Главная » Книги

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Горное гнездо

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Горное гнездо


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

  

Д. Н. Мамин-Сибиряк

Горное гнездо

Роман

  

Вот приедет барин -
Барин нас рассудит...
Некрасов

  

I

  
   - Афанасья, пошли сейчас рассылку за Родионом Антонычем... Да слышишь: скорее!!.
   В подтверждение своих слов Раиса Павловна притопнула ногой и сдвинула вылезшие белые брови. Она была в утреннем дезабилье и нервно держала правую руку, в которой качался исписанный листик почтовой бумаги. Письмо застало Раису Павловну еще в постели; она любила понежиться часов до двенадцати. Но этот лоскуток исписанной бумаги заставил ее вскочить в неуказанное время с такой же быстротой, с какой электрическая искра подбрасывает спящую кошку. Первой мыслью, когда она пробежала письмо, было послать за Родионом Антонычем.
   Горничная вышла, осторожно затворив за собой дверь. В большие окна врывались пыльными полосами лучи горячего майского солнца; под письменным столом мирно похрапывала бурая легавая собака. В соседней комнате пробило девять часов. Нет, это было невыносимо!.. Раиса Павловна дернула за сонетку.
   - Ну? - крикливо спросила она появившуюся Афанасью своим сиповатым, неприятным голосом.
   - Сейчас будут-с.
   - Видно, в курятнике своем сидит?
   - Точно так-с. У них курица вторых цыплят выводит...
   Раиса Павловна сердито плюнула и торопливо зашагала по кабинету. Горничная нерешительпо продолжала оставаться в дверях.
   - Ты чего тут торчишь чучелом гороховым? - сердито оборвала ее взволнованная барыня.
   - Когда прикажете подавать одеваться?
   - Ах, да... Некогда мне... Принеси пока оренбургский платок.
   Горничная исчезла, как тень. Раиса Павловна опустилась в кресло и задумалась. Она была очень некрасива в настоящую минуту: желтое, сморщенное лицо, с мешками под глазами, неприятно выкаченные серые глаза, взбитые клочьями остатки белокурых волос на голове и брюзглая полнота, которая портила ей шею, плечи и талию. Около рта и вокруг глаз залегли тонкие морщины, которые появляются у женщин под пятьдесят лет. "Ведьма... Нет, хуже: старая баба",- думала иногда Раиса Павловна, когда смотрелась в зеркало. А между тем она когда-то была очень и очень красива, по крайней мере, мужчины находили ее такой, чему она имела самые неопровержимые доказательства. Но красивые формы и линии заплыли жиром, кожа пожелтела, глаза выцвели и поблекли; всеразрушающая рука времени беспощадно коснулась всего, оставив под этой разрушавшейся оболочкой женщину, которая, как разорившийся богач, на каждом шагу должна была испытывать коварство и черную неблагодарность самых лучших своих друзей. Может быть, это последнее обстоятельство и придало желтоватому лицу Раисы Павловны вызывающее и озлобленное выражение.
   - Оставь! - капризно проговорила Раиса Павловна, когда горничная, накинув ей на голые плечи платок, мимоходом поправила сбившуюся юбку,- Да сейчас же послать за Родионом Антонычем второго рассылку. Слышишь?
   Прошло мучительных десять минут, а Родион Антоныч все не приходил. Раиса Павловна лежала в своем кресле с полузакрытыми глазами, в сотый раз перебирая несколько фраз, которые лезли ей в голову: "Генерал Блинов честный человек... С ним едет одна особа, которая пользуется безграничным влиянием на генерала; она, кажется, настроена против вас, а в особенности против Сахарова. Осторожность и осторожность..."
   Кабинет, где теперь сидела Раиса Павловна, представлял собой высокую угловую комнату, выходившую тремя окнами на главную площадь Кукарского завода, а двумя в тенистый сад, из-за разорванной линии которого блестела полоса заводского пруда, а за ним придавленными линиями поднимались контуры грудившихся гор. Посередине комнаты стоял громадный письменный стол, заваленный книгами, планами и тысячью дорогих безделушек, беспорядочной кучей занимавших центр стола. Под ногами лежала попорченная молью медвежья шкура. Расписанный потолок и бархатные синие обои придавали комнате отпечаток роскоши, хотя и с казенной ноткой, сквозившей во всей обстановке. От этой казенной нотки Раиса Павловна, несмотря на все свои старания, никак не могла избавиться и наконец помирилась с ней. В простенках висело несколько картин хорошей работы; на внутренней стене, над широким оттоманом, помещались оленьи рога с развешанным на них оружием. Воздух был пропитан дымом хороших сигар, окурки которых валялись по окнам и на столе. Словом, это был кабинет главного управляющего Кукарских заводов, а все главные управляющие, поверенные и доверенные не любят стеснять себя обстановкой. В ожидании Родиона Антоныча Раиса Павловна в третий раз пробежала полученное письмо. Оно было из Петербурга, от Прохора Сазоныча Загнеткина, главного бухгалтера при петербургской конторе заводовладельца Лаптева. Прохор Сазоныч редко писал, но зато каждое его письмо всегда было интересно той деловой обстоятельностью, какой отличаются только люди очень практические. Даже в этом мелком и убористом почерке, каким писал Прохор Сазоныч, чувствовалась твердая рука настоящего дельца, каким он и был в действительности. Занимая довольно видный пост в конторе и пользуясь своим столичным положением, где вовремя и под рукой всегда и все можно было разведать и разузнать, Загнеткин служил Раисе Павловне самым исправным корреспондентом, извещая ее о малейших изменениях и колебаниях в служебной атмосфере. Правда, писал он неровно, с отступлениями и забеганиями вперед, постоянно боролся - и не в свою пользу - с орфографией, как большинство самоучек, но эти маленькие недостатки в "штиле" выкупались другими неоцененными достоинствами. Загнеткин для Раисы Павловны был тем же, чем для садовника служит в оранжерее термометр. Закулисная сторона всякой частной службы, в особенности заводской, представляет собой самую ожесточенную борьбу за существование, где каждый вершок вверх делается по чужим спинам. Схематически изобразить то, что, например, творилось в иерархии Кукарских заводов, можно так: представьте сеое совершенно коническую гору, на вершине которой стоит сам заводовладелец Лаптев; снизу со всех сторон бегут, лезут и ползут сотни людей, толкая и обгоняя друг друга. Чем выше, тем давка сильнее; на вершине горы, около самого заводовладельца, может поместиться всего несколько человек, и попавшим сюда счастливцам всего труднее сохранить равновесие и не скатиться под гору.
   Раиса Павловна, как жена главного управляющего Кукарских заводов, пережила и переживает все случайности своего высокого положения и поэтому умеет ценить всякую сильную руку, которая помогает ей сохранить за собой выдающуюся позицию. Такой рукой и был Прохор Сазоныч Загнеткин. Как женщина, Раиса Павловна относилась ко всему, что происходило вокруг нее и с ней самой, с большой страстностью, и в ее глазах вся путаница творящихся в заводском мире событий окрашивалась слишком ярко. Такая яркая окраска считается при научных исследованиях громадным недостатком, но на практике она приносит несомненную пользу. Может быть, этой своей особенности Раиса Павловна отчасти и была обязана тем, что, несмотря на все перевороты и пертурбации, она твердо и неизменно в течение нескольких лет сохраняла власть в своих руках. И теперь, перечитывая письмо Загнеткина, она сильно волновалась, как старый боевой конь, почуявший пороховой дым. Вот что ей писал Прохор Сазоныч:
   "Я уже писал вам, что Евгений Константиныч (заводовладелец) очень сблизился с генералом Блиновым, и не только сблизился, но даже совсем подпал под его влияние. Блинов служил профессором, юрист, человек не глупый и вместе глупый. Сами увидите, что за птица. Теперь занят проектом финансовых реформ, которые должны быть произведены на заводах. Что это за проект - пока неизвестно, но Блинову удалось убедить Евгения Константиныча отправиться нынче же на Урал, а это что-нибудь значит, и вы можете судить по этому, насколько сильно влияние генерала. Нужно сказать вам, что сам по себе Блинов, пожалуй, и не так страшен, как может показаться, но он находится под влиянием одной особы, которая, кажется, предубеждена против вас и особенно против Сахарова. Предупредите его, и пусть примет соответствующие меры к приезду Евгения Константиныча. От себя пока сказать ничего не могу об этой особе, которая теперь вертит Блиновым, но есть кой-какие обстоятельства, которые оказывают, что эта особа уже имеет сношения с Тетюевым. Значит, можно так рассуждать, что вся поездка Евгения Константиныча есть дело тетюевских рук, а может быть, заодно с ним орудуют Вершинин и Майзель, на которых никогда нельзя надеяться: продадут... Еще скажу я вам, Раиса Павловна, что вы все-таки не опасайтесь: господь милостив! А вы спросите меня о Прейне, как он? - скажу одно, что по-прежнему, как флюгер, вертится по ветру. Но все-таки, если на кого и можно, и следует надеяться, так это на Прейна: с ним Евгений Константиныч никогда не расстанется, а генерал Блинов сегодня здесь, а завтра и след простыл. Знаю, что вам интересно бы узнать, что эта за особа, которая вертит генералом,- разузнавал и пока узнал только то, что она живет с генералом в гражданском виде, очень некрасива и немолода. Постараюсь разузнать все подробнее и тогда опишу.
   Главное, нужно приготовиться к приему Евгения Константиныча, которого вы хорошо знаете, и также знаете и то, что нужно вам делать. Майзель и Вершинин не ударят лицом в грязь, а вам только остальное. Много вам будет хлопот, Раиса Павловна, но страшен сон, да милостив бог... С своей стороны буду стараться извещать вас о всем, что здесь будет делаться. Может, Евгений Константиныч и раздумает ехать на заводы, как не мог собраться съездить туда в течение двадцати лет раньше этого. А еще скажу вам, что в зимний сезон Евгений Константиныч очень были заинтересованы одной балериной и, несмотря на все старания Прейна, до сих пор ничего не могли от нее добиться, хотя это им стоило больших тысяч".
   За Родионом Антонычем был послан третий рассылка. Раиса Павловна начинала терять терпение, и у ней по лицу выступили багровые пятна. В момент, когда она совсем была готова вспылить неудержимым барским гневом, дверь в кабинет неслышно растворилась, и в нее осторожно пролез сам Родион Антоныч. Он сначала высунул в отворенную половинку дверей свою седую, обритую голову с щурившимися серыми глазками, осторожно огляделся кругом и потом уже с подавленным кряхтением ввалился всей своей упитанной тушей в кабинет.
   - Вы... что же это вы делаете со мной?! - с крикливыми нотками сдержанного гнева заговорила Раиса Павловна.
   - Я?- удивился Родион Антоныч, поправляя на себе летнее коломянковое пальто.
   - Да, вы... Я посылала за вами целых три раза, а вы сидите в своем курятнике и ничего на свете знать не хотите. Это бессовестно наконец!!.
   - Виноват, Раиса Павловна. Ведь еще десятый час на дворе.
   - Вот полюбуйтесь! - сунула под иос Родиону Антонычу рассерженная Раиса Павловна смятое письмо.- Вы только и знаете, что свой десятый час...
   - От Прохора Сазоныча-с...- в раздумье проговорил Родион Антоныч, вооружая свой мясистый нос черепаховыми очками и сначала рассматривая письмо издали.
   - Да читайте... тьфу!.. Точно старая баба с печи слезает...
   Родион Антоныч вздохнул, далеко отодвинул письмо от глаз и медленно принялся читать его, строчка за строчкой. По его оплывшему, жирному лицу трудно было угадать впечатление, какое производило на него это чтение. Он несколько раз принимался протирать очки и снова перечитывал сомнительные места. Прочитав все до конца, Родион Антоныч еще раз осмотрел письмо со всех сторон, осторожно сложил его и задумался.
   - Ну?..
   - Нужно будет с Платоном Васильичем посоветоваться...
   - Да вы сегодня, кажется, совсем с ума спятили: я буду советоваться с Платоном Васильичем... Ха-ха!.. Для этого я вас и звала сюда!.. Если хотите знать, так Платон Васильич не увидит этого письма, как своих ушей. Неужели вы не нашли ничего глупее мне посоветовать? Что такое Платон Васильич? - дурак и больше ничего... Да говорите же наконец или убирайтесь, откуда пришли! Меня больше всего сводит с ума эта особа, которая едет с генералом Блиновым. Заметили, что слово особа подчеркнуто?
   - Точно так-с.
   - Вот меня это и бесит... Прохор Сазоныч не будет даром подчеркивать слова.
   - Нет, не будет... Ох, не будет! - каким-то плаксивым голосом заговорил Родион Антоныч.- И обо мне есть: "настроены против Сахарова в особенности"... Ничего не разберу!..
   - Если бы Лаптев ехал только с генералом Блиновым да с Прейном - это все были бы пустяки, а тут замешалась особа. Кто она? Что ей за дело до нас?
   Родион Антоныч сделал кислую гримасу и только поднял кверху свои покатые, жирные плечи.
   В кабинете водворилось тяжелое молчание. В саду весело заливалась безыменная птичка; набегавший ветерок гнул пушистые верхушки сиреней и акаций, врывался в окно пахучей струей и летел дальше, поднимая на пруду легкую рябь. Солнечные лучи прихотливыми узорами играли на стенах, скользя яркими искрами по золотому багету и разливаясь мягкими световыми тонами на массивных узорах обоев. С тонким жужжанием влетела в комнату какая-то зеленая мушка, покружилась над письменным столом и поползла по руке Раисы Павловны. Та вздрогнула и очнулась от своего раздумья.
   - Ну?
   - Это Тетюев да Майзель механику подводят,- проговорил Родион Антоныч.
   - И опять глупо: этакую новость сообщил! Кто же этого не знает... ну, скажите, кто этого не знает? И Вершинину, и Майзелю, и Тетюеву, и всем давно хочется столкнуть нас с места; даже я за вас не могу поручиться в этом случае, но это - все пустяки и не в том дело. Вы мне скажите: кто эта особа, которая едет с Блиновым?
   - Не знаю.
   - Так узнайте! Ах, господи! господи! Непременно узнайте, и сегодня же!.. От этого все зависит: мы должны приготовиться. Странно, что Прохор Сазоныч не постарался разузнать о ней... Вероятно, какая-нибудь столичная выжига.
   - Вот что, Раиса Павловна,- заговорил Родион Антоныч, снимая очки,- ведь Блинов-то учился, кажется, с Прозоровым...
   - Ну?..
   - Так вот от Прозорова и можно будет узнать.
   - Ах, действительно... Как это мне не пришло в голову? Действительно, чего лучше! Так, так... Вы сейчас же, Родион Антоныч, сходите к Прозорову и стороной все разузнайте от него. Ведь Прозоров болтун, и от него все на свете можно узнать... Отлично!..
   - Нет уж, к Прозорову будет лучше вам самим сходить, Раиса Павловна...- с кислой гримасой заговорил Родион Антоныч.
   - Это почему?
   - Да так... Вы ведь знаете, что Прозоров меня ненавидит...
   - Ну, это вздор... Он и меня ненавидит, как ненавидит весь свет.
   - Все-таки вам удобнее, Раиса Павловна. Вы бываете у Прозорова, а я...
   - Ну, черт с вами, убирайтесь в свой курятник! - сердито оборвала Раиса Павловна, дергая сонетку.- Афанасья! Одеваться... да живее!.. Вы зайдите часика через два, Родион Антоныч!
   "Ох, дрянь дело",- думал Родион Антоныч, вылезая из кабинета.
   Его оплывшее лицо, блестевшее жирным загаром, теперь сморщилось в унылую улыбку, как у доктора, у которого только что умер самый надежный пациент.
  

II

  
   Через полчаса Раиса Павловна спускалась с открытой веранды в густой и тенистый господский сад, который зеленой узорчатой прорезью драпировал берег пруда. На ней теперь было надето платье из голубого альпага, отделанное дорогими кружевами; красиво собранные рюши были схвачены под горлом бирюзовой брошью. В волосах, собранных в утреннюю прическу, удачно скрывалась чужая коса, которую носила Раиса Павловна очень давно. И в костюме, и в прическе, и в манере себя держать - везде сквозила какая-то фальшивая нота, которая придавала Раисе Павловне непривлекательный вид отжившей куртизанки. Впрочем, она это знала сама, но не стеснялась своей наружностью и даже точно нарочно щеголяла эксцентричностью костюма и своими полумужскими манерами. То, что губит в общественном мнении других женщин, для Раисы Павловны не существовало. На остроумном языке Прозорова эта особенность Раисы Павловны объяснялась тем, что "подозрение да не коснется жены Цезаря". Ведь Раиса Павловна была именно такой женой Цезаря в маленьком заводском мирке, где вся и все преклонялось пред ее авторитетом, чтобы вдоволь позлословить на ее счет за глаза. Как умная женщина, Раиса Павловна все это отлично понимала и точно наслаждалась развертывавшейся пред ней картиной человеческой подлости. Ей нравилось, что те люди, которые топтали ее в грязь, в то же время заискивали и унижались перед ней, льстили и подличали наперерыв. Это было даже пикантно и приятно щекотало расшатавшиеся нервы жены Цезаря. Чтобы пройти к Прозорову, который в качестве главного инспектора заводских школ занимал один из бесчисленных флигелей господского дома, нужно было миновать ряд широких аллей, перекрещивавшихся у центральной площадки сада, где по воскресеньям играла музыка. Сад был устроен на широкую барскую ногу. Оранжереи, теплички, клумбы цветов, аллеи и узкие дорожки красиво пестрили зеленую полосу берега. В воздухе пахучей струей разливался аромат только что распустившихся левкоев и резеды. Сирень, как невеста, стояла вся залитая напухшими, налившимися почками, готовыми развернуться с часу на час. Подстриженные щеткой акации образовали живые зеленые стены, в которых там и сям уютно прятались маленькие зеленые ниши с крошечными садовыми диванчиками и чугунными круглыми столиками. Эти ниши походили на зеленые гнездышки, куда так и тянуло отдохнуть. Вообще садовник хорошо знал свое дело и на пять тысяч, которые ему ежегодно ассигновало кукарское заводоуправление специально на поддержку сада, оранжерей и теплиц, делал все, что мог сделать хороший садовник: зимой у него отлично цвели камелии, ранней весной тюльпаны и гиацинты; огурцы и свежая земляника подавались в феврале, летом сад превращался в душистый цветник. Только несколько отдельных куп из темных елей и пихт да до десятка старых кедров красноречиво свидетельствовали о том севере, где цвели эти выхоленные сирени, акации, тополи и тысячи красивых цветов, покрывавших клумбы и грядки яркой цветистой мозаикой. Растения были слабостью Раисы Павловны, и она каждый день по нескольку часов проводила в саду или лежала на своей веранде, откуда открывался широкий вид на весь сад, на заводский пруд, на деревянную раму окружавших его построек и на далекие окрестности.
   Вид на Кукарский завод и на стеснившие его со всех сторон горы из господского сада, а особенно с веранды господского дома, был замечательно хорош, как одна из лучших уральских панорам. Центр картины, точно налитое до краев полное блюдо, занимал большой заводский пруд овальной формы. Направо широкой плотиной связаны были две возвышенности; на ближайшей красовалось своей греческой колоннадой кукарское главное заводоуправление с господским домом, а на противоположной качался мохнатыми вершинами редкий сосновый гребень. Издали эти две возвышенности походили на ворота, в которые выливалась горная река Кукарка, чтобы дальше сделать колено под крутой лесистой горой, оканчивавшейся утесистым пиком с воздушной часовенкой на самом верху. Между этими возвышенностями и по берегу пруда крепкпе заводские домики выровнялись в правильные широкие улицы; между ними яркими заплатами зеленели железные крыши богатых мужиков и белели каменные дома местного купечества. Пять больших церквей красовались на самых видных местах.
   Сейчас под плотиной, где сердито бурлила бойкая Кукарка, с глухим вздрагиванием погромыхивали громадные фабрики. На первом плане дымились три доменных печи; из решетчатых железных коробок вечно тянулся черным хвостом густой дым, прорезанный снопами ярких искр и косматыми языками вырывавшегося огня. Рядом стояла черной пастью водяная лесопильня, куда, как живые, ползли со свистом и хрипеньем ряды бревен. Дальше поднимались десятки всевозможных труб и правильными рядами горбились крыши отдельных корпусов, точно броня чудовища, которое железными лапами рвало землю, оглашая воздух на далекое расстояние металлическим лязгом, подавленным визгом вертевшегося железа и сдержанным ворчанием. Рядом с этим царством огня и железа картина широкого пруда с облепившими его домиками и зеленевшего по горам леса невольно манила к себе глаз своим простором, свежестью красок и далекой воздушной перспективой.
   Флигелек Прозорова стоял в северном углу сада, куда совсем не хватало солнце. Раиса Павловна вошла в открытую дверь полусгнившей, покосившейся террасы. В первой комнате никого не было, как и в следующей за ней. Эти маленькие комнатки с выцветшими обоями и сборной мебелью показались ей сегодня особенно жалкими и мизерными: на полу оставались следы грязных ног, окна были покрыты пылью, везде царил страшный беспорядок. Откуда-то тянуло затхлой сыростью, точно из погреба. Раиса Павловна поморщилась и презрительно съежила плечи.
   "Это какая-то конюшня..." - брезгливо подумала опа, заглядывая в следующую узкую полутемную комнату.
   Она в нерешительности остановилась в дверях, когда из глубины до ее слуха долетел речитатив Мефистофеля:
  
   Красотка-то немножко устарела...
  
   - Это вы, Виталий Кузьмич, на мой счет упражняетесь? - весело спросила Раиса Павловна, переступая порог.
   Старчески-фальшивый голос смолк, и в ответ послышался тихий, с детскими нотками смех.
   - Царица Раиса! какими судьбами!..- заговорил небольшого роста худощавый господин, поднимаясь с прорванного клеенчатого дивана.
   - Здравствуйте, великий человек... на малые дела! - развязно отозвалась Раиса Павловна, протягивая руку чудаку-хозяину.- Вы тут что-то такое пели сейчас?
   - Да, да...- торопливо заговорил Прозоров, поправляя сбившийся на шее галстук.- Действительно, пел... Узрел сии голубые одежды, сию накладную косу, сие раскрашенное лицо - и запел!
   - Если все остроумие заключается у вас сегодня в местоимении сей, то это немного скучно, Виталий Кузьмич.
   - Что делать, что делать, голубушка! постарел, поглупел, выдохся... Ничто не вечно под луной!
   - Где у вас тут присесть можно? - спрашивала Раиса Павловна, напрасно отыскивая глазами стул.
   - А вот, пожалуйте на диван! Располагайтесь. Однако какими это судьбами занесло вас, царица Раиса, в мою берлогу?
   - По старой памяти, Виталий Кузьмич... Когда-то и вы писывали стишки для женщины в голубых одеждах.
   - О, помню, помню, царица Раиса! Дайте ручку поцеловать... Да, да... Когда-то, давно-давно, Виталий Прозоров не только декламировал вам чужие стихи, но и сам парил для вас. Ха-ха... Получается даже каламбур: парил и парил. Так-с... Вся жизнь состоит из таких каламбуров! Тогда, помните эту весеннюю лунную ночь... мы катались по озеру вдвоем... Как теперь вижу все: пахло сиренями, где-то заливался соловей! вы были молоды, полны сил, и судеб повинуясь закону...
  
   Ты помнишь чудное мгновенье;
   Передо мной явилась ты,
   Как мимолетное виденье,
   Как гений чистой красоты...
  
   Прозоров припал своей седевшей головой к руке Раисы Павловны, и она почувствовала, как на руку закапали крупные слезы... Ей сделалось жутко от двойного чувства: она презирала этого несчастного человека, отравившего ей жизнь, и вместе с тем в ней смутно проснулось какое-то теплое чувство к нему, вернее сказать, не к нему лично, а к тем воспоминаниям, какие были связаны с этой кудрявой и все еще красивой головой. Раиса Павловна не отнимала руки и смотрела на Прозорова большими остановившимися глазами. Это узкое лицо с козлиной бородкой и большими, темными, горячими глазами все еще было красиво какой-то беспокойной, нервной красотой, хотя кудрявые темные волосы уже давно блестели сединой, точно серебристой плесенью. Такой же плесенью был покрыт и живой, остроумный мозг Прозорова, разлагавшийся от собственной работы.
   - А теперь,- заговорил Прозоров, прерывая тяжелую паузу,- я смотрю на развалины моей Трои, которая напоминает мне о моем собственном разрушении, Да, да... Но я еще нахожу капельку поэзии:
  
   Тихо запер я двери,
   И один, без гостей,
   Пью за здравие Мери,
   Милой Мери моей...
  
   "Кабинет" Прозорова, занимавший узкую проходную комнату, что-то вроде коридора, был насквозь пропитан дымом дешевых сигар и запахом водки. Ободранный письменный стол, придвинутый к внутренней стене, был завален книгами, которые лежали здесь в самом поэтическом беспорядке. Тут же валялись листы исписанной бумаги и пустая бутылка из-под водки. В углу комнаты помещался шкаф с книгами, в другом - пустая этажерка и сломанное кресло с вышитой цветными шелками спинкой. Измятый, небрежный костюм хозяина соответствовал обстановке кабинета: летнее пальто из парусины съежилось от стирки и некрасиво суживало и без того его узкие плечи; такие же брюки, смятая сорочка и нечищенные, порыжевшие сапоги дополняли костюм. Раиса Павловна готова была пожалеть этого жалкого старика, который уже заметил это мимолетное движение, и по его худощавому лицу скользнула презрительно-нахальная улыбка, которая Раисе Павловне была особенно хорошо знакома.
   - А я зашла к вам за Лушей...- деловым тоном заговорила Раиса Павловна, испытывая маленькое смущение.
   - Знаю, знаю...- торопливо отозвался Прозоров, взбивая на голове волосы привычным жестом.- Знаю, что за делом, только не знаю, за каким...
   - Я же сказала вам.
   - Ах, да... Верую, господи, помоги моему неверию. За Лушей... Так.
   - А ведь она у вас совсем большая. Необходимо о ней позаботиться...
   - Совершенно верно!
  
   Что за комиссия, создатель,
   Быть взрослой дочери отцом!
  
   - Особенно таким отцом, каким судьба так несправедливо наградила бедную Лушу.
   - Да, но я только отрицательным образом несправедлив к моей дочери, тогда как вы своим влиянием прививаете самое положительное зло.
   - Именно?
   - Именно, набиваете ей голову тряпками и разной бабьей философией. Я, по крайней мере, не вмешиваюсь в ее жизнь и предоставляю ее самой себе: природа - лучший учитель, который никогда не ошибается...
   - И я так же рассуждала бы, если бы не любила вашей Луши.
   - Вы? Любили? Перестаньте, царица Раиса, играть в прятки; мы оба, кажется, немного устарели для таких пустяков... Мы слишком эгоисты, чтобы любить кого-нибудь, кроме себя, или, вернее сказать, если мы и любили, так любили и в других самих же себя. Так? А вы, кроме того, еще умеете ненавидеть и мстить... Впрочем, я если уважаю вас, так уважаю именно за это милое качество.
   - Благодарю. Откровенность за откровенность; бросьте этот старый хлам и лучше расскажите мне, что за человек генерал Блинов, с которым вы учились.
   - Блинов... генерал Блинов... Да, Мирон Блинов.
   Прозоров остановился и, взглянув на Раису Павловну с своей ехидной улыбкой, проговорил:
   - Так вот зачем вы пожаловали ко мне!
   - Что же из этого?
   - А для чего вам понадобился Блинов? Опять какая-нибудь мудреная комбинация в области политики...
   - Если спрашиваю, значит мне это нужно знать, а для чего нужно - дело мое. Поняли? Бабье любопытство одолело.
   - Я так спросил... Так вам, значит, нужно выправить через меня справку о Мироне Геннадьнче? Извольте... Во-первых, это очень честный человек - первая беда для вас; во-вторых, он очень умный человек - вторая беда, и, в-третьих, он, к вашему счастью, сам считает себя умным человеком. Из таких умных и честных людей можно веревки вить, хотя сноровка нужна. Впрочем, Блинов застрахован от вашей бабьей политики... Ха-ха!..
   - Я не нахожу ничего смешного в том, что Мирон Геннадьич находится под сильным влиянием одной особы, которая...
   - ...Которая безобразна, как гороховое чучело,- подхватил Прозоров удачно подброшенную реплику,- стара, как попова собака, и умна, как дьявол.
   - А вы не знаете, кто эта особа сама по себе?
   - Н-нет... Кажется, из девиц легкого чтения или из кухарок, но вообще не высокого полета. Ха-ха!.. Представьте же себе такую комбинацию: Блинов - профессор университета, стяжал себе известное имя, яко политико-эконом и светлая финансовая голова, затем, как я уже сказал вам, хороший человек во всех отношениях - и вдруг этот самый генерал Блинов, со всей своей ученостью, честностью и превосходительством, сидит под башмаком какого-то урода. Я еще понимаю такую ошибку, потому что когда-то сам имел несчастье увлечься такой женщиной, как вы. Ведь и вы меня любили когда-то, царица Раиса...
   - Я? Никогда!..
   - Немножко?
   - А вы видели эту особу, которая держит генерала под башмаком? - перебила Раиса Павловна этот откровенный вопрос.
   - Издали. Про нее можно сказать словами балаганных остряков, что издали она безобразна, а чем ближе, тем хуже. Послушайте, однако, для чего вы меня исповедуете обо всем этом?
   - А вы до сих пор не можете догадаться, что это секрет,- с улыбкой ответила Раиса Павловна,- а секретов вам, как известно, доверять нельзя.
   - Да, да... Все разболтаю: язык мой - враг мой,- согласился Прозоров с полукомическим вздохом.
   Раиса Павловна просидела в каморке Прозорова еще с полчаса, стараясь выведать у своего болтливого собеседника еще что-нибудь о таинственной особе. Прозоров в таких случаях не заставлял себя просить и принялся рассказывать такие подробности, которые даже не позаботился сколько-нибудь прикрасить для вероятности.
   - Ну, вы, кажется, уж того...- заметила Раиса Павловна, поднимаясь с места.
   - Убей меня бог, если вру!
   Чтобы придать своим рассказам оттенок действительности, Прозоров углубился в воспоминания собственной юности, когда он еще студентом занимал вместе с Блиновым крошечную каморку в 17-й линии Васильевского острова. Славное было время, хотя Блинов был один из самых тупых студентов. Решительно не подавал никаких надежд, зубрил напропалую, вообще являлся дюжинной натурой и самой жалкой посредственностью. После их дороги разошлись, а теперь Блинов - видный ученый и превосходительная особа, тогда как Прозоров заживо тонет в водке.
   - Кто же вам велит пить? - строго проговорила Раиса Павловна, стараясь не глядеть на своего собеседника.
   - Кто меня заставляет? - спросил Прозоров, запуская обе руки в свои седые кудри.
   - Да, вас...
   - Эх, царица Раиса... Зачем вы меня спрашиваете? - застонал Прозоров.- Вы ведь очень хорошо знаете всю эту историю: душа болит у Виталия Кузьмича, вот он и пьет. Думал когда-то гору своротить, а запнулся о соломинку... Знаете, у меня на днях блеснула очень хорошая теория, которую можно назвать теорией жертв. Да, да... Всякое движение вперед и во всякой сфере требует своих жертв. Это железный закон!.. Возьмите промышленность, науку, искусство - везде казовые концы, которыми мы любуемся, выкупаются целым рядом жертв. Каждая машина, каждое усовершенствование или изобретение в области техники, каждое новое открытие требует тысяч человеческих жертв, именно в лице тех тружеников, которые остаются благодаря этим благодеяниям цивилизации без куска хлеба, которых режет и дробит какое-нибудь глупейшее колесо, которые приносят в жертву своих детей с восьми лет... То же самое творится и в области искусства и науки, где каждая новая истина, всякое художественное произведение, редкие жемчужины истинной поэзии - все это выросло и созрело благодаря существованию тысяч неудачников и непризнанных гениев. И заметьте, эти жертвы не случайность, даже не несчастие, а только простой логический вывод из математически верного закона. Вот я и сопричислил себя к лику этих неудачников и непризнанных гениев: имя нам легион... Единственное утешение, которое осталось нам на долю, когда рядом генералы Блиновы процветают и блаженствуют,- есть мысль, что если бы не было нас, не было бы и действительно замечательных людей. Да-с...
   Прозоров остановился перед своей слушательницей в трагической позе, какие "выкидывают" плохие провинциальные актеры. Раиса Павловна молчала, не поднимая глаз. Последние слова Прозорова отозвались в ее сердце болезненным чувством: в них было, может быть, слишком много правды, естественным продолжением которой служила вся беспорядочная обстановка Прозоровского жилья.
   - И заметьте,- импровизировал Прозоров, начиная бегать из угла в угол,- как нас всех, таких межеумков, заедает рефлексия: мы не сделаем шагу, чтобы не оглянуться и не посмотреть на себя... И везде это проклятое я! И понятное дело! Настоящего, определенного занятия у нас нет,- вот мы и копаемся в собственной душонке да вытаскиваем оттуда разный хлам. Главное, я сознаю, что такое положение самое распоследнее дело, потому что создается скромным желанием оправить себя в глазах современников. Ха-ха!.. И сколько нас, таких артистов? Есть даже такие счастливцы, что ухитряются целую жизнь пользоваться репутацией умных людей. Благодарю бога, что я не принадлежу к их числу, по крайней мере... Выеденное яйцо - вернее, болтун - и дело с концом.
   - О чем же у вас душа болит?
   - Ах, да... Душа-то?.. А болит она, царица Раиса, о том, что я мог выполнить и не выполнил. Самое тяжелое чувство... И так во всем: в общественной деятельности, в своей профессии, особенно в личных делах. Идешь туда - и, глядишь, пришел совсем в другое место; хочешь принести человеку пользу - получается вред, любишь человека - платят ненавистью, хочешь исправиться - только глубже опускаешься... Да. А там, в глубине души, сосет этакий дьявольский червяк: ведь ты умнее других, ведь ты бы мог быть и тем-то, и тем-то, ведь и счастье себе своими руками загубил. Вот тут и приходит мат, хоть петлю на шею!
   - Я вас за что люблю? - неожиданно прервал Прозоров ход своих мыслей.- Люблю за то именно, чего мне недостает, хотя сам я этого, пожалуй, и не желал бы иметь. Ведь вы всегда меня давили и теперь давите, даже давите вот своим настоящим милостивым присутствием...
   - Я ухожу.
   - Еще одно слово! - остановил Прозоров свою гостью.- Моя песенка спета, и обо мне нечего говорить, но я хочу просить вас об одном... Исполните?
   - Не знаю, какая просьба.
   - Исполнить ее вам ничего не стоит...
   - Обещать, не зная что, по меньшей мере глупо.
   Прозоров неожиданно опустился перед Раисой Павловной на колени и, схватив ее за руку, задыхавшимся шепотом проговорил:
   - Оставьте Лушу в покое... Слышите: оставьте! Я встретился с вами в несчастную минуту и дорого заплатил за это удовольствие...
   - И я, кажется, не дешево!
   - Но моя девочка не виновата ни душой, ни телом в наших ошибках...
   - Перестаньте ломать комедию, Виталий Кузьмич,- строго заговорила Раиса Павловна, направляясь к выходу.- Достаточно того, что я люблю Лушу гораздо больше вашего и позабочусь о ней...
   - Неужели вам мало ваших приживалок, которыми вы занимаете своих гостей?! - со злостью закричал Прозоров, сжимая кулаки.- Зачем вы втягиваете мою девочку в эту помойную яму? О, господи, господи! Вам мало видеть, как ползают и пресмыкаются у ваших ног десятки подлых людей, мало их унижения и добровольного позора, вы хотите развратить еще и Лушу! Но я этого не позволю... Этого не будет!
   - Вы забываете только одно маленькое обстоятельство, Виталий Кузьмич,- сухо заметила Раиса Павловна, останавливаясь в дверях,- забываете, что Луша совсем большая девушка и может иметь свое мнение, свои собственные желания.
   Прозоров остановился, что-то подумал, махнул рукой и каким-то упавшим голосом спросил:
   - Скажите, по крайней мере, Для чего вы меня исповедовали о генерале Блинове?
   Раиса Павловна только пожала плечами и презрительно улыбнулась. Она вздохнула свободнее, когда очутилась на открытом воздухе.
   - Дурак!..- энергично проговорила она, шагая по черемуховой аллее к центральной площадке.
  

III

  
   Возвращаясь по саду домой, Раиса Павловна перебирала в уме только что слышанную болтовню Прозорова. Что такое генерал Блинов - она почти поняла, или, по крайней мере, отлично представляла себе этого человека; но относительно особы она мало вынесла из своего визита к Прозорову. Эта особа так и оставалась искомым неизвестным. Прозоров рисовал слишком густыми красками и, наверно, любую половину приврал. Раису Павловну смущало больше всего противоречие, которое вытекало из характеристики Прозорова: если эта таинственная особа стара и безобразна, то где же секрет ее влияния на Блинова, тем более что она не была даже его женой? Что-нибудь да не так, особенно если принять во внимание, что генерал, по всем отзывам, человек умный и честный... Конечно, бывают иногда случаи.
   Занятая своими мыслями, Раиса Павловна не заметила, как столкнулась носом к носу с молоденькой девушкой, которая шла навстречу с мохнатым полотенцем в руках.
   - Ах, как ты меня испугала, Луша!
   - Куда это вы ходили, Раиса Павловна? - весело спрашивала девушка, целуя Раису Павловну звонким поцелуем.
   - К вам ходила... С папенькой твоим беседовали чуть не целый час. Даже голова заболела от его болтовни... Ты что это, купалась?
   - Да...
   Девушка показала свои густые мокрые волосы, завернутые толстым узлом и прикрытые сверху пестрым бумажным платком, который был сильно надвинут на глаза, как носят заводские бабы. Под навесом платка беззаботно смеялись бойкие карие глаза, опушенные длинными ресницами; красивый с горбиком нос как-то особенно смешно морщился, когда Луша начинала смеяться. Это молодое лицо, теперь все залитое румянцем, было хорошо даже своими недостатками: маленьким лбом, неправильным овалом щек, чем-то бесхарактерным, что лежало в очерке рта. Раиса Павловна любила это лицо и теперь с особенным удовольствием осматривала девушку с ног до головы: положительно, Луша унаследовала от отца его нервную красоту. С материнской улыбкой она осматривала теперь новенькое платье Луши. Это была дорогая обновка из чечунчи, и девушка в первый раз надела ее, чтобы идти купаться. Нет, в этой девчонке есть именно то качество, которое сразу выделяет женщину из тысячи других бесцветных кукол.
   - Луша, я скажу тебе очень интересную новость...- заговорила Раиса Павловна, обнимая девушку за талию и увлекая ее за собой.- К нам едет Евгений Коистантиныч...
   - Лаптев?
   - Да. Только это пока секрет. Понимаешь?
   - Понимаю, понимаю...
   - С ним, конечно, едет Прейн, потом толпа молодежи... Превесело проведем все лето. Самый отличный случай для твоих первых триумфов!.. Да, мы им всем вскружим голову... У нас одни бюст чего стоит, плечи, шея... Да?.. Милочка, женщине так мало дано от бога на этом свете, что она своим малым должна распорядиться с величайшей осторожностью. Притом женщине ничего не прощают, особенно не прощают старости... Ведь так... а?..
   При последних словах Раиса Павловна накинулась на девушку с такими ласками, от которых та принуждена была защищаться.
   - Ах, какая ты недотрога!..- с улыбкой проговорила Раиса Павловна.- Не нужно быть слишком застенчивой. Все хорошо в меру: и застенчивость, и дерзость, и даже глупость... Ну, сознайся, ты рада, что приедет к нам Лаптев? Да?.. Ведь в семнадцать лет жить хочется, а в каком-нибудь Кукарском заводе что могла ты до сих пор видеть,- ровно ничего! Мне, старой бабе, и то иногда тошнехонько сделается, хоть сейчас же камень на шею да в воду.
   - А Лаптев долго пробудет у нас?
   - Пока ничего не знаю, но с месяц, никак не более. Как раз пробудет, одним словом, столько, что ты успеешь повеселиться до упаду, и, кто знает... Да, да!.. Говорю совершенно серьезно...
   Луша тихо засмеялась теми же детскими нотками, как смеялся отец; ровные белые зубы и ямочки на щеках придавали смеху Луши какую-то наивную прелесть, хотя карие глаза оставались серьезными и в них светилось что-то жесткое и недоверчивое.
   - Вы меня уж не за Прейна ли прочите? - проговорила Луша, делая гримасу.
   - Нет. Прейн никогда не женится. Но это ему не мешает быть еще красивым мужчиной, конечно, красивым для своих лет. Когда-то он был замечательно хорош, но теперь...
   - Мне он кажется просто отвратительным.
   - Да? А между тем от него еще недавно женщины сходили с ума... Впрочем, ты еще была совсем крошкой, когда Прейн был здесь в последний раз.
   - Все-таки я отлично его помню: зубы гнилые и смотрит так... совсем особенно. Я всегда боялась, когда он начинал смеяться.
   - Дурочка!.. Что же мы здесь шатаемся с тобой, пойдем ко мне кофе пить.
   - Я схожу переодеться сначала.
   - Вздор! Можешь у меня переодеться. Афанасья уберет тебе волосы.
   Они пошли от пруда по направлению к главному зданию господского дома. Солнце было уже высоко и подобрало ночную росу с травы и цветов. Только кой-где, под прикрытием кустов, оставались еще темно-зеленые полосы мокрой зелени, точно сейчас покрытой лаком. Из этих тенистых уголков так и обдавало свежестью, которая быстро исчезала под наплывом сгущавшегося летнего зн

Другие авторы
  • Келлерман Бернгард
  • Юшкевич Семен Соломонович
  • Булгаков Валентин Федорович
  • Трилунный Дмитрий Юрьевич
  • Сно Евгений Эдуардович
  • Грум-Гржимайло Григорий Ефимович
  • Семенов Петр Николаевич
  • Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович
  • Сумароков Панкратий Платонович
  • Сервантес Мигель Де
  • Другие произведения
  • Мамышев Николай Родионович - Мамышев Н. Р.: Биографическая справка
  • Тургенев Иван Сергеевич - Кнут
  • Бахтин М.М. - Проблемы творчества Достоевского (Часть I)
  • Добролюбов Николай Александрович - Политика
  • Якобовский Людвиг - Людвиг Якобовский: краткая справка
  • Короленко Владимир Галактионович - Легенда о царе и декабристе
  • Леонтьев Константин Николаевич - Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения
  • Ширяев Петр Алексеевич - П. А. Ширяев: краткая справка
  • Штакеншнейдер Елена Андреевна - Из письма Н. Н. Страхову
  • Ломоносов Михаил Васильевич - Слово похвальное блаженныя памяти государю императору Петру Великому
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
    Просмотров: 416 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа