Главная » Книги

Диккенс Чарльз - Холодный дом (главы I-Xxx), Страница 11

Диккенс Чарльз - Холодный дом (главы I-Xxx)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

sp;  - А я, дорогая, что я тебе всегда говорю? - осведомился мистер Беджер. - Что, не стараясь притворно умалять те профессиональные успехи, которых я, быть может, достиг (и оценить которые нашему другу, мистеру Карстону, представится немало случаев), я не столь глуп, о нет! - добавил мистер Беджер, обращаясь ко всем нам вместе, - и не столь самонадеян, чтобы ставить свою собственную репутацию на одну доску с репутацией таких замечательных людей, как капитан Суоссер и профессор Динго. Быть может, мистер Джарндис, - продолжал мистер Бейхем Беджер, пригласив нас пройти в гостиную, - вам будет интересно взглянуть на этот портрет капитана Суоссера. Он был написан, когда капитан вернулся домой с одной африканской базы, где страдал от тамошней лихорадки. Миссис Беджер находит, что на этом портрете он слишком желт. Но все-таки это красавец мужчина. Прямо красавец!
   Мы все повторили, как эхо:
   - Красавец!
   - Когда я смотрю на него, - продолжал мистер Беджер, - я думаю: как жаль, что я с ним не был знаком! И это бесспорно доказывает, каким исключительным человеком был капитан Суоссер. С другой стороны - профессор Динго. Этого я знал хорошо - лечил его во время его последней болезни... разительное сходство! Над роялем портрет миссис Бейхем Беджер в бытность ее миссис Суоссер. Над диваном - портрет миссис Бейхем Беджер в бытность ее миссис Динго. Что касается миссис Бейхем Беджер в теперешний период ее жизни, то я обладаю оригиналом, но копии у меня нет.
   Доложили, что обед подан, и мы спустились в столовую. Обед был весьма изысканный и очень красиво сервированный. Но капитан и профессор все еще не выходили из головы у мистера Беджера, и, так как нам с Адой досталась честь сидеть рядом с хозяином, он потчевал нас ими очень усердно.
   - Вам воды, мисс Саммерсон? Позвольте мне! Нет, простите, только не в этот стакан. Джеймс, принесите бокальчик профессора!
   Ада восхищалась искусственными цветами, стоявшими под стеклянным колпаком.
   - Удивительно, как они сохранились! - сказал мистер Беджер. - Миссис Бейхем Беджер получила их в подарок, когда была на Средиземном море.
   Он протянул было мистеру Джарндису бутылку красного вина.
   - Не то вино! - вдруг спохватился он. - Прошу извинения! Сегодня у нас исключительный случай, а в исключительных случаях я угощаю гостей совершенно необычайным бордо (Джеймс, вино капитана Суоссера!). Мистер Джарндис, капитан привез в Англию это вино, - не будем говорить, сколько лет тому назад. Вы такого вина не пивали. Дорогая, я буду счастлив выпить с тобой этого вина. (Джеймс, налейте бордо капитана Суоссера вашей хозяйке!) Твое здоровье, любовь моя!
   Когда мы, дамы, удалились после обеда, нам пришлось забрать с собой и первого и второго мужа миссис Веджер. В гостиной миссис Беджер набросала нам краткий биографический очерк добрачной жизни и деятельности капитана Суоссера, а затем сделала более подробный доклад о нем, начиная с того момента, жак он влюбился в нее на балу, который давали на борту "Разящего" офицеры этого корабля, стоявшего тогда в Плимутской гавани.
   - Ах, этот старый милый "Разящий"! - говорила миссис Беджер, покачивая головой. - Вот был великолепный, корабль! Нарядный, блестяще оснащенный, прямо "высший класс", по словам капитана Суоссера. Извините меня, если я случайно употреблю флотское выражение, - ведь я когда-то была заправским моряком. Капитан Суоссер обожал это судно из-за меня. Когда оно уже больше не годилось для плавания, он частенько говаривал, что, будь он богат, он купил бы его старый остов и велел бы сделать надпись на шканцах, там, где мы стояли с ним во время бала, чтобы отметить то место, где он пал, испепеленный с носа и до кормы (как выражался капитан Суоссер) моими марсовыми огнями. Так он по-своему, по-флотски, называл мои глаза.
   Миссис Беджер покачала головой, вздохнула и посмотрелась в зеркало.
   - Профессор Динго сильно отличался от капитана Суоссера, - продолжала она с жалобной улыбкой. - Вначале я это чувствовала очень остро. Полнейший переворот во всем моем образе жизни! Но время и наука - в особенности наука - помогли мне свыкнуться и с ним. Я была единственной спутницей профессора в его ботанических экскурсиях, так что почти забыла, что когда-то плавала по морям, и сделалась заправским ученым. Замечательно, что профессор был полной противоположностью капитана Суоссера, а мистер Беджер ничуть не похож ни на того, ни на другого!
   Затем мы перешли к повествованию о кончине капитана Суоссера и профессора Динго, - оба они, видимо, страдали тяжкими болезнями. Рассказывая об этом, миссис Беджер призналась, что только раз в жизни была безумно влюблена и предметом этой пылкой страсти, неповторимой по свежести энтузиазма, был капитан Суоссер. Потом настал черед профессора, и он самым грустным образом начал постепенно умирать, - миссис Беджер только что стала передразнивать, как он, бывало, с трудом выговаривал: "Где Лора? Пусть Лора принесет мне сухарной водицы", - как в гостиную пришли джентльмены, и он сошел в могилу.
   В тот вечер, и вообще за последнее время, я видела, что Ада и Ричард все больше стараются быть вместе, да и немудрено - ведь им так скоро предстояло расстаться. Поэтому, когда мы с Адой, вернувшись домой, поднялись к себе наверх, я не очень удивилась, заметив, что она молчаливее, чем всегда, но уж никак не ожидала, что она внезапно бросится в мои объятия и спрячет лицо на моей груди.
   - Милая моя Эстер, - шептала Ада, - я хочу открыть тебе одну важную тайну!
   Конечно, прелесть моя, "тайну", да еще какую!
   - Что же это такое, Ада?
   - Ах, Эстер, ты ни за что не догадаешься.
   - А если постараюсь? - сказала я.
   - Нет, нет! Не надо! Пожалуйста, не надо! - воскликнула Ада, испуганная одной лишь мыслью о том, что я могу догадаться.
   - Не представляю себе, что это может быть? - сказала я, притворяясь, что раздумываю.
   - Это... - прошептала Ада, - это - насчет кузена Ричарда!
   - Ну, родная моя, - сказала я, целуя ее золотистые волосы (лица ее я не видела), - что же ты о нем скажешь?
   - Ах, Эстер, ты ни за что не угадаешь!
   Так приятно было, что она прильнула ко мне, спрятав лицо; так приятно было знать, что плачет она не от горя, а от сверкающей радости, гордости и надежды, - даже не хотелось сразу же помочь ей признаться.
   - Он говорит... Я знаю, это очень глупо, ведь мы так молоды... но он говорит, - и она залилась слезами, - что он нежно любит меня, Эстер.
   - В самом деле? - сказала я. - Как странно!.. Но, душенька моя, я сама могла бы сказать это тебе давным-давно!
   Ада в радостном изумлении подняла свое прелестное личико, обвила руками мою шею, рассмеялась, расплакалась, покраснела, снова рассмеялась, - и все это было так чудесно!
   - Но, милая моя, - сказала я, - ты, должно быть, считаешь меня совсем дурочкой! Твой кузен Ричард любит тебя я уж и не помню сколько времени и ничуть этого не скрывает!
   - Так почему же ты мне ни слова про это не сказала?! - воскликнула Ада, целуя меня.
   - Как можно, милая моя! - проговорила я. - Я ждала, чтобы ты мне призналась сама.
   - Но раз уж я тебе сейчас призналась, ты не думаешь, что это дурно, нет? - спросила Ада.
   Будь я самой жестокосердной дуэньей в мире, я и то не устояла бы против ее ласковой мольбы и сказала бы "нет". Но я еще не сделалась дуэньей и сказала "нет" с легким сердцем.
   - А теперь, - промолвила я, - я знаю самое страшное.
   - Нет, это - еще не самое страшное, милая Эстер! - вскричала Ада, еще крепче прижимаясь ко мне и снова пряча лицо у меня на груди.
   - Разве? - сказала я. - Разве может быть что-нибудь страшнее?
   - Может! - ответила Ада, качая головой.
   - Неужели ты хочешь сказать, что... - начала я шутливо. Но Ада подняла глаза и, улыбаясь сквозь слезы, воскликнула:
   - Да, люблю! Ты знаешь, ты знаешь, что да! - и, всхлипывая, пролепетала: - Люблю всем сердцем! Всем моим сердцем, Эстер!
   Я со смехом сказала ей, что знала об этом так же хорошо, как и о любви Ричарда. И вот мы уселись перед камином, и некоторое время (хоть и недолго) я говорила одна; и вскоре Ада успокоилась и развеселилась.
   - А как ты думаешь, милая моя Хлопотунья, кузен Джон знает? - спросила она.
   - Если кузен Джон не слепой, душенька моя, надо думать, кузен Джон знает ничуть не меньше нас, - ответила я.
   - Мы хотим поговорить с ним до отъезда Ричарда, - робко промолвила Ада, - и еще хотим посоветоваться с тобой и попросить тебя сказать ему все. Ты не против того, чтобы Ричард вошел сюда, милая моя Хлопотунья?
   - Вот как! Значит, Ричард здесь, милочка моя? - спросила я.
   - Я в этом не уверена, - ответила Ада с застенчивой наивностью, которая завоевала бы мое сердце, если б оно давно уже не было завоевано, - но мне кажется, он ждет за дверью.
   Разумеется, так оно и оказалось. Они притащили кресла и поставили их по обе стороны моего, а меня посадили в середине, и вид у них был такой, словно они влюбились не друг в друга, а в меня, - так они были доверчивы, откровенны и ласковы со мной. Некоторое время они ворковали, перескакивая с одной темы на другую, а я их не прерывала, - я сама наслаждалась этим, - затем мы постепенно начали говорить о том, что они молоды, и должно пройти несколько лет, прежде чем эта ранняя любовь приведет к чему-нибудь определенному, ибо она только в том случае приведет к счастью, если окажется настоящей и верной и внушит им твердое решение исполнять свой долг по отношению друг к другу, - исполнять преданно, стойко, постоянно - так, чтобы каждый жил для другого. Ну что ж! Ричард сказал, что пойдет на все для Ады, Ада же сказала, что пойдет на все для Ричарда, потом они стали называть меня всякими ласковыми и нежными именами, и мы до полуночи просидели за разговором. В конце концов, уже на прощанье, я обещала им завтра же поговорить с кузеном Джоном.
   Итак, наутро я пошла после завтрака к опекуну в ту комнату, которая в городе заменяла нам Брюзжальню, и сказала, что меня попросили кое-что сообщить ему.
   - Если вы согласились, Хозяюшка, - отозвался он, закрывая книгу, - значит, в этом не может быть ничего дурного.
   - Надеюсь, что так, опекун, - сказала я. - Это не тайна, могу вас уверить, но мне ее рассказали только вчера.
   - Да? Что же это такое, Эстер?
   - Опекун, - начала я, - вы, помните тот радостный вечер, когда мы впервые приехали в Холодный дом и Ада пела в полутемной комнате?
   Мне хотелось напомнить ему, какой взгляд бросил он на меня в тот вечер. И, пожалуй, мне это удалось.
   - Так вот... - начала было я снова, но запнулась.
   - Да, моя милая, - проговорил он. - Не торопитесь.
   - Так вот, - повторила я, - Ада и Ричард полюбили друг друга и объяснились.
   - Уже! - вскричал опекун в полном изумлении.
   - Да! - подтвердила я. - И, сказать вам правду, опекун, я, пожалуй, ожидала этого.
   - Надо полагать! - воскликнул он.
   Минуты две он сидел задумавшись, с прекрасной и такой доброй улыбкой на изменчивом лице, потом попросил меня передать Аде и Ричарду, что хочет их видеть. Когда они пришли, он отечески обнял Аду одной рукой и с ласковой серьезностью обратился к Ричарду.
   - Рик, - начал мистер Джарндис, - я рад, что завоевал ваше доверие. Надеюсь сохранить его и впредь. Когда я думал об отношениях, которые завязались между нами четырьмя и так украсили мою жизнь, наделив ее столькими новыми интересами и радостями, я, конечно, подумывал о том, что вы и ваша прелестная кузина (не смущайтесь, Ада, не смущайтесь, милая!) в будущем, возможно, решите пройти свой жизненный путь вместе. Я по многим причинам считал и считаю это желательным. Но не теперь, а в будущем, Рик, в будущем!
   - И мы думаем, что в будущем, сэр, - ответил Ричард.
   - Прекрасно! - сказал мистер Джарндис. - Это разумно. А теперь выслушайте меня, дорогие мои! Я мог бы сказать вам, что вы еще хорошенько не знаете самих себя и может произойти многое такое, что заставит вас разойтись, а цепь из цветов, которой вы себя связали, к счастью, очень легко порвать раньше, чем она превратится в цепь из свинца. Но этого я не скажу. Такого рода мудрость вскоре сама придет к вам, если только ей суждено прийти. Допустим, что вы и в ближайшие годы будете относиться друг к другу так же, как сегодня. Я хочу поговорить с вами и об этом, но сначала отмечу одно: если вы все-таки изменитесь, если, сделавшись зрелыми людьми, вы поймете, что ваши отношения не те, какими они были в ту пору, когда вы были еще мальчиком и девочкой (простите, что я называю вас мальчиком, Рик!), но перешли в простые родственные отношения, не стесняйтесь признаться в этом мне, ибо тут не будет ничего страшного и ничего исключительного. Я всего только друг ваш и дальний родственник. Я не имею никакого права распоряжаться вашей судьбой. Но я хочу и надеюсь сохранить ваше доверие, если сам ничем его не подорву.
   - Я считаю, сэр, и Ада тоже, конечно, - отозвался Ричард, - что вы имеете полное право распоряжаться нами, и право это зиждется на нашем уважении, благодарности и любви и крепнет с каждым днем.
   - Милый кузен Джон, - проговорила Ада, склонив голову к нему на плечо, - отныне вы замените мне отца. Всю любовь, всю преданность, которые я могла бы отдать ему, я теперь отдаю вам.
   - Ну, полно, полно! - остановил ее мистер Джарндис. - Значит, допустим, что ваши отношения не изменятся. С надеждою бросим взгляд на отдаленное будущее. Рик, у вас вся жизнь впереди, и она, конечно, примет вас так, как вы сами в нее войдете. Надейтесь только на провидение и на свой труд. Не отделяйте одного от другого, как это сделал возница-язычник *. Постоянство в любви прекрасно, но оно не имеет никакого значения, оно ничто без постоянства в любом труде. Будь вы даже одарены талантами всех великих людей древности и современности, вы ничего не сможете делать как следует, если твердо не решите трудиться и не выполните своего решения. Если вы думаете, что когда-нибудь было или будет возможно достигнуть подлинного успеха в больших делах или малых, вырывая его у судьбы, то есть без длительных усилий, а лихорадочными порывами, оставьте это заблуждение или оставьте Аду.
   - Я оставлю это заблуждение, сэр, - ответил Ричард с улыбкой, - если только пришел с ним сюда (но, к счастью, кажется, нет), и трудом проложу свой путь к кузине Аде, в то будущее, что сулит нам счастье.
   - Правильно! - сказал мистер Джарндис. - Если вы не можете сделать ее счастливой, вы не должны ее добиваться.
   - Я не мог бы сделать ее несчастной... нет, даже ради того, чтоб она меня полюбила, - гордо возразил Ричард.
   - Хорошо сказано! - воскликнул мистер Джарндис. - Это хорошо сказано! Она будет жить у меня, в родном для нее доме. Любите ее, Рик, в своей трудовой жизни не меньше, чем здесь, дома, когда будете ее навещать, и все пойдет хорошо. Иначе все пойдет плохо. Вот и вся моя проповедь. А теперь пойдите-ка вы с Адой погулять.
   Ада нежно обняла опекуна. Ричард горячо пожал ему руку, и влюбленные направились к выходу, но на пороге оглянулись и сказали, что не уйдут гулять одни, а подождут меня.
   Дверь осталась открытой, и мы следили за ними глазами, пока они не вышли через другую дверь из залитой солнечным светом соседней комнаты. Ричард шел, склонив голову, под руку с Адой и говорил ей что-то очень серьезным тоном, а она смотрела снизу вверх ему в лицо, слушала и, казалось, ничего больше не видела. Такие юные, прекрасные, окрыленные надеждами и взаимными обещаниями, они шли, озаренные лучами солнца, так же легко, как, вероятно, мысли их летели над вереницей грядущих лет, превращая их в сплошное сияние. Так перешли они в полосу тени, а потом исчезли. Это была только вспышка света, но такого яркого. Как только они ушли, солнце покрылось облаками и вся комната потемнела.
   - Прав ли я, Эстер? - спросил опекун, когда они скрылись из виду.
   Подумать только, что он, такой добрый и мудрый, спрашивал меня, прав ли он!
   - Возможно, что Рик, полюбив, приобретет те качества, которых ему недостает... недостает, несмотря на столько достоинств! - промолвил мистер Джарндис, качая головой. - Аде я ничего не сказал, Эстер. - Ее подруга и советчица всегда рядом с нею. - И он ласково положил руку мне на голову.
   Как я ни старалась, я не могла скрыть своего волнения.
   - Полно! Полно! - успокаивал он меня. - Но нам надо позаботиться и о том, чтобы жизнь нашей милой Хлопотуньи не целиком ушла на заботы о других.
   - Какие заботы? Дорогой опекун, да счастливей меня нет никого на свете!
   - И я так думаю, - сказал он. - Но, возможно, кто-нибудь поймет то, чего сама Эстер никогда не захочет понять, - поймет, что прежде всего надо помнить о нашей Хозяюшке!
   Я забыла своевременно упомянуть, что на сегодняшнем семейном обеде было еще одно лицо. Не леди. Джентльмен. Смуглый джентльмен... молодой врач. Он вел себя довольно сдержанно, но мне показался очень умным и приятным. Точнее, Ада спросила, не кажется ли мне, что он приятный умный человек, и я сказала "да".
  

ГЛАВА XIV

Хороший тон

   На другой день вечером Ричард расстался с нами, чтобы приступить к своим новым занятиям, и оставил Аду на мое попечение с чувством глубокой любви к ней и глубокого доверия ко мне. В те дни я всегда волновалась при мысли, а теперь (зная, о чем мне предстоит рассказать) еще больше волнуюсь при воспоминании о том, как много они думали обо мне даже в те дни, когда были так поглощены друг другом. Они включили меня во все свои планы на настоящее и будущее. Я обещала посылать Ричарду раз в неделю точный отчет о жизни Ады, а она обещала писать ему через день. Ричард же сказал, мне, что я от него самого буду узнавать обо всех его трудах и успехах; что увижу, каким он сделается решительным и стойким; что буду подружкой Ады на их свадьбе, а когда они поженятся, буду жить вместе с ними, буду вести их домашнее хозяйство и они сделают меня счастливой навсегда и на всю мою жизнь.
   - Если бы только наша тяжба сделала нас богатыми, Эстер... а ведь вы знаете, это может случиться! - сказал Ричард, должно быть желая увенчать этой мечтой свои радужные надежды.
   По лицу Ады пробежала легкая тень.
   - Ада, любимая моя, почему бы и нет? - спросил ее Ричард.
   - Лучше уж пусть она теперь же объявит нас нищими.
   - Ну, не знаю, - возразил Ричард, - так или иначе, она ничего не объявит теперь. Бог знает сколько лет прошло с тех пор, как она перестала что-либо объявлять.
   - К сожалению, это верно, - согласилась Ада.
   - Да, но чем дольше она тянется, дорогая кузина, тем ближе та или иная развязка, - заметил Ричард, отвечая скорее на то, что говорил ее взгляд, чем на ее слова. - Ну, разве это не логично?
   - Вам лучше знать, Ричард. Боюсь только, что, если мы станем рассчитывать на нее, она принесет нам горе.
   - Но, Ада, мы вовсе не собираемся на нее рассчитывать! - весело воскликнул Ричард. - Мы же знаем, что рассчитывать на нее нельзя. Мы только говорим, что если она сделает нас богатыми, то у нас нет никаких разумных возражений против богатства. В силу торжественного законного постановления Канцлерский суд является нашим мрачным, старым опекуном, и на все, что он даст нам (если он нам что-нибудь даст), мы имеем право. Не следует отказываться от своих прав.
   - Нет, - сказала Ада, - но, может быть, лучше позабыть обо всем этом.
   - Ладно, ладно, позабудем! - воскликнул Ричард. - Предадим все это забвению. Хлопотунья смотрит на нас сочувственно - и кончено дело!
   - А вы даже и не видели сочувствующего лица Хлопотуньи, когда приписали ему такое выражение, - сказала я, выглядывая из-за ящика, в который укладывала книги Ричарда, - но она все-таки сочувствует и думает, что ничего лучшего вы сделать не можете.
   Итак, Ричард сказал, что с этим покончено, но немедленно, и без всяких новых оснований, принялся строить воздушные замки, да такие, что они могли бы затмить Великую Китайскую стену. Он уехал в прекраснейшем расположении духа. А мы с Адой приготовились очень скучать по нем и снова зажили своей тихой жизнью.
   Вскоре после приезда в Лондон мы вместе с мистером Джарндисом сделали визит миссис Джеллиби, но нам не посчастливилось застать ее дома. Она уехала куда-то на чаепитие, взяв с собой мисс Джеллиби. В том доме, куда она уехала, должно было состояться не только чаепитие, но и обильное словоизвержение и письмописание на тему о пользе культивирования кофе и одновременно - туземцев в колонии Бориобула-Гха. Все это, наверное, требовало такой усиленной работы пером и чернилами, что дочери миссис Джеллиби участие в этой процедуре никак не могло показаться праздничным развлечением.
   Миссис Джеллиби должна была бы отдать нам визит, но срок для этого истек, а она не появлялась, поэтому мы снова отправились к ней. Она была в городе, но не дома, - сразу же после первого завтрака устремилась в Майл-Энд по каким-то бориобульским делам, связанным с некиим обществом, именуемым "Восточно-Лондонским отделением отдела вспомоществования". В прошлый наш визит я не видела Пищика (его нигде не могли отыскать, и кухарка полагала, что он, должно быть, уехал куда-то в повозке мусорщика), и поэтому я теперь снова спросила о нем. Устричные раковины, из которых он строил домик, все еще валялись в коридоре, но мальчика нигде не было видно, и кухарка предположила, что он "убежал за овцами". Мы немного удивленно повторили: "За овцами?", и она объяснила:
   - Ну да, в базарные дни он иной раз провожает их далеко за город и является домой бог знает в каком виде!
   На следующее утро я сидела с опекуном у окна, а моя Ада писала письмо (конечно, Ричарду), когда нам доложили о приходе мисс Джеллиби, и вот она вошла, держа за руку Пищика, которого, видимо, попыталась привести в приличный вид, а сделала это так: втерла грязь в ямочки на его щеках и ручонках и, хорошенько смочив ему волосы, круто завила их, - намотав пряди на собственные пальцы. Вся одежда на бедном малыше была ему не по росту - либо широка, либо узка. В числе прочих разнокалиберных принадлежностей туалета на него напялили шляпу, вроде тех, какие носят епископы, и рукавички для грудного младенца. Башмаки у Пищика смахивали на сапоги пахарей, только были поменьше, а голые ножонки - густо испещренные царапинами вдоль и поперек, они напоминали сетку меридианов и параллелей на географических картах - торчали из слишком коротких клетчатых штанишек, края которых были обшиты неодинаковыми оборками: на одной штанине одного фасона, на другой - другого. Недостающие застежки на его клетчатом платьице были заменены медными пуговицами, вероятно споротыми с сюртука мистера Джеллиби, - так ярко они были начищены и так несоразмерно велики. Самые необыкновенные образцы дамского рукоделья красовались на его костюме в тех нескольких местах, где он был наспех починен, а платье самой мисс Джеллиби, как я сразу же догадалась, было заштопано той же рукой. Сама Кедди, однако, почему-то изменилась к лучшему, и мы нашли ее прехорошенькой. Она, по-видимому, сознавала, что, несмотря на все ее старания, бедный маленький Пищик выглядит каким-то чучелом, и как только вошла, взглянула сначала на него, потом на нас.
   - О господи! - проговорил опекун. - Опять восточный ветер, не иначе!
   Мы с Адой приняли девушку ласково и познакомили ее с мистером Джарндисом, после чего она села и сказала ему:
   - Привет от мамы, и она надеется, что вы извините ее, потому что она занята правкой корректуры своего проекта. Она собирается разослать пять тысяч новых циркуляров и убеждена, что вам будет интересно это узнать. Я принесла с собой циркуляр. Привет от мамы.
   И, немного насупившись, она подала циркуляр опекуну.
   - Благодарю вас, - сказал опекун. - Очень обязан миссис Джеллиби. О господи! Какой неприятный ветер!
   Мы занялись Пищиком, - сняли с него его епископскую шляпу, стали спрашивать, помнит ли он нас, и тому подобное. Сначала Пищик все закрывался рукавом, но при виде бисквитного торта осмелел, - даже не стал упираться, когда я посадила его к себе на колени, а сидел смирно и жевал торт. Вскоре мистер Джарндис ушел в свою временную Брюзжальню, а мисс Джеллиби заговорила, как всегда, отрывисто.
   - У нас, в Тейвис-Инне, все так же скверно, - начала она. - У меня - ни минуты покоя. А еще говорят об Африке! Хуже мне быть не может, будь я даже... как это называется?., "страдающим братом нашим!"
   Я попыталась сказать ей что-то в утешение.
   - Утешать меня бесполезно, мисс Саммерсон, - воскликнула она, - но все-таки благодарю вас за сочувствие. Кто-кто, а уж я-то знаю, как со мной поступают, и разубедить меня нельзя. Вас тоже не разубедишь, если с вами будут так поступать. Пищик, полезай под рояль, поиграй в диких зверей!
   - Не хочу! - отрезал Пищик.
   - Ну, погоди, неблагодарный, злой, бессердечный мальчишка! - упрекнула его мисс Джеллиби со слезами на глазах. - Никогда больше не буду стараться тебя наряжать.
   - Ладно, Кедди, я пойду! - вскричал Пищик; он, право же, был очень милый ребенок и, тронутый огорченьем сестры, немедленно полез под рояль.
   - Пожалуй, не стоит плакать из-за таких пустяков, - проговорила бедная мисс Джеллиби, как бы извиняясь, - но я прямо из сил выбилась. Сегодня до двух часов ночи надписывала адреса на новых циркулярах. Я так ненавижу все эти дела, что от одного этого у меня голова разбаливается, до того, что прямо глаза не глядят на свет божий. Посмотрите на этого несчастного малыша! Ну есть ли на свете подобное пугало!
   Пищик, к счастью, не ведающий о недостатках своего туалета, сидел на ковре за ножкой рояля и, уплетая торт, безмятежно смотрел на нас из своей берлоги.
   - Я отослала его на другой конец комнаты, - сказала мисс Джеллиби, подвигая свой стул поближе к нам, - потому что не хочу, чтобы он слышал наш разговор. Эти крошки такие понятливые! Так вот, я хотела сказать, что все у нас сейчас так плохо, что хуже некуда. Скоро папу объявят банкротом - вот мама и получит по заслугам. Она одна во всем виновата, ее и надо благодарить.
   Мы выразили надежду, что дела мистера Джеллиби не так уж плохи.
   - Надеяться бесполезно, хоть это очень мило с вашей стороны, - отозвалась мисс Джеллиби, качая головой. - Не дальше как вчера утром папа (он ужасно несчастный) сказал мне, что не в силах "выдержать эту бурю". Да и немудрено, - будь он в силах, я бы очень этому удивилась. Если лавочники присылают нам на дом всякую дрянь, какую им угодно, а служанки делают с нею все, что им угодно, а мне некогда наводить порядок в хозяйстве, да я и не умею, а маме ни до чего нет дела, так может ли папа "выдержать бурю"? Скажу прямо, будь я на месте папы, я бы сбежала.
   - Но, милая, - сказала я, улыбаясь, - не может же ваш папа бросить свою семью.
   - Хорошенькая семья, мисс Саммерсон! - отозвалась мисс Джеллиби. - Какие радости дает она ему, эта семья? Счета, грязь, ненужные траты, шум, падения с лестниц, неурядицы и неприятности - вот все, что он видит от своей семьи. В его доме все летит кувырком, всю неделю, от первого дня до последнего, как будто у нас каждый день большая стирка, только ничего не стирают!
   Мисс Джеллиби топнула ногой и вытерла слезы.
   - Мне так жаль папу, - сказала она, - и я так сержусь на маму, что слов не нахожу! Однако я больше не намерена терпеть. Не хочу быть рабой всю жизнь, не хочу выходить за мистера Куэйла. Выйти за филантропа... счастье какое, подумаешь. Только этого не хватает! - заключила бедная мисс Джеллиби.
   Признаюсь, я сама не могла не сердиться на миссис Джеллиби, когда видела и слушала эту заброшенную девушку, - ведь я знала, сколько горькой бичующей правды было в ее словах.
   - Если бы мы не подружились с вами, когда вы остановились у нас, - продолжала мисс Джеллиби, - я постеснялась бы прийти сюда сегодня, - понятно, какой нелепой я должна казаться вам обеим. Но так или иначе, я решилась прийти, и в особенности потому, что вряд ли увижу вас, когда вы опять приедете в Лондон.
   Она сказала это с таким многозначительным видом, что мы с Адой переглянулись, предвидя новые признания.
   - Да! - проговорила мисс Джеллиби, качая головой. - Вряд ли! Я знаю, что могу довериться вам обеим. Вы меня никогда не выдадите. Я стала невестой.
   - Без ведома ваших родных? - спросила я.
   - Ах, боже мой, мисс Саммерсон, - ответила она в свое оправдание немного раздраженным, но не сердитым тоном, - как же иначе? Вы знаете, что за женщина мама, а рассказывать папе я не могу - нельзя же расстраивать его еще больше.
   - А не будет он еще несчастнее, если вы выйдете замуж без его ведома и согласия, дорогая? - сказала я.
   - Нет, - проговорила мисс Джеллиби, смягчаясь. - Надеюсь, что нет. Я всячески буду стараться, чтобы ему было хорошо и уютно, когда он будет ходить ко мне в гости, а Пищика и остальных ребятишек я собираюсь по очереди брать к себе, и тогда за ними будет хоть какой-нибудь уход.
   В бедной Кедди таились большие запасы любви. Она все больше и больше смягчалась и так расплакалась над непривычной ей картиной семейного счастья, которую создала в своем воображении, что Пищик совсем растрогался в своей пещере под роялем и, повалившись навзничь, громко разревелся. Я поднесла его к сестре, которую он поцеловал, потом снова посадила к себе на колени, сказав: "Смотри - Кедди смеется" (она ради него заставила себя рассмеяться), - и только тогда он постепенно успокоился, но все же не раньше, чем мы разрешили ему потрогать нас всех по очереди за подбородок и погладить по щекам. Однако его душевное состояние еще недостаточно улучшилось для пребывания под роялем, поэтому мы поставили его на стул, чтобы он мог смотреть в окно, а мисс Джеллиби, придерживая его за ногу, продолжала изливать душу.
   - Это началось с того дня, когда вы приехали к нам, - сказала она.
   Естественно, мы спросили, как все случилось.
   - Я почувствовала себя такой неуклюжей, - ответила она, - что решила исправиться хоть в этом отношении и выучиться танцевать. Я сказала маме, что мне стыдно за себя и я должна учиться танцам. А мама только скользнула по мне своим невидящим взором, который меня так раздражает; но я все-таки твердо решила выучиться танцевать и поступила в Хореографическую академию мистера Тарвидропа на Ньюмен-стрит.
   - И там, дорогая... - начала я.
   - Да, там, - сказала Кедди, - там я обручилась с мистером Тарвидропом. Мистеров Тарвидропов двое - отец и сын. Мой мистер Тарвидроп - это сын, конечно. Жаль только, что я так плохо воспитана, - ведь мне хочется быть ему хорошей женой, потому что я его очень люблю.
   - Должна сознаться, - промолвила я, - что мне грустно слышать все это.
   - Не знаю, почему вам грустно, - сказала она с легкой тревогой, - но так или иначе, я обручилась с мистером Тарвидропом, и он меня очень любит. Пока это тайна, - даже он скрывает нашу помолвку, потому что мистер Тарвидроп-старший имеет свою долю доходов в их предприятии, и, если сообщить ему обо всем сразу, без подготовки, это, чего доброго, разобьет ему сердце или вообще как-нибудь повредит. Мистер Тарвидроп-старший - настоящий джентльмен, настоящий.
   - А жена его знает обо всем? - спросила Ада.
   - Жена мистера Тарвидропа-старшего, мисс Клейр? - переспросила мисс Джеллиби, широко раскрыв глаза. - У него нет жены. Ой вдовец.
   Тут нас прервал Пищик, - оказывается, его сестра, увлеченная разговором, сама того не замечая, то и дело дергала его за ногу, как за шнурок от звонка, и бедный мальчуган, не выдержав, уныло захныкал. Ища сочувствия, он обратился ко мне, и я, будучи только слушательницей, сама взялась придерживать его. Мисс Джеллиби, поцелуем попросив прощенья у Пищика, сказала, что дергала его не нарочно, потом продолжала рассказывать.
   - Вот как обстоят дела, - говорила она. - Но если я и пожалею, что так поступила, все равно я буду считать, что во всем виновата мама. Мы поженимся, как только будет можно, и тогда я пойду в контору к папе и скажу ему, а маме просто напишу. Мама не расстроится; для нее я только перо и чернила. Одно меня утешает, и немало, - всхлипнула Кедди, - если я выйду замуж, я никогда уже больше не услышу об Африке. Мистер Тарвидроп-младший ненавидит ее из любви ко мне, а если мистер Тарвидроп-старший и знает, что она существует, то больше он ничего о ней не знает.
   - Настоящий джентльмен - это он, не правда ли? - спросила я.
   - Да, он настоящий джентльмен, - сказала Кедди. - Он почти всюду славится своим хорошим тоном.
   - Он тоже преподает? - спросила Ада.
   - Нет, он ничего не преподает, - ответила Кедди. - Но у него замечательно хороший тон.
   Затем Кедди очень застенчиво и нерешительно сказала, что хочет сообщить нам еще кое-что, так как нам следует это знать, и она надеется, что это нас не шокирует. Она подружилась с мисс Флайт, той маленькой полоумной старушкой, с которой мы познакомились в день своего первого приезда в Лондон, и нередко заходит к ней рано утром, а там встречается со своим женихом и проводит с ним несколько минут до первого завтрака - всего несколько минут.
   - Я захожу к ней и в другие часы, - проговорила Кедди, - когда Принца у нее нет. Принцем зовут мистера Тарвидропа-младшего. Мне не нравится это имя, потому что оно похоже на собачью кличку, но ведь он не сам себя окрестил. Мистер Тарвидроп-старший назвал его Принцем в память принца-регента *. Мистер Тарвидроп-старший боготворил принца-регента за его хороший тон. Надеюсь, вы не осудите меня за эти коротенькие свидания у мисс Флайт, - ведь я впервые пошла к ней вместе с вами и люблю ее, бедняжку, совершенно бескорыстно, да и она, кажется, привязалась ко мне. Если бы вы увидели мистера Тарвидропа-младшего, я уверена, что он вам понравился бы... во всяком случае, уверена, что вы не подумали бы о нем дурно. А сейчас мне пора на урок. Я не решаюсь просить вас, мисс Саммерсон, пойти со мною, но если бы вы пожелали, - закончила Кедди, которая все время говорила серьезным, взволнованным тоном, - я была бы очень рада... очень.
   Так совпало, что мы уже условились с опекуном навестить мисс Флайт в этот самый день. Мы давно рассказали ему о том, как однажды попали к ней, и он выслушал нас с интересом, но нам все почему-то не удавалось пойти к ней снова. Я подумала, что, быть может, сумею повлиять на мисс Джеллиби и помешать ей сделать какой-нибудь опрометчивый шаг, если соглашусь быть ее поверенной, - она так хотела этого, бедняжка, - и потому решила пойти с нею и Пищиком в Хореографическую академию, чтобы затем встретиться с опекуном и Адой у мисс Флайт, - я только сегодня узнала, как ее фамилия. Но согласилась я лишь с тем условием, чтобы мисс Джеллиби и Пищик вернулись к нам обедать. Последний пункт соглашения был радостно принят ими обоими, и вот мы при помощи булавок, мыла, воды и щетки для волос привели Пищика в несколько более приличный вид, потом отправились на Ньюмен-стрит, которая была совсем близко.
   Академия помещалась в довольно грязном доме, стоявшем в каком-то закоулке, к которому вел крытый проход, и в каждом окне ее парадной лестницы красовались гипсовые бюсты. Насколько я могла судить по табличкам на входной двери, в том же доме жили учитель рисования, торговец углем (хотя места для склада тут, конечно, не могло быть) и художник-литограф. На самой большой табличке, прибитой на самом видном месте, я прочла: "Мистер Тарвидроп". Дверь в его квартиру была открыта настежь, а передняя загромождена роялем, арфой и другими музыкальными инструментами, которые были упакованы в футляры, видимо, для перевозки и при дневном свете у них был какой-то потрепанный вид. Мисс Джеллиби сказала мне, что на прошлый вечер помещение Академии было сдано - тут устроили концерт.
   Мы поднялись наверх, в квартиру мистера Тарвидропа, которая, вероятно, была очень хорошей квартирой в те времена, когда кто-то ее убирал и проветривал и когда никто не курил в ней целыми днями, и прошли в зал с верхним светом, пристроенный к конюшне извозчичьего двора. В этом зале, почти пустом и гулком, пахло, как в стойле, вдоль стен стояли тростниковые скамьи, а на стенах были нарисованы лиры, чередующиеся через одинаковые промежутки с маленькими хрустальными бра, которые были похожи на ветки и уже разроняли часть своих старомодных подвесок, как ветви деревьев роняют листья осенью. Здесь собралось несколько учениц в возрасте от тринадцати - четырнадцати лет до двадцати двух - двадцати трех, и я уже искала среди них учителя, как вдруг Кедди схватила меня за руку и представила его:
   - Мисс Саммерсон, позвольте представить вам мистера Принца Тарвидропа!
   Я сделала реверанс голубоглазому миловидному молодому человеку маленького роста, на вид совсем еще мальчику, с льняными волосами, причесанными на прямой пробор и вьющимися на концах. Под мышкой левой руки у него была крошечная скрипочка (у нас в школе такие скрипки называли "кисками"), и в той же руке он держал коротенький смычок. Его бальные туфельки были совсем крохотные, а держался он так простодушно и женственно, что не только произвел на меня приятное впечатление, но, как ни странно, внушил мне мысль, что он, должно быть, весь в мать, а мать его не слишком уважали и баловали.
   - Очень счастлив познакомиться с приятельницей мисс Джеллиби, - сказал он, отвесив мне низкий поклон. - А я уже побаивался, что мисс Джеллиби не придет, - добавил он с застенчивой нежностью, - сегодня она немного запоздала.
   - Это я виновата, сэр, я задержала ее; вы уж меня простите, - сказала я.
   - О, что вы! - проговорил он.
   - И, пожалуйста, - попросила я, - не прерывайте из-за меня ваших занятий,
   Я отошла и села на скамью между Пищиком (он тоже здесь был завсегдатаем и уже привычно забрался в уголок) и пожилой дамой сурового вида, которая пришла сюда с двумя племянницами, учившимися танцевать, и с величайшим возмущением смотрела на башмаки Пищика. Принц Тарвидроп провел пальцами по струнам своей "киски", а ученицы стали в позицию перед началом танца. В эту минуту из боковой двери вышел мистер Тарвидроп-старший во всем блеске своего хорошего тона.
   Это был тучный джентльмен средних лет с фальшивым румянцем, фальшивыми зубами, фальшивыми бакенбардами и в парике. Он носил пальто с меховым воротником, подбитое - для красоты - таким толстым слоем ваты на груди, что ей не хватало только орденской звезды или широкой голубой ленты. Телеса его были сдавлены, вдавлены, выдавлены, придавлены корсетом, насколько хватало сил терпеть. Он носил шейный платок (который завязал так туго, что глаза на лоб лезли) и так обмотал им шею, закрыв подбородок и даже уши, что, казалось, стоит этому платку развязаться, и мистер Тарвидроп весь поникнет. Он носил цилиндр огромного размера и веса, сужавшийся к полям, но сейчас держал его под мышкой и, похлопывая по нему белыми перчатками, стоял, опираясь всей тяжестью на одну ногу, высоко подняв плечи и округлив локти, - воплощение непревзойденной элегантности. Он носил тросточку, носил монокль, носил табакерку, носил перстни, носил белые манжеты, носил все, что можно было носить, но ничто в нем самом не носило отпечатка естественности; он не выглядел молодым человеком, он не выглядел пожилым человеком, он выглядел только образцом хорошего тона.
   - Папенька! У нас гостья. Знакомая мисс Джеллиби, мисс Саммерсон.
   - Польщен, - проговорил мистер Тарвидроп, - посещением мисс Саммерсон.
   Весь перетянутый, он кланялся мне с такой натугой, что я боялась, как бы у него глаза не лопнули.
   - Папенька - знаменитость, - вполголоса сказал сын, обращаясь ко мне тоном, выдававшим его трогательную веру в отца. - Папенькой восхищаются все на свете.
   - Продолжайте, Принц! Продолжайте! - произнес мистер Тарвидроп, становясь спиной к камину и снисходительно помахивая перчатками. - Продолжай, сын мой!
   Выслушав это приказание, а может быть, милостивое разрешение, сын продолжал урок. Принц Тарвидроп то играл на "киске" танцуя; то играл на рояле стоя; то слабым голоском - насколько хватало дыхания - напевал мелодию, поправляя позу ученицы; добросовестно проходил с неуспевающими все па и все фигуры танца и ни разу за все время не отдохнул. Его изысканный родитель ровно ничего не делал - только стоял спиною к камину, являя собой воплощение хорошего тона.
   - Вот так он всегда - бездельничает, - сказала пожилая дама сурового вида. - Однако, верите ли, на дверной табличке написана его фамилия!
   - Но сын носит ту же фамилию, - сказала я.
   - Он не позволил бы сыну носить никакой фамилии, если бы только мог отнять ее, - возразила пожилая дама. - Посмотрите, как его сын одет! - И правда, костюм у Принца был совсем простой, потертый, почти изношенный. - А папаша только и делает, что франтит да прихорашивается, - продолжала пожилая дама, - потому что у него, изволите видеть, "хороший тон". Я бы ему показала "тон"! Не худо бы сбавить ему его тон, вот что!
   Мне было интересно узнать о нем побольше, и я спросила:
   - Может быть, он теперь дает уроки хорошего тона?
   - Теперь! - сердито повторила пожилая дама. - Никогда он никаких уроков не давал.
   Немного подумав, я сказала, что, может быть, он когда-то был специалистом по фехтованию.
   - Да он вовсе не умеет фехтовать, сударыня, - ответила пожилая дама.
   Я посмотрела на нее с удивлением и любопытством. Пожилая дама, все более и более кипевш

Другие авторы
  • Засодимский Павел Владимирович
  • Стромилов С. И.
  • Гибянский Яков Аронович
  • Констан Бенжамен
  • Долгоруков Н. А.
  • Кельсиев Василий Иванович
  • Красницкий Александр Иванович
  • Авксентьев Николай Дмитриевич
  • Старостин Василий Григорьевич
  • Ежов Николай Михайлович
  • Другие произведения
  • Кузмин Михаил Алексеевич - Комедия о Евдокии из Гелиополя, или Обращенная куртизанка
  • Аксаков Сергей Тимофеевич - Словарь трудных для понимания слов
  • Гурштейн Арон Шефтелевич - О сборнике стихов Максима Рыльского
  • Бакунин Михаил Александрович - Протест "Альянса"
  • Помяловский Николай Герасимович - Андрей Федорыч Чебанов
  • Григорович Дмитрий Васильевич - Антон-Горемыка
  • Ожешко Элиза - Меир Эзофович
  • Волошин Максимилиан Александрович - Воспоминания о Максимилиане Волошине
  • Андреев Леонид Николаевич - Герман и Марта
  • Венгеров Семен Афанасьевич - Тургенев И. С.
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 343 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа