Главная » Книги

Диккенс Чарльз - Холодный дом (главы I-Xxx), Страница 21

Диккенс Чарльз - Холодный дом (главы I-Xxx)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

временно с вами. Ведь это вы приходили за мной, не правда ли?
   - Нет, сэр. Я у вас не был.
   - Вот как! - сказал пожилой джентльмен. - Ну, так, значит, это ваш служитель был у меня. Я - лекарь, и пять минут назад меня попросили прийти осмотреть больного в "Тире Джорджа".
   - Барабаны уже повязаны траурным крепом, - проговорил мистер Джордж, обернувшись ко мне и Ричарду, и с серьезным видом покачал головой. - Совершенно верно, сэр, больной действительно здесь. Войдите, пожалуйста.
   В эту минуту дверь отпер маленький, очень странного вида человек в шапочке и фартуке из зеленого сукна, - лицо его, руки и платье были сплошь вымазаны чем-то черным, - и мы прошли по темному коридору в просторное помещение с голыми кирпичными стенами, в котором находились мишени, ружья, рапиры и тому подобные предметы. Но не успели мы войти, как лекарь остановился и, сняв шляпу, как бы исчез, словно по волшебству, оставив вместо себя какого-то другого человека, Совсем не похожего на того, кто входил сюда с нами.
   - Слушайте, Джордж, - сказал человек, быстро повернувшись к кавалеристу и похлопывая его по груди толстым указательным пальцем. - Вы знаете меня, а я знаю вас. Вы человек бывалый, и я человек бывалый. Меня зовут Баккет, как вам известно, и я имею ордер на арест Гридли - за нарушение общественной тишины и спокойствия. Этого человека вы прятали долго и очень ловко, надо вам отдать справедливость.
   Мистер Джордж закусил губу и, покачав головой, устремил на него суровый взгляд.
   - Ну, Джордж, - снова начал мистер Баккет, подойдя к нему вплотную, - вы человек разумный и примерного поведения; вот какой вы, бесспорно. Имейте в виду, я говорю с вами не как с первым встречным, - вы служили родине и знаете, что, когда нас призывает долг, мы должны повиноваться. Значит, хлопот с вами не будет - этого у вас и в мыслях нет. Понадобись мне ваша помощь, вы мне поможете - вот что сделаете вы. Фил Сквод, нечего тебе шляться бочком вокруг галереи таким манером, - грязный маленький человек ковылял вдоль стены, задевая за нее плечом и угрожающе глядя на незваного гостя, - все равно ведь я тебя знаю, и со мной это не пройдет.
   - Фил! - проговорил мистер Джордж.
   - Слушаю, хозяин.
   - Стой смирно.
   Маленький человек остановился, проворчав что-то сквозь зубы.
   - Леди и джентльмены, - проговорил мистер Баккет, - извините, если вам здесь что-нибудь придется не по нутру, но я инспектор Баккет из сыскного отделения и действую по долгу службы. Джордж, мне известно, где скрывается тот, кого я ищу, потому что я прошлой ночью сидел на крыше и видел его через окно в кровле, да и вас вместе с ним. Он вон там, и вы это знаете, - добавил Баккет, показывая куда-то пальцем, - вон где... там, на диване. Мне, разумеется, нужно увидеться с ним и заявить ему, что он должен считать себя арестованным; но вы меня знаете и знаете, что крутые меры мне принимать не хочется. Дайте мне слово, как мужчина мужчине (имейте в виду, я тоже отставной солдат!), - дайте слово, что между нами все обойдется честь по чести, а я по мере сил постараюсь уладить дело по-хорошему.
   - Даю слово, - ответил мистер Джордж. - Но это с вашей стороны некрасиво, мистер Баккет.
   - Чепуха, Джордж! Некрасиво? - возразил мистер Баккет, снова похлопывая его по широкой груди и пожимая ему руку. - А я разве сказал, что некрасиво укрывать у себя человека, которого я ищу, сказал я так, а? Так будьте и вы справедливы ко мне, старый приятель! Эх вы, старый Вильгельм Телль, старый лейб-гвардеец Шоу! * Да что говорить, леди и джентльмены, ведь он - цвет всей британской армии. Мне бы такую молодецкую фигуру - полсотни фунтов не пожалел бы!
   Итак, все открылось, и мистер Джордж после небольшого раздумья попросил разрешения сперва пройти с мисс Флайт к своему товарищу (так он называл Гридли).
   Мистер Баккет разрешил, и мистер Джордж с мисс Флайт ушли в дальний угол галереи, оставив нас у стола, на котором лежали ружья. Тогда мистер Баккет, пользуясь случаем завязать легкий светский разговор, спросил меня, не боюсь ли я, как почти все молодые леди, огнестрельного оружия; спросил Ричарда, хорошо ли он стреляет; спросил Фила Сквода, какое из этих ружей тот считает самым лучшим и сколько оно могло стоить из первых рук, а выслушав ответ, выразил сожаление, что Фил Сквод дал волю своей вспыльчивости, ведь на самом-то деле Фил такой кроткий, что ему бы девушкой быть, - словом, мистер Баккет любезничал напропалую.
   Через некоторое время он вместе с нами прошел в дальний конец галереи, и мы с Ричардом хотели было уже потихоньку уйти, как вдруг к нам подошел мистер Джордж. Он сказал, что, если мы не прочь повидаться с его товарищем, тот будет очень рад нас видеть. Но не успел он произнести эти слова, как зазвонил звонок и пришел опекун, - "на тот случай, - заметил он небрежным тоном, - если понадобится оказать хоть маленькую услугу бедняге, который страдает по тем же причинам, что и я". Итак, мы все четверо вернулись и пошли к Гридли.
   Он лежал в почти пустой каморке, отделенной от галереи некрашеной дощатой перегородкой. Перегородка была низенькая - футов в восемь или десять, а потолка в каморке не было, так что мы видели у себя над головой стропила высокой крыши и то окно в кровле, через которое мистер Баккет смотрел вниз. Солнце стояло низко, почти у горизонта, и озаряло своим алым светом лишь верхнюю часть стены, так что в каморке было полутемно. На простом, обитом парусиной диване лежал "человек из Шропшира", одетый почти так же, как в тот раз, когда мы впервые с ним встретились, но изменившийся так резко, что я сперва не узнала его - это мертвенно-бледное лицо не походило на то, которое сохранилось у меня в памяти.
   Скрываясь в этом убежище, он все еще целыми днями что-то писал, вновь переживая свои обиды. Об этом свидетельствовали стол и несколько полок в каморке, заваленные рукописями и тупыми гусиными перьями. Трогательно привязанные друг к другу своими горестями, Гридли и помешанная старушка были теперь вместе, и казалось, что они одни. Она сидела на стуле, сжимая руку шропширца, а мы стали поодаль.
   Как ослабел его голос, куда девалось его прежнее выражение лица, дышащее силой, гневом, стремлением бороться с несправедливостью, которая, наконец, сломила его! Призрачная тень некогда полного жизни, сильного мужчины - вот чем он был теперь по сравнению с "человеком из Шропшира", который когда-то беседовал с нами.
   Он кивнул мне и Ричарду и обратился к опекуну:
   - Мистер Джарндис, вы очень добры, что пришли повидаться со мной. Пожалуй, больше и не увидимся. Очень рад пожать вам руку, сэр. Вы хороший человек, вам противна несправедливость, и, видит бог, я вас искренне уважаю!
   Они сердечно пожали друг другу руки, и опекун сказал ему несколько ободряющих слов.
   - Может, вам покажется странным, сэр, что я не захотел бы видеть вас сегодня, будь это наша первая встреча, - проговорил Гридли. - Но вы знаете, как я боролся; вы знаете, как я один шел против всех; вы знаете, что я швырнул им в лицо настоящую правду - сказал им, кто они такие и что они со мной сделали; вот почему мне не стыдно, что вы видите, в какую развалину я превратился.
   - Вы мужественно боролись с ними много-много лет, - отозвался опекун.
   - Да, сэр, это правда, - сказал Гридли со слабой улыбкой. - Я говорил вам о том, что произойдет, когда я потеряю мужество, и вот теперь - сами видите! Взгляните на нас... взгляните на нас!.. - Он высвободил руку, которую держала мисс Флайт, взял старушку под руку и привлек ее немного ближе к себе. - Это конец. От всех моих прежних привязанностей, от всех моих прежних стремлений и надежд, от всего живого и мертвого мира осталась у меня только вот эта несчастная, и только она одна близка мне, а я ей. Связали нас долгие годы общих страданий, и только эту мою связь с людьми еще не оборвал Канцлерский суд.
   - Примите мое благословение, Гридли, - промолвила мисс Флайт, заливаясь слезами. - Примите мое благословение!
   - Мистер Джарндис, я самонадеянно думал, что им меня не сломить, - сказал Гридли. - Я решил, что я им не поддамся. Я верил, что могу разоблачить и разоблачу их суд, что я докажу, какое это посмешище, раньше, чем умру от какой-нибудь болезни. Но силы мои истаяли. Как долго они таяли, не знаю; мне кажется, что я сломился сразу. Надеюсь, они никогда об этом не услышат. Надеюсь, все вы заставите их понять, что, даже умирая, я все еще вызывал их на бой так же решительно и упорно, как и во все эти долгие годы.
   Тут мистер Баккет, сидевший в уголку у двери, добродушно принялся утешать страдальца как мог.
   - Будет, будет! - проговорил он, не вставая с места. - Не надо так говорить, мистер Гридли. Просто-напросто вы немножко упали духом. Все мы иной раз немножко падаем духом. Даже я. Держитесь, держитесь! Не раз еще вам доведется выходить из себя и ругательски ругать всю эту компанию, а я тоже еще раз двадцать успею вас арестовать, если мне повезет.
   Гридли только покачал головой.
   - Не качайте головой, - сказал мистер Баккет. - Кивайте утвердительно, вот что вы должны делать. Эх, как вспомнишь, чего только мы с вами не вытворяли! Или я не знаю, что вы то и дело попадали во Флитскую тюрьму * за оскорбление суда? Или я двадцать раз не приходил в суд только за тем, чтобы поглядеть, как вы, не хуже бульдога, вцепитесь в канцлера? Или вы не помните тех лет, когда вы лишь начали угрожать судейским и вас выводили из зала суда по два-три раза в неделю? Спросите-ка эту старушку, - она все видела. Держитесь, мистер Гридли, держитесь, сэр!
   - Как вы хотите поступить с ним? - спросил его Джордж вполголоса.
   - Не знаю еще, - ответил Баккет так же тихо. Потом он снова заговорил громко, ободряющим тоном: - Так, значит, вы сломились, мистер Гридли? И это вы говорите после того, как увертывались от меня столько недель, так что мне, как коту, пришлось лазить по крышам и явиться к вам под видом лекаря? Ну нет, не похоже, что вы сломились! Кто-кто, а я этого не думаю! А теперь я скажу, чего вам не хватает. Вам, знаете ли, не хватает волнений, - они бы вас поддержали, - вот чего не хватает вам! Вы привыкли к ним и не можете без них обойтись. Да я бы и сам не мог. Прекрасно, так вот вам ордер на арест, - он выдан по жалобе мистера Талкингхорна, проживающего на Линкольновых полях, и разослан в несколько графств. Как думаете, - не пойти ли вам со мной, согласно этому ордеру, да не поругаться ли всласть с судьями? Это вам на пользу пойдет; слегка освежитесь и поупражняетесь, перед тем как снова налететь на канцлера. Сдаваться? Мне даже странно слышать это от такого энергичного человека, как вы. Вам нельзя сдаваться. В Канцлерском суде вы - душа общества. Джордж, помогите-ка мистеру Гридли подняться, и посмотрим, может, ему лучше встать, чем валяться в постели.
   - Он очень ослабел, - сказал кавалерист вполголоса.
   - Разве? - встревоженно отозвался Баккет. - Я ведь только хотел его ободрить. Неприятно видеть, когда сдает старый знакомый. Надо бы ему хорошенько разозлиться на меня - это его оживит лучше некуда. Пусть себе тузит меня справа и слева сколько угодно. Кто-кто, а уж я этим никогда не воспользуюсь, жалобы не подам.
   Вся кровля зазвенела от вопля мисс Флайт, и вопль этот до сих пор звенит в моих ушах.
   - Не надо, Гридли! - вскрикнула она, когда он тяжело и медленно повалился навзничь, отдалившись от нее. - Как же без моего благословения? После стольких лет!
   Солнце зашло, свет постепенно соскользнул с крыши, а тени поползли вверх. Но для меня тень этих двух людей - мертвого и живой - нависла над отъездом Ричарда, и была она гуще, чем тьма самой темной ночи. И за прощальными словами юноши мне слышалось: "От всех моих прежних привязанностей, от всех моих прежних стремлений и надежд, от всего живого и мертвого мира осталась у меня только вот эта несчастная и только она одна близка мне, а я ей. Связали нас долгие годы общих страданий, и только эту мою связь с людьми еще не оборвал Канцлерский суд".
  

ГЛАВА XXV

Миссис Снегсби все насквозь видит

   В переулке Кукс-Корт, что выходит на Карситор-стрит, неспокойно. Черное подозрение гнездится в этом мирном уголке. Впрочем, почти все кукс-кортовцы сохраняют свое обычное состояние духа - им не лучше и не хуже, но вот мистер Снегсби, тот изменился, и его "крошечка" это знает.
   А все из-за того, что Одинокий Том и Линкольновы поля, как пара неукротимых скакунов, впрягаются в колесницу воображения мистера Снегсби, причем правит ею мистер Баккет, а сидят в ней Джо и мистер Талкингхорн, и все они вместе день-деньской кружатся с бешеной скоростью по писчебумажной лавке. Даже в кухоньке, где обедает и ужинает все семейство, колесница эта громыхает и мчится во весь опор, отъехав от обеденного стола как раз в ту минуту, когда мистер Снегсби, отрезавший первый кусок от бараньей ноги, зажаренной с картофелем, ни с того ни с сего вдруг застывает, устремляя пристальный взор на кухонную стену.
   Мистер Снегсби никак не может взять в толк, во что он оказался замешанным. Что-то и где-то неладно, но что именно и что из этого может получиться - для кого именно, когда именно, с какой нежданной-негаданной стороны, - вот над чем он все время ломает себе голову. Ему смутно мерещатся мантии и короны пэров, орденские звезды и подвязки *, сверкающие сквозь слой пыли в конторе мистера Талкингхорна; он благоговеет перед тайнами, подведомственными этому лучшему и самому замкнутому из его клиентов, к которому все Судебные Инны, вся Канцлерская улица и весь прилегающий к ним юридический мир относятся с почтительным страхом; он вспоминает о сыщике, мистере Баккете, его указательном пальце и его фамильярности, которой нельзя ни избежать, ни отклонить, и все это убеждает мистера Снегсби в том, что он причастен к какой-то опасной тайне, не зная, к какой именно. И это чревато грозными последствиями, - ведь в любой час любого дня его жизни, всякий раз как открывается дверь лавки, всякий раз как звонит звонок, всякий раз как входит посыльный, всякий раз как приносят письмо, тайна может открыться, вспыхнуть, взорваться и разорвать на куски... один мистер Баккет знает - кого.
   Поэтому стоит какому-нибудь незнакомому человеку войти в лавку (а таких незнакомцев приходит много) и произнести "Мистер Снегсби дома?" - или другие столь же безобидные слова, как сердце мистера Снегсби начинает громко стучать в его преступной груди. Подобные вопросы задевают его за живое, и если их задают мальчишки, он мстит за себя тем, что, перегнувшись через прилавок, дерет их за уши, спрашивая этих щенков, на что, собственно, они намекают и почему сразу же не выкладывают все начисто? Другие, более неподатливые мужчины и мальчишки упорно преследуют мистера Снегсби в сновидениях и приводят его в ужас неразрешимыми вопросами; так что, когда петух в маленькой молочной на Карситор-стрит поднимает свой нелепый крик по поводу наступления утра, мистер Снегсби мечется во сне, терзаемый кошмарами, а "крошечка" расталкивает его, бормоча: "Да что же с ним такое творится?"
   Сама "крошечка" отнюдь не последняя спица в колеснице его неприятностей. Он ни на миг не может забыть, что скрывает от нее некую тайну и обязан во что бы то ни стало молчать про этот свой больной зуб мудрости, который супруга того и гляди выдернет у него с зубодерской ловкостью, а потому он в ее присутствии весьма напоминает собаку, которая напроказила тайком от хозяина и, глядя по сторонам, упорно отводит от него глаза, чтобы не встретить его испытующего взора.
   Не зря подмечает "крошечка" все эти разнообразные признаки и приметы. Они внушают ей догадку: "У Снегсби что-то на уме!" И вот в Кукс-Корт, что выходит на Карситор-стрит, вторгается подозрение. Путь от подозрения к ревности столь же прост и краток для миссис Снегсби, как путь от Кукс-Корта до Канцлерской улицы. И вот в Кукс-Корт, что выходит на Карситор-стрит, вторгается ревность. А попав сюда, ревность (которая, кстати сказать, давно уж блуждала где-то поблизости) становится весьма деятельной и расторопной и, поселившись в груди миссис Снегсби, побуждает эту особу обшаривать по ночам карманы мистера Снегсби, тайно прочитывать его письма, самолично проверять торговый дневник и бухгалтерскую книгу, обыскивать кассу, денежную шкатулку и несгораемый шкаф, подсматривать в окна, подслушивать за дверьми, а затем связывать одно наблюдение с другим, только не тем концом, каким следует.
   Миссис Снегсби все время настороже, так что в комнатах то и дело слышится скрип половиц и шуршание тканей - точь-в-точь, как в "доме с привидениями". Подмастерья уже подумывают - а не укокошили ли здесь кого-нибудь в старину? Гуся же, вспоминая отрывки одного предания (слышанного ею в Тутинге, где оно рассказывалось в компании детей-сирот), полагает, что в погребе зарыты деньги и их сторожит белобородый старец, который вот уже семь тысяч лет не может выйти на свет божий потому, что однажды прочитал "Отче наш" не с начала до конца, а наоборот.
   "Кто был Нимрод?" - непрестанно спрашивает себя миссис Снегсби. "Кто была рта леди... эта тварь? И кто такой этот мальчишка?" Но "Нимрод" умер, как и тот могучий охотник, чьим именем прозвала миссис Снегсби покойного переписчика, а леди недосягаема; поэтому миссис Снегсби пока что с удвоенной бдительностью устремляет свой умственный взор на мальчишку. "Так кто же, - в тысячу первый раз твердит миссис Снегсби, - кто же такой этот мальчишка? Кто такой..." И вдруг вдохновение осеняет миссис Снегсби.
   Мальчишка ничуть не уважает мистера Чедбенда. Нет, конечно, да и не станет уважать. Понятно, не станет, если ему подают дурной пример. Мистер Чедбенд позвал его к себе, назначил ему день, когда прийти, - миссис Снегсби сама это слышала, своими ушами! - и велел снова явиться сюда и узнать, куда ему надо направиться, чтобы выслушать поучение; а мальчишка не пришел! Почему он не пришел? Потому что кто-то запретил ему приходить. А кто запретил ему приходить? Кто? Ха-ха! Миссис Снегсби все насквозь видит.
   Но, к счастью (тут миссис Снегсби загадочно улыбается и загадочно качает головой), мистер Чедбенд встретил вчера этого мальчишку на улице, и так как мальчишка - подходящий экземпляр для мистера Чедбенда, который желает преподать ему наставление ради духовной услады своей избранной паствы, - то мистер Чедбенд схватил его и пригрозил выдать полиции, если тот не скажет его преподобию, где он проживает, и не обещает или не выполнит обещания явиться в Кукс-Корт завтра вечером... "за-а-втра ве-че-ром", повторяет миссис Снегсби для пущей выразительности и опять загадочно улыбается и загадочно качает головой; и завтра вечером мальчишка будет здесь, и завтра вечером миссис Снегсби будет зорко следить за ним и еще кое за кем, и - боже ты мой! - можешь секретничать сколько угодно (говорит миссис Снегсби надменно и презрительно), но тебе не удастся отвести глаза мне!
   Миссис Снегсби никому ничего не выбалтывает, но преследует свою цель втихомолку и хранит молчание. И вот приходит "завтрашний день", приходят вкусные яства - сырье для производства "ворвани", и вечер приходит тоже. Приходит мистер Снегсби в черном сюртуке; приходят Чедбенды; приходят (когда прожорливое судно уже нагружено до отказа) подмастерья и Гуся, чтобы выслушать поучение; приходит, наконец, вихрастый мальчишка и дергается назад, дергается вперед, дергается вправо, дергается влево, сжимает грязной рукой рваную меховую шапку и теребит ее, словно какую-то паршивую птицу, которую он поймал и ощипывает, прежде чем съесть в сыром виде, - короче говоря, приходит Джо, очень, очень тупой малый, которому мистер Чедбенд намерен преподать наставление.
   Гуся приводит Джо в маленькую гостиную, и миссис Снегсби сверлит его бдительным взором. Не успел он войти, как взглянул на мистера Снегсби. Ага! Почему он взглянул на мистера Снегсби? Мистер Снегсби смотрит на Джо. Казалось бы, зачем ему смотреть на Джо; но миссис Снегсби все насквозь видит. А если она не права, так с какой стати им переглядываться? С какой стати мистеру Снегсби смущаться и кашлять в руку предостерегающим кашлем? Ясно, как день, что мистер Снегсби отец этого мальчишки.
   - Мир вам, друзья мои, - изрекает Чедбенд, поднимаясь и отирая жировые выделения со своего преподобного лика. - Да снизойдет на нас мир! Друзья мои, почему на нас? А потому, - и он расплывается в елейной улыбке, - что мир не может быть против нас, ибо он за нас; ибо он не ожесточает, но умягчает; ибо он не налетает подобно ястребу, но слетает на нас подобно голубю. А посему мир нам, друзья мои! Юный отпрыск рода человеческого, подойди!
   Протянув вперед свою пухлую лапу, мистер Чедбенд кладет ее на плечо Джо, раздумывая, куда бы ему поставить мальчика. Джо, относясь весьма подозрительно к намерениям своего преподобного друга и отнюдь не уверенный, что с ним не сыграют какой-нибудь злой шутки, бормочет:
   - Пустите, не трогайте меня. Я вам слова худого не сказал. Пустите.
   - Нет, юный друг мой, - вкрадчиво произносит Чедбенд, - я тебя не отпущу. А почему? Потому что я жнец, потому что я труженик и мученик, потому что ты ниспослан мне и сделался драгоценным орудием в руках моих. Друзья мои, дозволено ли мне будет употребить сие орудие ради вашего блага, ради вашей пользы, ради вашей выгоды, ради вашего благополучия, ради вашего обогащения? Юный друг мой, сядь на эту скамеечку.
   Джо, видимо опасаясь, как бы его преподобие не вздумал остричь ему волосы, защищает голову обеими руками, но его заставляют сесть на скамейку, хоть и с большим трудом, так как он сопротивляется изо всех сил.
   Когда его, наконец, водворили, как манекен, на скамейку, мистер Чедбенд, отступив за стол, поднимает свою медвежью лапу и произносит:
   - Друзья мои!
   Это - сигнал для слушателей, призывающий их сосредоточиться. Подмастерья, хихикая, подталкивают друг друга локтем. Гуся невидящим взором уставилась в пространство, и ее ошеломленное восхищение мистером Чедбендом смешивается с жалостью к одинокому отщепенцу, горькая доля которого глубоко ее трогает. Миссис Снегсби втихомолку начиняет порохом свои орудия. Миссис Чедбенд мрачно усаживается поближе к огню и греет колени, находя, что в тепле лучше ценишь красноречие.
   Надо сказать, что мистер Чедбенд усвоил ораторскую привычку церковных проповедников устремлять пристальный взор на кого-либо из членов паствы и излагать свои доводы, обращаясь именно к этому лицу, в надежде, что оно будет время от времени откликаться на проповедь, издавая стон, вздох, возглас или другой доступный слуху знак глубокого душевного волнения, каковой знак, повторенный какой-нибудь пожилой особой на соседней скамье и затем, как при игре в фанты, всем кругом наиболее впечатлительных из присутствующих грешников, вызовет, как в парламенте, ряд одобрительных восклицаний и даст возможность самому мистеру Чедбенду развести пары. И мистер Чедбенд, произнося обращение: "Друзья мои!", просто по привычке случайно остановил свой взор на мистере Снегсби, превратив злосчастного владельца писчебумажной лавки, и так уже достаточно смущенного, в главного слушателя своих назиданий.
   - Среди нас, друзья мои, - начинает Чедбенд, - находится идолопоклонник и язычник, обитатель шатров Одинокого Тома, безостановочно блуждающий по поверхности земли. Среди нас, друзья мои, - тут мистер Чедбенд, дабы подчеркнуть свою мысль, вращает большой палец с грязным ногтем, удостоив мистера Снегсби елейной улыбкой, означающей, что проповедник вскоре повергнет ниц слушателя своими доводами, если только тот еще не повергнут, - среди нас, друзья мои, находится наш младший собрат. Он лишен родителей, лишен родственников, лишен стад и табунов, лишен золота, и серебра, и драгоценных камней. Итак, друзья мои, почему я говорю, что он лишен этих благ? Почему? Почему он лишен?
   Мистер Чедбенд спрашивает все это таким тоном, словно задает мистеру Снегсби совершенно новую загадку, весьма остроумную и замысловатую, убеждая его не отказываться от попытки ее разгадать.
   Мистер Снегсби, который уже не на шутку озадачен таинственным взглядом своей "крошечки", брошенным ею на супруга примерно в тот момент, когда мистер Чедбенд произнес слово "родители", поддается искушению и скромно отвечает: "Право, не знаю, сэр". Но этими словами он прервал проповедь, и в наказание миссис Чедбенд бросает на него свирепый взгляд, а миссис Снегсби восклицает: "Постыдись!"
   - Я слышу некий голос, - продолжает мистер Чедбенд. - Голос ли это совести, друзья мои? Боюсь, что нет, хотя желал бы надеяться, чтоб он был таковым...
   (- А-ах! - вздыхает миссис Снегсби.)
   - ...Голос, который говорит: "Не знаю". Тогда я сам вам скажу - почему. Я говорю, что собрат, присутствующий среди нас, лишен родителей, лишен родственников, лишен стад и табунов, лишен золота, и серебра, и драгоценных камней, потому что он лишен света, который озаряет некоторых из нас. Что есть этот свет? Что он такое? Я спрашиваю вас, что это за свет?
   Откинув назад голову, мистер Чедбенд делает паузу, но мистера Снегсби уже не завлечь на путь гибели. Опираясь на стол, мистер Чедбенд наклоняется вперед и ногтем упомянутого большого пальца как бы вонзает в мистера Снегсби следующие слова:
   - Это, - вещает Чедбенд, - луч лучей, солнце солнц, месяц месяцев, звезда звезд. Это - свет Ии-си-тины.
   Мистер Чедбенд выпрямляется опять и торжествующе смотрит на мистера Снегсби, словно желая знать, как чувствует себя его слушатель после этих слов.
   - Ии-си-тина! - повторяет мистер Чедбенд, снова пронзая мистера Снегсби. - Не утверждайте, что это не есть светильник светильников. Говорю вам, это так. Говорю вам миллион раз, это так. Так! Говорю вам, что буду провозвещать это вам, хотите вы или не хотите... нет, чем меньше вы этого хотите, тем громче я буду провозвещать вам это. Я буду трубить в трубы! Говорю вам, что, если вы восстанете против этого, вы падете, вы будете сломлены, вы будете раздавлены, вы будете раздроблены, вы будете разбиты вдребезги.
   Этот поток красноречия, сила которого вызывает глубокое восхищение у последователей мистера Чедбенда, не только приводит к тому, что мистер Чедбенд неприятно обливается потом, но и выставляет ни в чем не повинного мистера Снегсби заядлым врагом добродетели с медным лбом и каменным сердцем, отчего несчастный торговец теряется еще больше и, придя в самое угнетенное состояние духа, чувствует, что попал в какое-то фальшивое положение; но тут мистер Чедбенд приканчивает его смертельным ударом.
   - Друзья мои! - начинает он снова после того, как некоторое время отирал платком потную голову, от которой валит столь горячий пар, что платок, должно быть, нагревается и тоже извергает клубы пара после каждого прикосновения к голове. - Преследуя цель, которой мы стремимся достигнуть при помощи слабых наших дарований, попытаемся же в духе любви определить, что есть Ии-си-тина, о коей я говорю. Ибо, юные друзья мои, - неожиданно обращается он к подмастерьям и Гусе, приводя их в оцепенелое замешательство, - если лекарь пропишет мне каломель или касторовое масло, я, натурально, имею право спросить: что есть каломель и что есть касторовое масло? Я имею право узнать это, прежде чем приму одно из этих лекарств или оба сразу. Итак, юные друзья мои, что же в таком случае есть Ии-си-тина? Во-первых (в духе любви), юные друзья мои, что есть обычная Ии-си-тина, - обычная, подобно рабочей одежде, подобно будничному платью? Есть ли это ложь? (А-ах! - вздыхает миссис Снегсби.)
   - Есть ли это умолчание?
   (Миссис Снегсби трепещет в знак отрицания.)
   - Есть ли это мысленная оговорка? (Миссис Снегсби качает головой очень медленно и с чрезвычайно загадочным видом.)
   - Нет, друзья мои, ни то, ни другое, ни третье не есть Ии-си-тина! Ни одно из этих наименований для нее не подходит: Когда сей юный язычник, присутствующий ныне среди нас, - правда, сейчас он, друзья мои, заснул, так как печать равнодушия и смертных грехов легла на его веки, но не будите его, ибо надлежит мне бороться, сражаться, биться и победить ради него, - итак, когда сей юный закоренелый язычник рассказывал нам всякий вздор и чушь о том о сем, о леди, о соверене, было ли это Ии-си-тиной? Нет. И если это было ею отчасти, было ли это Ии-си-тиной целиком и вполне? Нет, друзья мои, отнюдь нет!
   Если бы мистер Снегсби выдержал взгляд своей "крошечки", который проникает в его глаза - окна его души, - и обыскивает всю его внутреннюю обитель, он был бы не таким человеком, каким родился. Но он не выдержал - он съежился и поник.
   - Или, юные друзья мои, - продолжает Чедбенд, снисходя до уровня их понимания и весьма назойливо подчеркивая елейно-кроткой улыбкой, как долго ему пришлось опускаться с высот для этой цели, - если хозяин этого дома пойдет по городу и там увидит угря и вернется и войдет к хозяйке этого дома и скажет ей: "Сара, возрадуйся со мною, ибо я видел слона!", будет ли это Ии-си-тиной?
   На глазах у миссис Снегсби показываются слезы.
   - Или, юные друзья мои, предположим, что он видел слона, а вернувшись, сказал: "Слушайте, город опустел, я видел только угря!", будет ли это Ии-си-тиной?
   Миссис Снегсби громко всхлипывает.
   - Или же, юные друзья мои, - продолжает Чедбенд, подстрекаемый этими звуками, - предположим, что бесчеловечные родители сего уснувшего язычника - ибо родители у него были, юные друзья мои, сие не внушает сомнения, - предположим, что родители, покинув его на съедение волкам и стервятникам, бешеным псам, юным газелям и змеям, вернулись в свои обиталища и принялись за свои трубки и кубки, за свои флейты и пляски, за свои хмельные напитки, и говядину, и домашнюю птицу, будет ли это Ии-си-тиной?
   На этот вопрос миссис Снегсби отвечает тем, что становится жертвой судорог, - жертвой не смиренной, но рыдающей и вопящей, да так пронзительно, что весь Кукс-Корт звенит от ее воплей. В конце концов она падает в обморок, и ее приходится тащить наверх по узкой лесенке тем же способом, каким переносят рояли. Страдания ее неописуемы и производят ошеломляющее впечатление на всех присутствующих; но вот курьеры, прибывшие из спальни, докладывают, что муки страдалицы прекратились, - она только совсем обессилела, - и мистер Снегсби, затисканный и помятый во время переноски "рояля", донельзя оробевший и ослабевший, отваживается выглянуть из-за двери и войти в гостиную.
   Все это время Джо сидел на том месте, где проснулся, непрестанно теребя свою шапку и засовывая клочки меха в рот. Он выплевывает их с покаянным видом, чувствуя себя от природы неисправимым, закоренелым грешником, которому, значит, незачем и стараться не спать, потому что он-то уж все равно никогда ничего знать не будет.
   Но, может быть, Джо, есть на свете книга интересная и трогательная даже для существ, столь близких к животным, как ты, - книга, повествующая о делах, совершенных на этой земле ради простых людей, - и если бы Чедбенды, перестав заслонять собой ее свет, только указали тебе на нее в простодушном благоговении, не стремясь ее приукрасить - ибо она достаточно красноречива и без их жалкой помощи, - ты, возможно, и не заснул бы, ты даже нашел бы в ней, чему поучиться!
   Джо никогда не слыхал о такой книге. Что ее творцы, что его преподобие Чедбенд - это для Джо "все едино"; но его преподобие Чедбенда Джо знает хорошо и скорей согласился бы бежать от него в течение целого часа, чем пять минут кряду слушать его суесловие.
   "Незачем мне тут больше околачиваться, - думает Джо. - Нынче вечером мистеру Снегсби не до меня".
   И Джо, волоча ноги, спускается к выходу.
   Но внизу стоит добросердечная Гуся, уцепившись руками за перила кухонной лестницы и едва удерживаясь от грозящего ей припадка, - так ее расстроили вопли миссис Снегсби. Свой ужин, состоящий из хлеба и сыра, она отдает Джо, с которым впервые осмеливается перекинуться несколькими словами.
   - На вот тебе, покушай, бедный мальчуган, - говорит Гуся.
   - Премного благодарен, сударыня, - отзывается Джо.
   - Небось есть хочется?
   - Еще бы! - отвечает Джо.
   - А куда девались твои отец с матерью, а?
   Джо перестает жевать и стоит столбом. Ведь Гуся, эта сиротка, питомица христианского святого, чей храм находится в Тутинге, погладила Джо по плечу, - первый раз в жизни он почувствовал, что до него дотронулась рука порядочного человека.
   - Не знаю я про них ничего, - говорит Джо.
   - Я тоже не знаю про своих! - восклицает Гуся.
   Она подавляет в себе симптомы близкого припадка, по вдруг пугается чего-то и, сбежав с лестницы, исчезает.
   - Джо! - тихо шепчет мистер Снегсби мальчику, остановившемуся на ступеньке.
   - Да, мистер Снегсби.
   - Я не заметил, как ты ушел... вот тебе еще полкроны, Джо. Очень хорошо, что ты ничего не сказал о той леди, которую мы с тобой видели на днях. Вышло бы худо. Ни в коем случае не проболтайся, Джо.
   - Ну, я пошел, хозяин.
   Итак, спокойной ночи.
   Призрачная тень в белье с оборками и ночном чепце следует за владельцем писчебумажной лавки, проникает в комнату, из которой он вышел, и скользит наверх. И отныне, куда бы он ни направился, его провожает не только его тень, но и чья-то другая, и эта другая тень следует за ним почти так же неотступно, почти так же бесшумно, как его собственная. И в какую бы тайну ни проникла его собственная тень, все, замешанные в эту тайну, берегитесь! Знайте, что бдительная миссис Снегсби тут как тут - кость от его кости, плоть от его плоти, тень от его тени.
  

ГЛАВА XXVI

Меткие стрелки

   Зимнее утро обратило свой бледный лик к окружающим Лестер-сквер кварталам и мутными очами видит, что местным жителям не хочется вылезать из постелей. Впрочем, тут очень многие никогда не встают спозаранку даже в самую ясную погоду, ибо это не ранние пташки, а ночные птицы, и когда солнце стоит высоко, они спят на насесте, а когда сияют звезды, смотрят в оба и подстерегают добычу. За выцветшими, грязными ставнями и занавесками, на верхних этажах и в мансардах, более или менее искусно скрываясь под фальшивыми именами, фальшивыми волосами, фальшивыми титулами, фальшивыми драгоценностями и фальшивыми биографиями, целая колония бандитов спит первым сном. Это "рыцари зеленого стола" - шулеры, - которые могут немало порассказать об иностранных галерах и отечественных ступальных колесах *, зная их по личному опыту; это шпионы могущественных правительств, вечно дрожащие от жалкого страха и малодушия; это гнусные предатели, трусы, дуэлисты, бреттеры, картежники, жулики, мошенники, лжесвидетели, и некоторые из них прячут под грязными космами клейма, и все они кровожадней Нерона и преступнее заключенных в Ньюгетской тюрьме *. Но как ни порочен дьявол, когда он носит бумазейное платье или рабочую блузу (а дьявол может быть очень порочным и в этом наряде), и в какой бы другой личине он ни являлся, он особенно коварен, черств и несносен, когда вкалывает булавку в манишку, называет себя джентльменом, имеет визитные карточки и знаки отличия, поигрывает на бильярде и знает толк в векселях и заемных письмах. В этой личине он все еще обитает на улицах, ведущих к Лестер-скверу, и мистер Баккет разыщет его там, когда найдет нужным.
   Но зимнему утру он не нужен, и его оно не будит. Зато оно разбудило мистера Джорджа и его закадычного друга в "Галерее-Тире". Они встают, скатывают и убирают свои тюфяки. Мистер Джордж, побрившись перед крошечным зеркальцем, марширует с обнаженной головой и обнаженной грудью к колодцу во дворике и вскоре возвращается, сияя после мытья желтым мылом, обливанья ледяной водой и растиранья. Пока он вытирается широким купальным полотенцем, фыркая, словно какой-то воинственный водолаз, только что вынырнувший из воды, - причем жесткие его волосы вьются на загорелых висках тем круче, чем сильней он их трет, так что их, пожалуй, невозможно расчесать иначе, как железными граблями или конской скребницей, - пока он вытирается, фыркает, растирается и отдувается, поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы посуше вытереть шею, и резко наклоняясь вперед, чтобы не замочить своих солдатских ног, Фил, стоя на коленях, разводит огонь в камине с таким видом, словно наблюдать всю эту процедуру для него все равно, что вымыться самому, и словно излишек здоровья, которым пышет хозяин, передается ему, Филу, и достаточно восстанавливает его силы хотя бы на один день.
   Вытершись досуха, мистер Джордж принимается скрести себе голову двумя жесткими щетками сразу, и - так беспощадно, что Фил, который подметает пол, задевая плечом за стены, сочувственно подмигивает. Но вот мистер Джордж, наконец, причесался, а что касается декоративной стадии его туалета, то она завершается быстро. Затем он, как и в любое другое утро, набивает трубку с длинным чубуком, зажигает ее и, покуривая, шагает взад и вперед по галерее, в то время как Фил готовит завтрак, собираясь подать горячие булочки и кофе, от которых распространяется сильный запах. Мистер Джордж курит в задумчивости и прохаживается замедленным шагом. Быть может, эта утренняя трубка посвящена памяти покойного Гридли.
   - Так, значит, Фил, - говорит Джордж, владелец "Галереи-Тира", сделав несколько кругов в молчании, - сегодня ты видел во сне деревню?
   Он говорит это, вспомнив, что Фил, вылезая из постели, удивленным тоном рассказал ему свой сон.
   - Да, начальник.
   - Ну, и какая ж она была?
   - Право, не могу сказать, начальник, какая она была, - говорит Фил, подумав.
   - Так почем ты знаешь, что это была деревня?
   - Должно быть, потому, что там была трава. А на траве - лебеди, - отвечает Фил, опять подумав.
   - А что же лебеди делали на траве?
   - Щипали ее, надо полагать, - отвечает Фил.
   Хозяин снова начинает шагать взад и вперед, а слуга снова принимается готовить завтрак. Его работа не должна бы затягиваться - ведь нужно только очень незатейливо накрыть стол для завтрака на двоих да поджарить ломоть свиной грудинки на огне, разведенном на ржавой решетке камина; но за каждой вещью Филу приходится идти окольным путем, чуть не вокруг всей галереи, причем он никогда не приносит двух вещей сразу, так что все это берет довольно много времени. Наконец завтрак готов, и когда Фил объявляет об этом, мистер Джордж, постучав трубкой по выступу в камине, чтобы выбить из нее пепел, ставит ее в уголок и садится завтракать. Он накладывает себе еду на тарелку, и лишь после этого Фил, который сидит за длинным узким столиком напротив хозяина, следует его примеру; но он ставит тарелку себе на колени, то ли из скромности, то ли, чтобы не бросались в глаза его почерневшие руки, или просто потому, что привык есть таким манером.
   - Да, деревня, - говорит мистер Джордж, орудуя ножом и вилкой. - А ты, Фил, ее, наверно, и не видывал?
   - Болото видел как-то раз, - отвечает Фил, с удовольствием уплетая завтрак.
   - Какое болото?
   - Просто болото, командир, - объясняет Фил.
   - Да где ж ты его видел?
   - Не помню где, - говорит Фил, - только я его видел, начальник. Плоское такое. И все в тумане.
   Фил называет хозяина попеременно то начальником, то командиром, выражая этим равную степень уважения и почтительности, и так называет только мистера Джорджа.
   - А я родился в деревне, Фил.
   - Да что вы, командир?
   - Да. Там и вырос.
   Фил, подняв свою единственную бровь, с почтительным интересом смотрит на хозяина и делает огромный глоток кофе.
   - Я знаю, как всякая птица поет, - говорит мистер Джордж, - не много найдется в Англии таких трав или ягод, каких я не мог бы назвать, не много найдется деревьев, на какие я не сумел бы влезть. Когда-то я был настоящим деревенским мальчуганом. Моя матушка жила в деревне.
   - Надо думать, она была прекрасной старушкой, начальник, - замечает Фил.
   - Да! И не так уж она была стара... тридцать пять лет тому назад, - говорит мистер Джордж. - Но, бьюсь об заклад, что и в девяносто лет она могла бы держаться почти так же прямо, как я сейчас, да и в плечах была бы почти такой же широкой.
   - Она умерла девяноста лет, начальник? - спрашивает Фил.
   - Нет. Ну, ладно! Оставим ее в покое, благослови ее бог! - говорит кавалерист. - С чего это я разболтался о деревенских мальчишках, беглецах и бездельниках? Из-за тебя, конечно! Так, значит, ты деревни не видывал... кроме как во сне да болота наяву? Так, что ли?
   Фил качает головой.
   - А хотелось бы увидеть?
   - Да нет, пожалуй, не очень, - отвечает Фил.
   - С тебя хватит и города, а?
   - Видите ли, командир, - объясняет Фил, - ведь я ничего другого не знаю, а насчет того, чтобы гнаться за чем-нибудь новеньким, пожалуй, уж из лет вышел.
   - А сколько же тебе лет, Фил? - спрашивает кавалерист, помолчав и поднося ко рту блюдечко, от которого идет пар.
   - Сколько-то с восьмеркою, - отвечает Фил. - Никак не восемьдесят, но и не восемнадцать. Где-то между.
   Мистер Джордж неторопливо опустил блюдечко, не прикоснувшись к его содержимому, и начинает с улыбкой: "Что за черт, Фил...", но не доканчивает фразы, заметив, что Фил считает по своим грязным пальцам.
   - Мне было ровно восемь, по исчислениям приходского совета, когда я убежал с медником, - говорит Фил. - Раз послали меня куда-то, и вижу я, сидит у какой-то лачуги медник - один у своего горна греется, - вот благодать-то! Ну, он и говорит мне: "Не хочешь ли, паренек, побродить со мной?" Я говорю: "Да", ну вот мы с ним да с горном и зашагали к нему домой в Клеркенуэл. Это первого апреля было. Я тогда умел считать до десяти, и вот наступает опять первое апреля, я и говорю себе: "Ну, брат, теперь тебе восемь и один". А на следующее первое апреля опять говорю себе: "Ну, брат, теперь тебе восемь и два". Дальше - больше, сравнялось мне восемь и один десяток, потом - восемь и два десятка. Ну, а когда уж столько наросло, я и запутался; а все ж таки всегда знаю, что мне восемь и сколько-то еще.
   - Так, - отзывается мистер Джордж, снова принимаясь за еду. - А куда же девался медник?
   - Допился до больницы, начальник, а в больнице его, говорят, положили... в стеклянный ящик, - с таинственным видом отвечает Фил.
   - Зато ты сразу же повысился в чине? Продолжал его дело, Фил?
   - Да, командир, худо ли, хорошо ли, продолжал его дело. Не больно-то оно было выгодное, - бродил я все по таким местам, как Сэфрон-Хилл, Хэттон-гарден, Клеркенуэл, Смитфилд *, а там одна голь перекатная живет, - посуда до тех пор на огне стоит, пока совсем не распаяется, - и чинить уж нечего. При жизни хозяина почти что все бродячие медники у нас останавливались - хозяин

Другие авторы
  • Дурново Орест Дмитриевич
  • Коваленская Александра Григорьевна
  • Шелехов Григорий Иванович
  • Иванов Вячеслав Иванович
  • Малышкин Александр Георгиевич
  • Стивенсон Роберт Льюис
  • Благой Д.
  • Тучков Сергей Алексеевич
  • Постовалова В. И.
  • Аппельрот Владимир Германович
  • Другие произведения
  • Быков Петр Васильевич - А. И. Эртель
  • Аксаков Константин Сергеевич - О драме г. Писемского "Горькая судьбина"
  • Белинский Виссарион Григорьевич - История России в рассказах для детей. Сочинение Александры Ишимовой
  • Ломоносов Михаил Васильевич - Краткое руководство к риторике на пользу любителей сладкоречия
  • Лермонтов Михаил Юрьевич - Штосс
  • Вердеревский Василий Евграфович - Стихотворения
  • Тихомиров Павел Васильевич - Из юношеских идеалов Шиллера. К столетию со дня его смерти ум. 27 апреля 1805 г.
  • Достоевский Федор Михайлович - Леонид Гроссман. Достоевский
  • Бобров Семен Сергеевич - Бобров С. С.: Биографическая справка
  • Ренье Анри Де - Краткая библиография
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 388 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа