Главная » Книги

Диккенс Чарльз - Холодный дом (главы I-Xxx), Страница 20

Диккенс Чарльз - Холодный дом (главы I-Xxx)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

необходимо сосредоточиваться, что это служит для меня лекарством.
   Кедди бросила на меня умоляющий взгляд, и, так как миссис Джеллиби снова устремила глаза на далекую Африку - прямо сквозь мою шляпу и голову, - я решила, что настал подходящий момент перейти к цели своего визита и привлечь к себе внимание миссис Джеллиби.
   - Пожалуй, вы удивитесь, - начала я, - когда узнаете, зачем я пришла сюда и прервала ваши занятия.
   - Я всегда рада видеть вас, мисс Саммерсон, - отозвалась миссис Джеллиби, спокойно улыбаясь и не переставая заниматься своим делом, - но мне жаль, - и она покачала головой, - что вы так равнодушны к бориобульскому проекту.
   - Я пришла с Кедди, - сказала я, - ибо Кедди - и в этом она права - считает, что у нее не должно быть никаких тайн от матери, и думает, что я могу поддержать ее и помочь ей (хоть я сама не знаю, каким образом) открыть вам одну тайну.
   - Кедди, - обратилась миссис Джеллиби к дочери, на миг оторвавшись от работы, но сейчас же безмятежно принялась за нее снова, покачав головой, - ты обязательно скажешь мне какую-нибудь глупость.
   Кедди развязала ленты своей шляпы, сняла ее и, держа за завязки, принялась раскачивать над полом, но вдруг залилась слезами и пролепетала:
   - Мама, я выхожу замуж.
   - Вот нелепая девчонка! - заметила миссис Джеллиби с отсутствующим видом, просматривая только что распечатанное письмо. - Какая ты дурочка!
   - Я выхожу замуж, мама, - всхлипывала Кедди, - За мистера Тарвидропа-младшего из танцевальной академии, а мистер Тарвидроп-старший (он, право же, настоящий джентльмен) дал свое согласие, и я прошу и умоляю вас, мама, тоже дать согласие, потому что без него я никогда не буду счастлива. Никогда, никогда! - всхлипывала Кедди, начисто позабыв о своих обидах и обо всем на свете, кроме любви к матери.
   - Вот вы опять видите, мисс Саммерсон, - все также безмятежно заметила миссис Джеллиби, - какое это счастье, что я так занята и обязана сосредоточиться на чем-то одном. Кедди обручилась с сыном какого-то учителя танцев... водит знакомство с людьми, которые интересуются судьбами человечества не больше, чем она сама! И это в то время, как мистер Куэйл, один из виднейших филантропов нашего века, сказал мне, что готов сделать ей предложение!
   - Мама, я всегда ненавидела и терпеть не могла мистера Куэйла! - проговорила Кедди, всхлипывая.
   - Ах, Кедди, Кедди! - отозвалась миссис Джеллиби, с величайшим благодушием распечатывая следующее письмо. - Я в этом не сомневаюсь. Как ты могла относиться к нему иначе, если у тебя нет и крупицы тех интересов, которыми он так переполнен? Если бы общественные обязанности не были моим любимым детищем, если бы я не была занята обширными предприятиями мирового масштаба, все эти мелочи, признаюсь, могли бы меня глубоко огорчать, мисс Саммерсон. Но могу ли я допустить, чтобы сумасбродства Кедди (от которой я ничего другого и не ожидаю) встали преградой между мной и великим африканским материком? Нет. Нет, - повторила миссис Джеллиби спокойным, ясным голосом и с приятной улыбкой, продолжая распечатывать и сортировать письма. - Нет, конечно.
   Я была так мало подготовлена к столь холодному приему, хоть и ожидала его, что просто не находила слов. Кедди, по-видимому, тоже совершенно растерялась. А миссис Джеллиби по-прежнему вскрывала и сортировала письма, время от времени повторяя ласковым голосом и с невозмутимой улыбкой:
   - Нет, конечно.
   - Надеюсь, мама, - всхлипнула в заключение бедная Кедди, - вы на меня не сердитесь?
   - Ну, Кедди, значит, ты и вправду глупая девчонка, если продолжаешь задавать мне такие вопросы после того, как я тебе рассказала о своих заботах, поглощающих все мое внимание, - ответила миссис Джеллиби.
   - Надеюсь, мама, вы даете согласие и желаете нам счастья? - проговорила Кедди.
   - Если ты так поступила, значит ты просто неразумное дитя, - сказала миссис Джеллиби, - и даже испорченное дитя; а ведь ты могла бы посвятить себя грандиозной общественной деятельности. Но шаг сделан, я наняла мальчика, и говорить больше не о чем. Нет, Кедди, пожалуйста, не надо, - проговорила миссис Джеллиби, когда Кедди попыталась ее поцеловать, - не мешай работать; дай же мне разобраться в этой куче бумаг до прихода послеобеденной почты!
   Я решила, что делать мне тут больше нечего и пора уходить. Однако мне пришлось ненадолго задержаться, так как Кедди сказала:
   - Вы позволите, мама, привести его сюда и познакомить с вами?
   - О господи, Кедди! - воскликнула миссис Джеллиби, уже успевшая погрузиться в созерцание какой-то неведомой дали. - Ты опять? Кого привести?
   - Его, мама.
   - Кедди, Кедди! - промолвила миссис Джеллиби, которой все эти пустяки, должно быть, осточертели. - Если уж тебе так хочется, приведи его как-нибудь вечером, когда не будет ни собрания Главного Общества, ни совещания Отдела, ни заседания Подотдела. Тебе придется согласовать этот визит с расписанием моих занятий. Дорогая мисс Саммерсон, вы были очень любезны, что пришли сюда помочь этой глупышке. До свидания! Сегодня утром я получила еще пятьдесят восемь писем от рабочих семейств, желающих ознакомиться с различными деталями вопроса о культивировании кофе и туземцев, значит мне незачем просить извинения за то, что у меня так мало досуга.
   Меня нисколько не удивило, что Кедди расстроилась и, когда мы спускались по лестнице, снова зарыдала, бросившись мне на шею и говоря, что лучше бы ее выбранили, чем отнеслись к ней так безучастно, а потом призналась, что ей почти не во что одеться, и она прямо не знает, как ей удастся выйти замуж прилично. Однако я постепенно утешила ее, заведя разговор о том, как много она будет делать для своего несчастного отца и Пищика, когда заживет своим домом; и вот, наконец, мы спустились вниз, в сырую темную кухню, где Пищик валялся на каменном полу со своими братцами и сестрицами и где мы затеяли с ними такую возню, что я побоялась, как бы меня не разорвали на куски, и поскорее принялась рассказывать им сказки. Время от времени я слышала у себя над головой громкие голоса, доносившиеся из столовой, и грохот падающей мебели. Грохот, боюсь, объяснялся тем, что бедный мистер Джеллиби все еще силился разобраться в своих делах, но после каждой бесплодной попытки отрывался от обеденного стола и устремлялся к окну, намереваясь выброситься из него во дворик.
   Вечером, мирно возвращаясь домой после этого беспокойного дня, я много думала о помолвке Кедди, твердо надеясь, что (несмотря на мистера Тарвидропа-старшего) девушка будет счастливее, чем теперь. Да, думала я, и она и муж ее едва ли когда-нибудь поймут, что представляет собою в действительности "Образец хорошего тона"; что ж, тем лучше для них, и стоит ли желать им узнать истину? Я лично вовсе не хотела, чтобы они эту истину узнали, и мне даже было почти стыдно, что сама я не вполне верю в мистера Тарвидропа-старшего. И еще я смотрела на звезды и думала о тех, кто путешествует по дальним странам, и о звездах, которые видят они, и надеялась, что, быть может, и на мою долю выпадет благодать и счастье приносить пользу кому-нибудь по мере моих слабых сил.
   Когда я вернулась домой, наши, по обыкновению, так обрадовались мне, что я, наверное, села бы и расплакалась от умиления, если бы не знала, что это будет им неприятно. Все в доме от первого до последнего человека приветствовали меня с такими сияющими лицами, разговаривали со мной так весело и были так рады хоть чем-нибудь мне услужить, что во всем мире, думалось мне, не нашлось бы никого счастливее меня.
   В тот вечер мы долго засиделись за разговором, потому что Ада и опекун заставили меня подробно рассказать про Кедди, и я болтала, болтала, болтала без умолку. Наконец я ушла к себе наверх, краснея при мысли о том, как я разглагольствовала, и вдруг услышала негромкий стук в дверь. Я сказала: "Войдите!", и в комнату вошла хорошенькая маленькая девочка, чистенько одетая в траурное платье, и сделала мне реверанс.
   - Позвольте вам доложить, мисс, - сказала девочка нежным голосом, - я Чарли.
   - Ну да, конечно Чарли, - в изумлении воскликнула я, наклоняясь и целуя ее. - Как я рада видеть тебя, Чарли!
   - Позвольте вам доложить, мисс, - продолжала Чарли все тем же нежным голосом, - я теперь ваша горничная.
   - Ты, Чарли?
   - Позвольте вам доложить, мисс, это вам подарок от мистера Джарндиса, а еще он шлет привет.
   Я села и, обняв Чарли, смотрела на нее не отрывая глаз.
   - Ах, мисс! - проговорила Чарли, всплеснув руками, и слезы потекли по ямочкам на ее щеках. - Том в школе, позвольте вам доложить, и учится так хорошо! А маленькая Эмма, мисс, она у миссис Блайндер, мисс, и о ней так заботятся! А Том давно уже поступил бы в школу, а Эмма перешла бы к миссис Блайндер, а я приехала бы сюда, но мистер Джарндис считал, что Тому, и Эмме и мне надо было сначала привыкнуть к тому, что придется нам жить врозь, - ведь мы такие маленькие! Не плачьте, пожалуйста, мисс!
   - Не могу удержаться, Чарли.
   - Да, мисс, я тоже не могу удержаться, - сказала Чарли. - И позвольте вам доложить, мисс, мистер Джарндис шлет привет и думает, что вы захотите давать мне уроки. И, позвольте вам доложить, Том, и Эмма! и я - мы будем видеться раз в месяц. И я так счастлива и так благодарна, мисс, - воскликнула Чарли от полноты сердца, - и я постараюсь быть такой хорошей горничной!
   - Чарли, милая, никогда не забывай того, кто все это сделал!
   - Нет, мисс, никогда не забуду. И Том не забудет. И Эмма. Все это благодаря вам, мисс.
   - Да я ничего об этом не знала. Все сделал мистер Джарндис, Чарли.
   - Да, мисс, но он это сделал из любви к вам и чтобы вы стали моей хозяйкой. Позвольте вам доложить, мисс, это вам маленький подарок от него - с приветом; и все это он сделал из любви к вам. Мне и Тому приказано это запомнить.
   Чарли вытерла глаза и принялась выполнять свои новые обязанности - расхаживать по комнате с хозяйственным видом и прибирать все, что попадалось под руку. Но вдруг Чарли подкралась ко мне сбоку и проговорила:
   - Ах, мисс, не плачьте, пожалуйста.
   И я повторила:
   - Не могу удержаться, Чарли.
   А Чарли тоже повторила:
   - Да, мисс, и я не могу удержаться.
   Так что я все-таки немного поплакала от радости, и она тоже.
  

ГЛАВА XXIV

Апелляция

   Вскоре после моей беседы с Ричардом, о которой я уже писала, он рассказал о своих планах мистеру Джарндису. Опекуна это признание, вероятно, не застало врасплох, но все-таки очень огорчило и разочаровало. Теперь они с Ричардом нередко разговаривали наедине, то поздно вечером, то рано утром, проводили целые дни в Лондоне, постоянно встречались с мистером Кенджем и были обременены кучей неприятных хлопот. Все время, пока они были заняты этими делами, опекун очень страдал от восточного ветра и так часто ерошил свою шевелюру, что, кажется, ни один волос у него не лежал на месте; тем не менее со мной и Адой он был так же ласков, как и прежде, только никогда не говорил о делах Ричарда. Как мы ни старались, мы ничего не могли добиться и от самого Ричарда, кроме неопределенных заверений, что "все идет как нельзя лучше и наконец-то все в порядке", а это не могло рассеять нашу тревогу.
   Однако мы со временем узнали, что лорд-канцлеру была подана новая просьба от имени Ричарда, как "несовершеннолетнего" и "состоящего под опекой суда" и не знаю еще кого, и что по этому поводу велись бесконечные переговоры, а лорд-канцлер во время заседания открыто назвал Ричарда "надоедливым и капризным несовершеннолетним"; узнали также, что решение все откладывали и откладывали, что собирали справки, делали доклады и подавали прошения, пока, наконец, Ричард (как он сам нам говорил) не начал подумывать, что если он вообще когда-нибудь поступит на военную службу, то не раньше чем стариком лет семидесяти - восьмидесяти. В конце концов его вызвали в кабинет лорд-канцлера, и лорд-канцлер сделал ему очень строгое внушение за то, что он без толку проводит время и сам не знает, чего хочет ("Не им бы говорить, не мне слушать!" - сказал Ричард по этому поводу), но в конце концов все-таки было решено удовлетворить его просьбу. Его зачислили в конногвардейский полк кандидатом на патент прапорщика, деньги на покупку патента внесли агенту, а сам Ричард, как и следовало ожидать, с головой ушел в изучение военных наук и каждое утро вставал в пять часов, чтобы упражняться в фехтовании.
   Каникулы суда приходили на смену сессиям, а сессии каникулам. Время от времени мы узнавали, что тяжба "Джарндисы против Джарндисов" назначена к слушанию или отложена, должна рассматриваться или пересматриваться, так что она то появлялась на сцене, то исчезала. Ричард жил теперь у одного профессора в Лондоне и уже не мог бывать у нас так часто, как раньше; опекун был по-прежнему сдержан; и так вот и проходило время, пока патент не был выдан и Ричард не получил приказа явиться в свой полк, стоявший в Ирландии.
   Он сломя голову примчался к нам как-то вечером с этой новостью и долго беседовал с опекуном. Примерно через час опекун заглянул в комнату, где сидели мы с Адой, и позвал нас: "Подите-ка сюда, девочки!" Мы вошли и увидели, что Ричард, который только что был в прекрасном расположении духа, сейчас стоит, прислонившись к камину, чем-то недовольный и сердитый.
   - Я хочу сказать вам, Ада, - начал мистер Джарндис, - что мы с Риком несколько разошлись во взглядах. Ну, ну, Рик, не хмурьтесь!
   - Вы ко мне слишком жестоки, сэр, - проговорил Ричард. - И мне это больно, особенно потому, что во всех прочих отношениях вы всегда были так снисходительны и сделали мне столько добра, что я ввек за него не отплачу. Без вас я никогда бы не мог найти правильный путь, сэр.
   - Ладно, ладно! - сказал мистер Джарндис. - Но я хочу, чтобы вы стали на еще более правильный путь. Я хочу, чтобы вы нашли правильный путь в самом себе.
   - Надеюсь, вы извините меня, сэр, - возразил Ричард с жаром, но все-таки почтительно, - если я скажу, что считаю себя наилучшим судьей во всем, что касается меня самого.
   - Надеюсь, вы извините меня, дорогой Рик, - ласково проговорил опекун веселым и добродушным тоном, - если я скажу, что для вас это вполне естественно; но я иного мнения. Я обязан исполнить свой долг, Рик, а не то вы перестанете меня уважать, когда остынете; я же хотел бы, чтобы вы всегда меня уважали - и когда вы в пылу и когда остываете.
   Ада так побледнела, что опекун заставил ее сесть в свое кресло - то, в котором он обычно читал, - и сам сел рядом с нею.
   - Пустяки, дорогая моя, все это пустяки, - сказал он. - Просто у нас с Ричардом произошла размолвка, какие бывают и у близких друзей, и мы должны сказать об этом вам, потому что именно вы послужили ее причиной. Ну вот, вас уже пугает то, что вам придется услышать.
   - Вовсе нет, кузен Джон, - возразила Ада с улыбкой, - если, конечно, это исходит от вас.
   - Благодарю вас, дорогая. Уделите мне минутку внимания, выслушайте меня спокойно и в это время не смотрите на Ричарда. И вы тоже, Хозяюшка. Дорогая моя девочка, - продолжал он, прикрыв ладонью руку Ады, лежавшую на подлокотнике кресла, - вы помните, о чем говорили мы четверо, когда наша Хлопотунья рассказала мне об одной маленькой любовной истории?
   - Ричард и я, мы никогда не забудем, как добры вы были к нам в тот день, кузен Джон.
   - Я никогда не забуду этого, - подтвердил Ричард.
   - И я не забуду, - повторила Ада.
   - Тем легче мне сейчас высказать то, что я должен сказать, и тем легче нам столковаться, - отозвался опекун, лицо которого как бы излучало всю нежность и благородство его сердца. - Ада, пташка моя, вам следует знать, что теперь Ричард избрал себе специальность в последний раз. Все деньги, какие у него еще остались, уйдут на экипировку. Он растратил свое состояние и отныне привязан к дереву, которое посадил сам.
   - Я действительно растратил свое теперешнее состояние, что, впрочем, меня ничуть не огорчает. Но то, что у меня осталось, сэр, - сказал Ричард, - это далеко не все, что я имею.
   - Рик, Рик! - в ужасе воскликнул опекун изменившимся голосом и взмахнул руками, словно собираясь зажать себе уши. - Ради бога, не возлагайте никаких надежд и ожиданий на это родовое проклятие! Что бы вы ни делали в жизни, не бросайте и мимолетного взгляда на тот страшный призрак, который преследует нас уже столько лет. Лучше брать в долг, лучше просить подаяние, лучше умереть!
   Все мы были потрясены страстностью, с какой он произнес эти слова. Ричард закусил губу и, затаив дыхание, смотрел на меня так, словно понимал, как важно для него предостережение опекуна, и знал, что я тоже это понимаю.
   - Милая моя Ада, - сказал мистер Джарндис, успокоившись, - свой совет я высказал слишком резко; но ведь я живу в Холодном доме, и чего только я в нем не перевидал! Впрочем, об этом ни слова больше. Все средства, какими Ричард располагал, чтобы начать свой жизненный путь, теперь поставлены на карту. Я советую ему и вам, ради его же блага и ради вашего, решить перед разлукой, что вы ничем друг с другом не связаны. Пойду дальше. Буду говорить напрямик с вами обоими. Вы ничего не хотели скрывать от меня; и я тоже хочу говорить с вами откровенно. Я прошу вас считать, что пока вас больше не связывают никакие узы, кроме родственных.
   - Лучше сразу сказать, сэр, - возразил Ричард, - что вы совершенно лишили меня своего доверия и советуете Аде поступить так же.
   - Лучше не говорить этого, Рик, потому что это неправда.
   - Вы считаете, что я плохо начал, сэр, - упирался Ричард. - Да, начал я плохо.
   - О том, как вам, по-моему, надо было начать и как продолжать, я говорил, когда мы в последний раз беседовали с вами, - сказал мистер Джарндис сердечным и ободряющим тоном. - Пока что вы ничего не начали, но всему свое время, и ваше еще не упущено... вернее, оно наступило теперь. Так начните же как следует! Вы оба еще очень молоды, милые мои, и вы в родстве друг с другом, но пока вы только родственники. Если же вас свяжут и более крепкие узы, то лишь тогда, Рик, когда вы для этого поработаете, не раньше.
   - Вы ко мне слишком жестоки, сэр, - сказал Ричард, - не ждал я от вас такой жестокости.
   - Милый мой мальчик, я еще более жесток к самому себе, когда огорчаю вас, - возразил мистер Джарндис. - Ваше лекарство в ваших руках. Ада, Рику будет лучше, если он вновь сделается свободным, если его перестанет связывать ваша ранняя помолвка. Рик, для Ады это будет лучше, гораздо лучше, - в этом ваш долг перед нею. Ну, решайтесь! Пусть каждый из вас поступит так, чтобы не ему самому, а другому было лучше.
   - Но почему же это лучше, сэр? - мгновенно откликнулся Ричард. - Когда мы открылись вам, вы не считали, что "так лучше". Тогда вы говорили другое.
   - С тех пор я узнал кое-что новое. Я не обвиняю вас, Рик, но с тех пор я узнал кое-что новое.
   - Очевидно, насчет меня, сэр?
   - Что ж, пожалуй; вернее, насчет вас обоих, - ласково ответил мистер Джарндис. - Для вас еще не настала пора взаимных обещаний. Все это пока преждевременно, и я не имею права дать согласие на вашу помолвку. Решайтесь же, мои юные друзья, решайтесь и начинайте сызнова! Что было, то прошло, и для вас открылась новая страница - вот и пишите на ней историю своей жизни.
   Ричард бросил на Аду встревоженный взгляд, но ничего не сказал.
   - Я до сих пор избегал говорить об этом с вами обоими и с Эстер, - продолжал мистер Джарндис, - потому что хотел, чтобы все мы потолковали вместе, вполне откровенно и на равных началах. Теперь же я от всего сердца советую вам, теперь я настоятельно прошу вас вернуться к тем отношениям, в каких вы были, когда приехали сюда. Предоставьте времени, верности и постоянству соединить вас вновь. Если вы поступите иначе, вы поступите плохо и тем убедите меня, что и я плохо поступил, познакомив вас друг с другом.
   Наступило долгое молчание.
   - Кузен Ричард, - проговорила, наконец, Ада, с нежностью подняв на него свои голубые глаза, - после того, что сказал кузен Джон, выбора нам не осталось. Не беспокойтесь обо мне, ведь вы оставляете меня на его попечении и знаете, что лучшей жизни я не желаю; да и не пожелаю никогда, если буду руководствоваться его советами, - это вы тоже хорошо знаете. Я... я не сомневаюсь, кузен Ричард, - продолжала Ада с легким смущением, - что я вам очень дорога и... и вряд ли вы полюбите другую. Но прошу вас хорошенько подумать об этом тоже - ведь я хочу, чтобы вам во всем улыбалось счастье. Можете мне верить, кузен Ричард. Сама я не изменчива; но и не безрассудна и никогда не стала бы вас осуждать. Ведь и просто родственникам бывает грустно расставаться, и мне, право же, очень, очень грустно, Ричард, хоть я и знаю, что все это нужно для вашего блага. Я всегда буду думать о вас с любовью и часто говорить о вас с Эстер, и... и, может быть, вы иногда будете немножко думать обо мне, кузен Ричард. А теперь, - сказала Ада, подойдя к Ричарду и протянув ему дрожащую руку, - мы опять только родственники, Ричард... быть может, навеки... и я всей душой желаю, чтобы моему милому кузену было хорошо, куда бы ни занесла его судьба!
   Я удивлялась, почему Ричард не может простить опекуну, что тот имеет о нем точь-в-точь такое же мнение, какое сам Ричард - в недавнем разговоре со мной - высказал о себе, и даже - в гораздо более сильных выражениях; но, как ни странно, он действительно не мог этого простить. С большим огорчением заметила я, что с этого часа он перестал быть таким непринужденным и откровенным с мистером Джарндисом, каким был раньше. У него были все основания относиться к опекуну по-прежнему, но этого не случилось, и - всецело по вине Ричарда - между ними начало возникать отчуждение.
   Но вскоре он так увлекся подготовкой к отъезду и закупкой обмундирования, что позабыл обо всем на свете, даже о горе разлуки с Адой, - она осталась в Хэртфордшире, а Ричард, мистер Джарндис и я отправились на неделю в Лондон. Порой он внезапно вспоминал об Аде, заливаясь слезами, и тогда признавался мне, что осыпает себя самыми тяжкими упреками. Но спустя несколько минут снова начинал легкомысленно болтать о каких-то неопределенных надеждах на богатство и вечное счастье с Адой и приходил в самое веселое расположение духа.
   Это было очень хлопотливое время, и я целыми днями бегала с Ричардом по магазинам, покупая разные необходимые ему вещи. Я уж не говорю о тех вещах, которые он накупил бы сам, будь ему предоставлена эта возможность. Со мной он был вполне откровенен и зачастую так разумно и с таким чувством говорил о своих ошибках и своих твердых намерениях и так широко распространялся на тему о том, какой поддержкой служат для него наши беседы, что мне никогда не надоедало разговаривать с ним.
   Всю эту неделю к нам часто приходил один отставной солдат кавалерийского полка, обучавший Ричарда фехтованию. Это был красивый, грубовато-добродушный мужчина, с открытым лицом и непринужденным обращением, вот уже несколько месяцев занимавшийся с Ричардом. Я так много слышала о нем не только от Ричарда, но и от опекуна, что как-то раз утром, после завтрака, когда солдат пришел, я нарочно уселась со своим рукодельем в гостиной.
   - Доброе утро, мистер Джордж, - сказал опекун, который тоже был в комнате. - Мистер Карстон скоро придет. А пока мисс Саммерсон будет очень рада познакомиться с вами. Присаживайтесь.
   Он сел, как мне показалось, слегка смущенный моим присутствием, и, не глядя на меня, принялся поглаживать верхнюю губу широкой загорелой рукой.
   - Вы всегда появляетесь вовремя - как солнце, - сказал мистер Джарндис.
   - По-военному, сэр, - отозвался тот. - Привычка, просто привычка, сэр. Я совсем не деловой человек.
   - Однако у вас, как я слышал, большое заведение, - заметил мистер Джарндис.
   - Не особенно, сэр. Я держу галерею-тир, но не очень-то большую.
   - А как по-вашему, мистер Карстон хорошо стреляет и фехтует? - спросил опекун.
   - Довольно хорошо, сэр, - ответил мистер Джордж, сложив руки на широкой груди и сделавшись как будто еще крупнее. - Если бы мистер Карстон увлекся этими занятиями, он мог бы сделать огромные успехи.
   - Но он, очевидно, ими не увлекается? - сказал опекун.
   - Вначале он занимался с увлечением, а теперь нет... не увлекается. Может, он увлечен чем-нибудь другим... может быть, какой-нибудь молодой леди.
   Его живые темные глаза впервые остановились на мне.
   - Уверяю вас, мистер Джордж, что он увлечен не мной, - сказала я со смехом, - хотя вы, должно быть, заподозрили меня.
   Он залился румянцем, проступившим сквозь его загар, и поклонился мне по-военному.
   - Надеюсь, я не оскорбил вас, мисс. Ведь я простой солдат, человек неотесанный.
   - Ничуть не оскорбили, - сказала я. - Я считаю это комплиментом.
   Если вначале он почти не смотрел в мою сторону, то теперь взглянул на меня несколько раз подряд.
   - Прошу прощения, сэр, - обратился он к опекуну с застенчивостью, свойственной иным мужественным людям, - но вы оказали мне честь назвать фамилию молодой леди...
   - Мисс Саммерсон.
   - Мисс Саммерсон, - повторил он и снова взглянул на меня.
   - Вам знакома эта фамилия? - спросила я.
   - Нет, мисс, по-моему, я такой никогда не слыхал. Но мне кажется, будто я с вами где-то встречался.
   - Вряд ли, - усомнилась я, подняв голову и отрываясь от своего рукоделья, - его слова и манеры были так непосредственны, что я обрадовалась случаю посмотреть на него. - У меня очень хорошая память на лица.
   - У меня тоже, мисс, - отозвался он, повернувшись ко мне, и тогда я хорошо разглядела его темные глаза и широкий лоб. - Хм! Не знаю, почему мне это показалось.
   Он снова покраснел и так смутился, тщетно силясь вспомнить, где именно он мог меня видеть, что опекун пришел к нему на помощь.
   - У вас много учеников, мистер Джордж?
   - То много, то мало, сэр. Большей частью маловато - не хватает на жизнь.
   - А какого рода люди приходят упражняться в вашей галерее?
   - Всякие люди, сэр. И англичане и иностранцы. От джентльменов до подмастерьев. Не так давно приходили ко мне и француженки и оказались большими мастерицами стрелять из пистолета. А сумасбродов, конечно, сколько угодно; впрочем, эти шляются всюду - была бы дверь открыта.
   - Надеюсь, к вам не заглядывают люди оскорбленные, из тех, что замышляют окончить свою практику на живых мишенях? - сказал опекун, улыбаясь.
   - Таких не много, сэр, но бывают. Большинство приходит или упражняться... или от нечего делать. Тех и других примерно поровну. Прошу прощения, сэр, - продолжал мистер Джордж, выпрямившись, расставив локти и упершись руками в колени, - вы, кажется, участвуете в тяжбе, которая разбирается в Канцлерском суде?
   - К несчастью, да.
   - У меня бывал один из ваших товарищей по несчастью, сэр.
   - Тоже какой-нибудь истец, чье дело разбирается в Канцлерском суде? - спросил опекун. - А зачем он приходил?
   - Человек этот был затравлен, загнан, замучен оттого, что его, так сказать, гоняли взад-вперед от старта к финишу и от финиша к старту, и он вроде как помешался, - объяснил мистер Джордж. - Не думаю, чтобы ему взбрело в голову кого-нибудь пристрелить, но он был в таком озлоблении, в такой ярости, что платил за пятьдесят выстрелов и стрелял до седьмого пота. Как-то раз, когда в галерее никого больше не было и он гневно рассказывал мне о своих обидах, я сказал ему: "Если такая стрельба служит для вас отдушиной, приятель, - прекрасно; но мне не очень нравится, что вы, в теперешнем вашем настроении, столь усердно ей предаетесь; лучше бы вам пристраститься к чему-нибудь другому". Я был начеку - ведь он прямо обезумел, того и гляди затрещину даст, - однако он на меня не рассердился и сразу перестал стрелять. Мы пожали друг другу руки и вроде как подружились.
   - Кто же он такой? - спросил опекун, как видно заинтересованный.
   - Когда-то был мелким фермером в Шропшире, но теперь его превратили в затравленного быка, - ответил мистер Джордж.
   - А это, случайно, не Гридли?
   - Он самый, сэр.
   Мы с опекуном немного поговорили о том, "как тесен мир", а мистер Джордж снова бросил на меня несколько быстрых, острых взглядов, и я тогда объяснила ему, каким образом мы узнали фамилию его клиента. Он опять поклонился по-военному - в благодарность за мое "снисхождение", как он выразился.
   - Не знаю, - начал он, глядя на меня, - почему мне опять кажется... но... чепуха! Чего только не взбредет в голову!
   Он провел тяжелой рукой по жестким темным волосам, как бы затем, чтобы отогнать какие-то посторонние мысли, и, немного подавшись вперед, сел, уперев одну руку в бок, а другую положив на колено, и в задумчивости устремил глаза на пол.
   - Очень жаль, что этот Гридли снова попал в беду из-за своей вспыльчивости и теперь скрывается, как я слышал, - сказал опекун.
   - Да, так говорят, - отозвался мистер Джордж, по-прежнему задумчиво и не отрывая глаз от пола. - Так говорят.
   - Вы не знаете, где он скрывается?
   - Нет, сэр, - ответил кавалерист, встрепенувшись и подняв глаза. - Я ничего не могу о нем сказать. Судя по всему, его скоро совсем доконают. Можно терзать сердце крепкого человека много лет подряд, но в конце концов это внезапно скажется.
   Приход Ричарда положил конец нашему разговору. Мистер Джордж встал, снова поклонился мне по-военному, простился с опекуном и тяжелой поступью вышел из комнаты.
   Этот разговор произошел утром в тот день, когда Ричард собирался уезжать. Покупки мы уже закончили, а все его веши я уложила в середине дня, так что у нас оставалось свободное время до вечера, когда Ричард должен был выехать в Ливерпуль, чтобы оттуда направиться в Холихед *. Дело "Джарндисы против Джарндисов" снова должно было слушаться в этот самый день, поэтому Ричард предложил мне пойти с ним в суд и посмотреть, что там делается. Это был его последний день в Лондоне, и ему очень хотелось побывать в суде, а я ни разу туда не ходила, поэтому я согласилась, и мы направились к Вестминстер-Холлу, где происходило судебное заседание. Всю дорогу мы уговаривались, что Ричард будет писать мне, а я ему, и строили огромные воздушные замки. Опекун знал, куда мы направились, и поэтому не пошел с нами.
   Когда мы вошли в зал суда, лорд-канцлер - тот самый, которого я видела в его кабинете в Линкольнс-Инне, - уже восседал на своем судейском помосте с чрезвычайно важным и торжественным видом, а ниже помоста стоял покрытый красным сукном стол с жезлом, печатями и огромным приплюснутым букетом цветов, который напоминал крошечную клумбочку и наполнял ароматом весь зал. Ниже этого стола, навалив перед собой кипы бумаг на устланный циновками пол, длинной вереницей сидели поверенные, и тут же, в париках и мантиях, расположились джентльмены из адвокатуры, причем некоторые бодрствовали, другие спали, а один произносил речь, но никто его не слушал. Лорд-канцлер откинулся на спинку своего очень покойного кресла с подушечками на ручках и, облокотившись на подушечку, опустил голову на руку; некоторые из присутствующих дремали; другие читали газеты; третьи прохаживались по залу или шептались, сбившись в кучку, и все, казалось, были тут совсем как дома, ничуть не торопились, ни о чем не заботились и чувствовали себя очень уютно.
   Видеть, как все тут идет так гладко, и думать о страшной жизни и смерти тяжущихся, видеть всю эту пышность и великолепие, вспоминая о разорении, нужде и нищенском прозябании, которые за этим скрываются; сознавать, что, в то время как боль несбыточных надежд терзает столько сердец, эта торжественная церемония спокойно продолжается изо дня в день, из года в год в столь же безукоризненном порядке и так же невозмутимо; смотреть на лорд-канцлера и всю орду юристов, поглядывающих друг на друга и на публику с таким видом, словно никто из них и не слыхивал, что правосудие, во имя которого они здесь собрались, служит предметом горьких шуток во всей Англии, вызывает всеобщий ужас, презрение и негодование, славится как нечто столь позорное и постыдное, что разве только чудо может заставить его принести кому-нибудь хоть малейшую пользу, - словом, наблюдать, что тут творится, было для меня так странно и противоестественно, что я, неискушенная во всем этом, вначале просто не верила своим глазам и ничего не могла понять. Я сидела там, куда посадил меня Ричард, старалась прислушиваться и присматриваться к окружающему, но мне чудилось, будто все здесь какое-то нереальное, если не считать бедной маленькой мисс Флайт, слабоумной старушки, которая стояла на скамье, кивая головой в сторону судейских.
   Заметив нас, мисс Флайт сейчас же подошла. Она радушно приняла меня в своих владениях и с большим удовлетворением и гордостью обратила мое внимание на их главнейшие достопримечательности. Мистер Кендж тоже подошел побеседовать с нами и примерно в том же стиле отдал должное суду с учтивой скромностью хозяина, который показывает гостям свой дом. Он сказал, что мы не очень удачно выбрали день для посещения суда - лучше было прийти на первое заседание сессии, - но и сегодня все здесь очень внушительно, очень внушительно.
   Мы пробыли в суде с полчаса, и, наконец, дело, которое разбиралось, - хотя смешно говорить "разбиралось", когда никто здесь не мог ни в чем разобраться, - по-видимому, иссякло по причине собственной бессодержательности, ибо судоговорение не привело ни к какому результату, которого, впрочем, никто и не ожидал. Лорд-канцлер сбросил со своего стола пачку бумаг джентльменам, сидевшим ниже его, и кто-то провозгласил: "Джарндисы против Джарндисов". Тут послышался глухой говор, смех, посторонние устремились к выходу, а клерки принялись втаскивать в зал документы, приобщенные к этому делу, - громадные кипы, связки, бесчисленные мешки, набитые бумагами.
   Кажется, дело было назначено к слушанию для получения "дальнейших указаний" относительно какого-то расчета судебных пошлин - по крайней мере так поняла я, хотя понимала я довольно смутно. Впрочем, я сосчитала, что целых двадцать три джентльмена в париках "выступили по этому делу", как они выражались, но все они, видимо, разбирались в нем не лучше меня. Они толковали о нем с лорд-канцлером, спорили и объяснялись друг с другом, причем одни говорили, что надо поступить так, другие - что надо поступить этак, третьи в насмешку предлагали зачитать свидетельские показания, а это были громадные томы; меж тем глухой говор и смех все нарастали, и присутствующие развлекались от нечего делать всем происходящим, но никто не мог ничего понять. Прошло около часа, множество речей было начато и прервано, наконец "дело отложили", как выразился мистер Кендж, а бумаги снова увязали, прежде чем клерки успели притащить весь их запас.
   Когда эта безнадежная процедура пришла к концу, я взглянула на Ричарда и была глубоко потрясена - таким измученным выглядело его красивое молодое лицо.
   - Не может это продолжаться вечно, Хлопотунья. В следующий раз нам повезет, и дело пойдет на лад!
   Вот все, что он мне сказал.
   Пока мы тут сидели, я видела, как мистер Гаппи приносит и раскладывает документы для мистера Кенджа; клерк тоже увидел меня и поклонился с таким жалостным видом, что мне захотелось уйти из суда. И вот, не успел Ричард взять меня под руку и повести к выходу, как мистер Гаппи подошел к нам.
   - Извините меня, мистер Карстон, - зашептал он, - и вы тоже, мисс Саммерсон, но здесь присутствует одна дама, моя хорошая знакомая, которая знает мисс Саммерсон и жаждет иметь удовольствие пожать ей руку.
   И тут я увидела миссис Рейчел - женщину, которая когда-то служила у моей крестной, а теперь внезапно возникла передо мной, словно воспоминание, принявшее человеческий облик.
   - Как поживаете, Эстер? - сказала она. - Вы меня помните?
   Протянув ей руку, я ответила утвердительно и сказала, что она почти не изменилась.
   - Удивляюсь, что вы еще не забыли тех времен, Эстер, - проговорила она так же сурово, как встарь. - Теперь все стало по-другому. Ну что ж! Рада вас видеть, рада, что вы не слишком загордились - узнали меня.
   Однако она явно была разочарована тем, что я "не загордилась".
   - Зачем же мне "гордиться", миссис Рейчел? - сказала я укоризненно.
   - Я вышла замуж, Эстер, - холодно отозвалась она, поправляя меня, - и теперь меня зовут миссис Чедбенд. Ну что ж! Прощайте, и желаю вам всего лучшего.
   Мистер Гаппи, который внимательно вслушивался в наш короткий разговор, вздохнул мне прямо в ухо и начал проталкиваться вместе с миссис Рейчел сквозь обступившую нас небольшую толпу каких-то людей, входивших и выходивших и столкнувшихся здесь потому, что суд перешел к слушанию другого дела. Мы с Ричардом тоже стали пробираться к выходу, и у меня еще не изгладилось неприятное впечатление от этой неожиданной встречи со старой знакомой, когда я увидела, что в нашу сторону, но не видя нас, идет не кто иной, как мистер Джордж. Он шагал, не обращая внимания на людей, теснившихся вокруг, и, будучи на голову выше их ростом, всматривался в глубину зала.
   - Джордж! - крикнул Ричард, когда я показала ему на кавалериста.
   - Вот хорошо, что я вас встретил, сэр, - отозвался тот. - И вас тоже, мисс. Вы не можете помочь мне найти одну особу, которая мне нужна? А то я здесь совсем запутался.
   Он повернулся, проложил нам дорогу и, когда мы вышли из толпы, остановился в углу за широкой красной портьерой.
   - Здесь должна быть одна свихнувшаяся старушка, - начал он, - и ее...
   Я предостерегающе подняла палец, так как рядом со мною стояла мисс Флайт, которая с самого начала не отходила от меня и (к моему великому смущению) то и дело указывала на меня своим судейским знакомым, шепча им на ухо: "Тсс! Слева от меня Фиц-Джарндис!"
   - Хм! - произнес мистер Джордж. - Помните, мисс, как мы нынче утром говорили об одном человеке? О Гридли, - добавил он тихим шепотом и прикрыв рот рукой.
   - Да, - ответила я.
   - Он прячется у меня. Я тогда не мог сказать вам об этом. Не имел на это его разрешенья. Но сейчас он кончает свой последний поход, мисс, и ему хочется повидаться с нею. Говорит, что они друг другу сочувствуют и что здесь они вроде как дружили. Вот я и пришел сюда за нею, потому что, когда я сидел сегодня у постели Гридли, мне чудилось, будто я слышу бой барабанов, повязанных траурным крепом.
   - Сказать ей об этом? - спросила я.
   - Пожалуйста, - ответил он, глядя на мисс Флайт с некоторой опаской. - Счастье, что я вас здесь встретил, мисс, а не то я один, пожалуй, и не сумел бы обойтись с этой леди.
   Он выпрямился и, засунув руку за полу сюртука, стоял навытяжку, по-военному, пока я шепотом объясняла маленькой мисс Флайт, с какой доброй целью он пришел сюда.
   - Мой сердитый друг из Шропшира! Почти такой же прославленный, как я! - воскликнула она. - Вот уж не ожидала! Дорогая моя, я с величайшим удовольствием пойду к нему.
   - Он скрывается у мистера Джорджа, - сказала я. - Тсс! Вот и сам мистер Джордж.
   - В самом деле! - воскликнула мисс Флайт. - Очень польщена такой честью! Военный, дорогая моя. Ни дать ни взять генерал! - шептала она мне.
   В знак уважения к армии бедная мисс Флайт считала нужным вести себя столь церемонно и вежливо и приседать так часто, что ее нелегко было вывести из здания суда. Когда же это наконец, удалось, она позволила мистеру Джорджу взять ее под руку и стала величать его "генералом", к безмерному удовольствию каких-то зевак, глазевших на нас. Мистер Джордж был так смущен всем этим и так почтительно умолял меня не покидать его, что я не решилась расстаться с ними, особенно потому, что при мне мисс Флайт всегда была сговорчива; да и она тоже сказала:
   - Фиц-Джарндис, вы, милая моя, конечно, пойдете с нами.
   Ричард, тот не только хотел, но даже настаивал, чтобы мы проводили их до дому, и мы с ним решили, что так и надо сделать. Далее мистер Джордж сказал нам, что Гридли весь день вспоминал мистера Джарндиса, после того как узнал о нашем утреннем разговоре; поэтому я написала карандашом несколько слов опекуну, объяснив, куда мы поехали и зачем. Мистер Джордж зашел в кофейню, где запечатал мою записку, чтобы никто не узнал ее содержания, и мы отослали ее с посыльным.
   Затем мы наняли карету, которая привезла нас на одну улицу по соседству с Лестер-сквером. Тут нам пришлось пробираться пешком по каким-то узким переулочкам, так что мистер Джордж даже извинялся перед нами, и вскоре подошли к "Тиру", дверь которого была заперта. Мистер Джордж потянул было за ручку звонка, висевшую на цепочке у двери, но в эту минуту какой-то очень почтенный на вид пожилой джентльмен, с проседью, в очках, черной короткой куртке, гетрах и широкополой шляпе, опиравшийся на большую палку с золоченым набалдашником, обратился к нему со следующими словами:
   - Простите, милейший, - начал он, - здесь находится "Галерея-Тир Джорджа"?
   - Да, сэр, - ответил мистер Джордж, поднимая глаза на огромные буквы, выведенные на побеленной стене.
   - Ага! прекрасно! - сказал пожилой джентльмен, следуя за его взглядом. - Благодарю вас. Вы позвонили?
   - Да, позвонил; а Джордж - это я, сэр.
   - Так, так! - проговорил пожилой джентльмен. - Значит, вы и есть Джордж? Стало быть, я, как видите, прибыл сюда одно

Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
Просмотров: 384 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа