Эстер нянчила их, укладывала спать, умывала, одевала, рассказывала им сказки, успокаивала их, покупала им подарки.
   Милая моя девочка! Ведь я всего только и сделала, что вышла на улицу с Пищиком, когда его разыскали, и подарила ему крошечную лошадку.
   - И еще, кузен Джон, она утешала бедную Кэролайн, старшую дочь миссис Джеллиби, и была так внимательна ко мне, так мила!.. Нет, нет, не спорь, милая Эстер! Сама знаешь, отлично знаешь, что это правда!
   И, не выпуская руки своего кузена Джона, моя ласковая девочка потянулась ко мне и поцеловала меня, потом вдруг расхрабрилась и, глядя ему прямо в глаза, сказала:
   - Во всяком случае, кузен Джон, кто-кто, а я все-таки благодарю вас за подругу, которую вы мне дали.
   Она словно вызывала его на то, чтобы он убежал. Но он остался.
   - Как вы сказали, Рик, какой сейчас ветер? - спросил мистер Джарндис.
   - Когда мы приехали, сэр, ветер был северный.
   - Правильно, ветер вовсе не восточный. Я просто ошибся. Пойдемте, девочки, посмотрим ваш родной дом.
   Это был один из тех очаровательных, причудливо построенных домов, где, переходя из одной комнаты в другую, спускаешься или поднимаешься по ступенькам, где находишь новые комнаты, после того как уже кажется, что ты осмотрел их все, где, миновав множество закоулков и коридорчиков, неожиданно попадаешь в еще более старинные, - как в деревенских коттеджах, - комнаты с решетчатыми оконными переплетами, к которым прижимается зеленая листва. Моя комната - первая, в которую мы вошли, была именно такая - с двухскатным потолком, в котором было столько углов, что я никогда не могла их сосчитать, и с камином (в нем пылали дрова), выложенным внутри белоснежным кафелем, каждая плитка которого отражала в миниатюре ярко пылающий огонь. Из этой комнаты, спустившись по двум ступенькам, можно было попасть в прелестную маленькую гостиную, выходящую окнами на цветник и предназначенную Аде и мне. А отсюда, поднявшись по трем ступенькам, - перейти в спальню Ады, где из красивого широкого окна открывался чудесный вид (в тот вечер мы увидели только обширное темное пространство, расстилавшееся под звездами), а под окном было устроено сиденье в такой глубокой нише, что, стоило только навесить на нее дверь с пружиной, и здесь сумели бы спрятаться три милых Ады. Из ее спальни можно было пройти на маленькую галерею, к которой примыкали две (только две) парадные комнаты, а из галереи, спустившись по короткой лесенке с низкими ступеньками и, пожалуй, слишком частыми поворотами, перейти в переднюю. Но если бы вы направились в другую сторону, то есть вернулись бы из спальни Ады в мою, вышли бы из нее через ту самую дверь, в которую вошли, и поднялись по нескольким винтовым ступеням, ответвлявшимся от лестницы, вы, наверное, заблудились бы в коридорах, где увидели бы катки для белья, трехугольные столики и индийское кресло, которое могло превратиться в диван, сундук или кровать, - хотя на вид казалось не то остовом бамбуковой хижины, не то огромной птичьей клеткой, - а вывезено было из Индии неизвестно кем и когда. Отсюда можно было пройти в комнату Ричарда, которая служила библиотекой, гостиной и спальней одновременно, заменяя целую удобную квартирку. Небольшой коридор соединял ее с очень просто обставленной спальней, где мистер Джарндис круглый год спал при открытом окне на кровати без полога, стоявшей посредине комнаты, чтобы со всех сторон обдувал воздух; открытая дверь вела из спальни в смежную комнатку, где он принимал холодные ванны. Другой коридор вел из спальни к черному ходу, и когда у конюшни чистили лошадей, отсюда было слышно, как им кричали: "Стой!" и "Пошел!" - если им случалось поскользнуться на неровных булыжниках. Но, если угодно, вы могли бы из спальни хозяина перейти прямо в переднюю - стоило только выйти в другую дверь (в каждой комнате здесь было не меньше двух дверей), спуститься по нескольким ступенькам и пройти по низкому сводчатому коридору, - а очутившись в передней, вы просто не поняли бы, каким образом вы отсюда вышли и как вам удалось сюда вернуться.
   Как и сам дом, обстановка в нем была старинная, хоть и не казалась старой, и так же пленяла своим приятным разнообразием. Спальня Ады была, если можно так выразиться, "вся в цветах" - цветочным узором были украшены и ситцевые чехлы, и обои, и бархатные портьеры, и вышивки, и парчовая обивка стоявших по обе стороны камина двух роскошных, как во дворце, прямых кресел, к которым для большей пышности было приставлено, в качестве пажей, по скамеечке. Гостиная у нас была зеленая, увешанная картинками, на которых было изображено множество удивительных птиц, пристально и удивленно смотревших с полотен в застекленных рамах на аквариум с живой форелью, - такой коричневой и блестящей, словно ее подали под соусом, - и на другие картинки, например "Смерть капитана Кука" * и весь процесс заготовки чая в Китае, нарисованный китайскими художниками. В моей комнате висели овальные гравюры с аллегорическими изображениями двенадцати месяцев, причем июнь олицетворяли дамы, работавшие на сенокосе в платьях с короткими талиями и широких шляпах, завязанных лентами, а октябрь - джентльмены в узких рейтузах, которые указывали треуголками на деревенские колокольни. Поясные портреты пастелью во множестве встречались по всему дому, но развешаны они были в полном беспорядке: так, например, брат молодого офицера, портрет которого висел в моей комнате, попал в посудную кладовую, а седую старуху, в которую превратилась моя хорошенькая юная новобрачная с цветком на корсаже, я увидела в той столовой, где завтракали. Зато вместо них у меня висели написанные во времена королевы Анны * четыре ангела, которые не без труда поднимали на небо опутанного гирляндами самодовольного джентльмена, а другую стену украшал вышитый натюрморт - фрукты, чайник и букварь. Вся обстановка в этом доме, начиная с гардеробов и кончая креслами, столами, драпировками, зеркалами, вплоть до булавочных подушечек и флаконов с духами на туалетных столиках, отличалась столь же причудливым разнообразием. Ни одной общей черты не было у этих вещей - разве только безукоризненная опрятность, сверкающая белизна полотняных скатертей и салфеток да кучки засушенных розовых лепестков и пахучей лаванды, которые лежали повсюду, в каждом ящике, - все равно, большой он был или маленький.
   Так вот: сначала - сияющий в звездной ночи свет в окнах, лишь кое-где притушенный занавесками; потом - светлые, теплые, уютные комнаты и доносящийся издали гостеприимный, предобеденный стук посуды в столовой, и лицо великодушного хозяина, излучающее доброту, от которой светлело все, что мы видели, и глухой шум ветра за стенами, служащий негромким аккомпанементом всему, что мы слышали, - так вот каковы были наши первые впечатления от Холодного дома.
   - Я рад, что он вам понравился, - сказал мистер Джарндис после того, как показал нам весь дом и снова привел нас в гостиную Ады. - Никаких особых претензий у него нет, но домик уютный, хочется думать, а с такими вот веселыми молодыми обитателями он будет еще уютнее. До обеда осталось всего полчаса. Гость у нас только один, но другого такого во всем мире не сыщешь - это чудеснейшее создание... дитя.
   - И тут дети, Эстер! - воскликнула Ада.
   - Дитя не настоящее, - пояснил мистер Джарндис, - дитя не по летам. Он взрослый - никак не моложе меня, - но по свежести чувств, простодушию, энтузиазму, прелестной бесхитростной неспособности заниматься житейскими делами - он сущее дитя.
   Мы решили, что этот гость, очевидно, очень интересный человек.
   - Это один знакомый миссис Джеллиби, - продолжал мистер Джарндис. - Он музыкант - правда, только любитель, хотя мог бы сделаться профессионалом. Кроме того, он художник-любитель, хотя тоже мог бы сделать живопись своей профессией. Очень одаренный, обаятельный человек. В делах ему не везет, в профессии не везет, в семье не везет, но это его не тревожит... сущий младенец!
   - Вы сказали, что он человек семейный, значит у него есть дети, сэр? - спросил Ричард.
   - Да, Рик! С полдюжины, - ответил мистер Джарндис. - Больше! Пожалуй, дюжина наберется. Но он о них никогда не заботился. Да и где ему? Нужно, чтобы кто-то заботился о нем самом. Сущий младенец, уверяю вас!
   - А дети его сумели позаботиться о себе, сэр? - спросил Ричард.
   - Ну, сами понимаете, насколько это им удалось, - проговорил мистер Джарндис, и лицо его внезапно омрачилось. - Есть поговорка, что беднота своих Отпрысков не "ставит на ноги", но "тащит за ноги". Так или иначе, дети Гарольда Скимпола * с грехом пополам стали на ноги. А ветер опять переменился, к сожалению. Я это уже почувствовал!
   Ричард заметил, что дом стоит на открытом месте, и когда ночь ветреная, в комнатах дует.
   - Да, он стоит на открытом месте, - подтвердил мистер Джарндис. - В том-то и дело. Потому в нем и гуляет ветер, в этом Холодном доме. Ну, Рик, наши комнаты рядом. Пойдемте!
   Багаж привезли, и все у меня было под рукой, поэтому я быстро переоделась и уже принялась раскладывать свое "добро", как вдруг горничная (не та, которую приставили к Аде, а другая, еще незнакомая мне) вошла в мою комнату с корзиночкой, в которой лежали две связки ключей с ярлычками.
   - Это для вас, мисс, позвольте вам доложить, - сказала она.
   - Для меня? - переспросила я.
   - Ключи со всего дома, мисс.
   Я не скрыла своего удивления, а она, тоже немного удивленная, добавила:
   - Мне приказали от

Другие авторы
  • Ренненкампф Николай Карлович
  • Беранже Пьер Жан
  • Карлейль Томас
  • Бунин Николай Григорьевич
  • Ухтомский Эспер Эсперович
  • Поло Марко
  • Стерн Лоренс
  • Гутнер Михаил Наумович
  • Марриет Фредерик
  • Левинский Исаак Маркович
  • Другие произведения
  • Кроль Николай Иванович - Федор Тютчев. Н. И. Кролю
  • Ясинский Иероним Иеронимович - Н. А. Лейкин
  • Тихомиров Павел Васильевич - Владимир Сергеевич Соловьев (ум. 31 июля)
  • Короленко Владимир Галактионович - Памяти Белинского
  • Вяземский Петр Андреевич - По поводу критических замечаний Арцыбашева
  • Северцов Николай Алексеевич - Путешествия по Туркестанскому краю
  • Кюхельбекер Вильгельм Карлович - Письма к Комовскому
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Русский театр в С.-Петербурге. Братья-враги, или Мессинская невеста. Трагедия в трех действиях, в стихах, соч. Шиллера
  • Чулков Георгий Иванович - Тайная свобода
  • Семенов Сергей Терентьевич - На мельнице
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 242 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа